Лисичка

      Рассыпчатый снег слетел с пушистых веток подмерзшей ели, искрясь в тусклых лучах зимнего солнца, маленькая белочка в посеревшей шубке стрелой пронеслась по скрипучим еловым прутьям. Достигнув небольшой наспех сколоченной кормушки, она остановилась, запаслась парой ореховых ядрышек и снова пустилась в путь, освобождая попадающиеся на пути ветки от снежного покрова.       Впервые за долгое время небо было настолько чистым, что солнцу все же удалось взглянуть на припорошенную поляну, затерявшуюся в густых лесах, с одиноким бревенчатым домом в самом ее сердце. Он был недостаточно старым для того, чтобы как следует сблизиться с окружавшими его деревьями, но и без этого дом отлично вписывался в их узкий круг, совершенно не выбиваясь из общей картины. Над простенькой металлической трубой клубился дым, из маленьких квадратных окон лился теплый свет — дом терпеливо ждал возвращения своего единственного хозяина.       По поляне вокруг дома тянулась цепочка неглубоких следов, снег тихо поскрипывал под красными ботинками с белыми снежинками по бокам. На тонких ногах-спичках они выглядели слишком большими, как и мешком висящие зимние штаны. Красная шубка, сделанная под овчину, была чуть меньше остальных вещей, но все еще довольно велика для истощенного девичьего тела, потому создавалось впечатление, что вся эта одежда вовсе не принадлежит молоденькой девушке, тщательно выискивающей опавшие ветки в снегу. Она наклонялась, собирая холодный хворост голой рукой, до неприличного растянутая шапка постоянно скатывалась на вспотевший лоб, выпуская рыжие пряди волос на лицо, но девушка не бросала своего незатейливого занятия, безустанно поправляя непослушный головной убор.       Вдруг что-то шумно хрустнуло, и девушка неспешно обернулась на звук, так и не положив последний прутик в охапку. Недалеко от нее у самого края поляны замерла лисица, ярким оранжевым пятном выделяясь среди потемневших стволов деревьев. Она уже давно наблюдала за девушкой, с хищной осторожностью пробираясь по низким сугробам, но теперь, оказавшись пойманной, застыла в ожидании того, что же предпримет хозяйка, на территорию которой ей по случайности удалось забрести.       Здесь не было ни хозяйств, ни скота, до ближайшего фермерского домика было более дня пути, потому лисам не было никакого интереса захаживать сюда, и только эта заблудившаяся особа, что с праздным любопытством и неким презрением продолжала разглядывать остолбеневшую девушку, нарушила заведенный порядок. Они обе не двигались с места, продолжая изучать друг друга на расстоянии. То ли схожий цвет, то ли отсутствие хоть какой-либо реакции заставили лису сменить настороженную позу на более спокойную сидячую, но в девушке их молчаливое переглядывание наоборот пробудило одно лишь волнение. Огненный мех, пышный лоснящийся хвост с белым пушистым кончиком — это что-то напомнило ей, от чего бывшее спокойным сердце болезненно закололо.       Она мигом вернулась в дом, бросив собранный хворост в дверях и совершенно позабыв, зачем он был ей нужен. Спешно скинув с себя верхнюю одежду и неудобные широкие штаны, оставляя на себе только вязанный свитер и домашние лосины, девушка стремительно направилась к письменному столу. Опустившись на колени перед шкафчиком, она погрузила руку в самую глубь заполненной безделушками полки и вытащила из нее переклеенную скотчем обувную коробку. Крышка, со временем переставшая держать форму, как лист бумаги слетела на пол, обнажая все то, на что уставшие глаза не хотели больше смотреть. Коробка была до верху забита письмами, отправители которых уже давно позабыли о них, и небольшими подарками: браслетами, кольцами, значками, открытками — всем тем, что в дрожащие ладони вкладывали люди, когда-то близкие разболевшемуся сердцу.       Из-под стопок пожелтевшей бумаги, исписанной разными почерками, девушка вытащила всего одну вещь, без труда умещающуюся в закрытой ладони — маленький деревянный значок в форме свернувшейся в клубок лисички, закрывшей пушистым хвостом черный нос. Лак поблескивал в желтом свете торшера, значок был такого же насыщенного оранжевого цвета, как и в тот день, когда впервые коснулся бледной ладони. Он нашептывал все те же слова, не позабытые с годами, но ставшие чуть тише: «Она будет напоминать тебе обо мне».       Ее сердце забилось быстрее, сопровождая колкой болью каждый новый удар. То, от чего она так стремительно убегала, все равно настигло ее здесь. Большим пальцем гладя лакированную лисичку, девушка на ватных ногах поднялась с пола и пересела на диван. Свободной рукой, вдруг ставшей такой неповоротливой, она подняла трубку дискового телефона. В динамике послышался гудок, а трясущиеся пальцы принялись набирать номер, забыть который она не смогла. Код, три-пять-четыре-шесть-семь. Три-пять-четыре-шесть-семь — как мантру повторяла она номер в детстве, пытаясь запомнить его, и как она жалела сейчас, что так и не выбросила его из головы.       Раздались длинные гудки - звонок прошел. Девушка сжала в ладони значок с замиранием сердца, боясь услышать родной голос впервые за долгие годы. Гудки прекратились — кто-то поднял трубку на том конце, и она задержала разошедшееся дыхание. - Алло, - послышался женский голос, искаженный телефонной связью, но все еще оставшийся узнаваемым. - Кто это? Говорите, - нетерпеливо потребовал он, и губы девушки задрожали. - Ну, говорите же, я вас слушаю. Кто это? - уже начинал напирать нарастающий голос, но внезапно он затих, оставив после себя полувздох-полувсхлип. - Лиля, это ты?.. - спросил голос с дрожью, ощущаемой даже на расстоянии. - Маленькая моя, сестричка, как же долго я ждала, что ты позвонишь, - на том конце послышались отчаянные всхлипывания. - Мы все очень скучаем по тебе, лисичка. Мы столько писем тебе написали, столько раз звонили.. - оборвавшись на полуслове, голос превратился в сдерживаемый плач, и по щекам перекошенной от подавленных рыданий девушки потекли крупные горячие слезы. - Пожалуйста, Ли.. - С кем ты там разговариваешь? - вдруг появился второй голос в динамике, мужской и тоже слишком знакомый, после чего девушка незамедлительно бросила трубку, до побелевших костяшек сжимая кусок пластика в дрожащей руке.       Но мужской голос не затихал, вытаскивая из пробуждающейся памяти вереницы пугающих слов. «Иди ко мне, не бойся,» - шептал голос в голове, пока до боли сжимающая трубку рука стучала ею по ни в чем не повинному телефону. «Ты никогда от меня не избавишься, - не унимался голос. - Ты мерзкая маленькая девчонка, сучье отродье. Почему твоя мать не сделала аборт?» Со всей силы ударив трубкой по телефону, девушка отбросила покрывшийся трещинами прибор и сползла на пол, зажимая уши руками. Она качалась из стороны в сторону, но голос не умолкал. «Открой дверь, мать твою! Открой, сука! - всплывали в голове обрывки слов-бритв, вспарывающих с трудом зажившие раны. - Я убью тебя! Как только выйдешь отсюда, убью!»       Девушка чувствовала, как возвращается знакомая черная дымка, как она тяжестью ложится на плечи, холодом обжигая затылок. Голова постепенно тяжелела, мысли заполнялись отвратительными картинами выжженных воспоминаний, как ни в чем не бывало возрождающихся сейчас. «Это все твоя вина. Ты — главная ошибка твоей семьи, огромное пятно, которого все стыдятся!» - она качалась как метроном, до крови зажимая ладонями уши в тщетной попытке заглушить воспоминание. «Поднимись. Я сказал, поднимись! Сейчас же! Делай, что говорят! - она задыхалась от слез, отчаянно борясь с накатывающими мыслями, но они были как всегда сильнее. - Что ты рыдаешь, дура? Тебя никто не услышит.»       В панике она отскочила от дивана, как забитое животное прижимаясь спиной к стене. В горле встал огромный ком, разрастающийся с каждым новым вдохом. Она рыдала как обычно без звука, ведь ее никто и раньше не слышал, а теперь слышать было попросту некому. Она сквозь слезы смотрела на пустой зеленый диван, подушки в клеточку, которые сшила сама, на теплый ковер с высоким ворсом, и отчаянно боролась, пытаясь внушить себе одну единственную мысль — здесь ее никто не тронет.       Понемногу взяв себя в руки, она отняла вспотевшие ладони от онемевших ушей. Значок, все это время не покидающий руки, намертво пристал к окровавленным пальцам, впившись в них иглой. Девушка аккуратно вынула острый предмет из ладони, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она сама когда-то причиняла себе намного больше боли, чем эта никчемная булавка, залезшая под кожу, и хоть об этом она действительно хотела бы забыть, но изрезанная как дерево в людном парке рука постоянно напоминала о пережитой боли полосами грубых вздувшихся шрамов. Кровь лениво сползала по руке, несколько капель капнуло с уха и булавки, но на лисичке не было и следа. Девушка снова скрыла ее в ладони, на этот раз в другой, понимая, что разглядывание значка ничем хорошим для нее не кончится.       С трудом поднявшись на затекших ногах, она проследовала к витринному шкафу, каждое стекло в котором было заклеено плотной черной бумагой. Когда-то давно она купила его в Икее, предвкушая, как чудесно за стеклом будет выглядеть ее библиотека, совершенно не подозревая, что однажды он превратится в глухой алтарь родительской любви. Раскрыв створки, она положила значок на полку и бегло пробежалась по стоящим в шкафу предметам, стараясь не задерживаться ни на одном из них. Вот парусник, подаренный отцом во время ее первой поездки на море, овечка, которую мама связала для нее в память о доме в ее первый длительный отъезд, деревянный снегирь — часть семейного набора из двух снегирей-родителей и двух детей, желтый пластиковый подсолнух, подаренный мамой по случаю первой ремиссии и единственное фото в доме - семейное фото: счастливый папа, счастливая мама, две рыжие дочки как две капли воды похожие друг на друга и черное пятно - выжженное сигаретой лицо последнего члена семьи, которого девушка таковым никогда не считала.       Подавив в себе накатывающую волну слез, она закрыла дверцы шкафа. Вооружившись полупустой пачкой сигарет и зажигалкой, она вышла на улицу — вот так, в домашней одежде — и села на ступени дома, закурив. Она сидела и смотрела на бескрайний лес, на ясное небо и белоснежный снег. Сбежать в Карельские леса за тысячи километров от родного дома было ее единственным спасением. Это все, что она умела делать в своей жизни — сбегать. Она уже давно никого не винила, ведь поиск виноватых ей ничем бы не помог, но до сих пор она никак не понимала, почему семья так ей и не помогла.       Она просила помощи многократно. Истерика под новый год в тринадцать, мольбы о помощи в четырнадцать после того, как ей всю ночь пришлось сидеть взаперти в ванной, пока черное пятно пыталось с угрозами выломать дверь. Прогнана со дня рождения собственного отца в пятнадцать, и даже не самим отцом - тогда она бы поняла. В шестнадцать и семнадцать все новогодние праздники она прожила в семьях своих кузин, пока в ее собственном доме поселилось все то же черное пятно. Разбитые кружки и люстра с последующим изгнанием из дома среди ночи и ночевки в гостинице в восемнадцать. А потом она просто не возвращалась.       Они всегда говорили, что в этом ее вина, что будь она покладистее и любезнее, он не относился бы к ней так. Они говорили, что нужно простить — и она простила. Раз простила. Два простила. К чему прощать на третий раз? Она прибегала в слезах за помощью, а они пожимали плечами. Она умоляла сделать хоть что-то, а они лишь молчали. У нее начались панические атаки, но психиатр — мамина подруга — тоже твердила о каком-то целительном прощении, после которого жизнь должна была измениться. Но для чего? Она не понимала, почему должна прощать человека, который раз за разом издевается над ней. Она не понимала, почему должна за что-то извиняться перед тем, кто унижал ее и выгонял из собственной квартиры. Она не понимала тогда и не поняла до сих пор, но в этом она винила одну лишь себя, ссылаясь на недостаток знаний.       Она уехала из дома и боялась кому-либо сообщать, где теперь живет. Она не хотела всю жизнь бояться, что однажды он заявится к ней, чтобы еще раз ей навредить. Она переступала через себя, являясь на семейные праздники, и каждый раз проглатывала все новые эпизоды, уничтожающие ее.       Она больше не плакала — незачем было, она больше не просила о помощи — знала, не поможет никто. Она терпела так сильно, так долго молчала, что ее собственный голос покинул ее. «Психогенный мутизм!» - с умным видом заявил семье врач, обещая, что вскоре пройдет, но минуло семь лет, а она не прекращает молчать. Она любила свою семью очень сильно, но каждая встреча в полном составе отдавалась в ее сердце нестерпимой болью, и к двадцати семи годам половина ее рыжих волос стала седой.       Она решила, что сбежит с тех пор, как поняла, что иного выхода у нее нет, и постоянно бередить едва сросшиеся раны она больше не может. Разослав письма, она просто уехала, никого ни о чем не спросив, навстречу неизвестности и вожделенному покою. Когда это было - она сама уж не помнит, но лучше ей однозначно стало. Убаюкивающая тишина нетронутой природы, редкие гости — звери, треск поленьев в печи. Это стало ее долгожданным лекарством, постепенно унимающим свербящие раны.       Любить семью на расстоянии было так же болезненно, как и вблизи. Она скучала по ним, по-настоящему скучала. По материнским объятиям, по рассказам отца о работе, по семейному уюту и вечерам за столом, когда были только они вчетвером без лишних раздражающих факторов. Но она понимала и осознавала, что ее теплые воспоминания о семье относились к раннему детству, когда ее сестра не была занята своей семьей, когда к ним не заявился садист и тиран, усевшийся на нагретое место. Она знала, что семьи, которую она помнит, уже нет и в помине, и все, что ей оставалось, это вспоминать.       Сигарета догорала в посиневшей от холода руке, задумавшись, девушка смотрела в темноту беспроглядных лесов, не замечая, что у нее появился компаньон. Лиса сидела рядом с ней, обернув хвостом черные лапки, и тоже смотрела куда-то вдаль, думая о своем. Они сидели вдвоем, провожая солнце, две ярко рыжие головы — одна с белыми прядями, другая — с белым пушком. И может быть это был не последний вечер, когда они помолчали друг с другом, может быть однажды их снова что-то сведет. Но сейчас им было достаточно понимания того, что они есть друг у друга, что все в порядке и жизнь продолжает свой ход. Еще не мало времени пройдет, сменится не одна зима, но может быть однажды они, наконец, поговорят.