worship like a dog

ты во мне — как нацисты в польше. безалаберно. беспрепятственно. безответственно. ты разносишь мне душу и сердце в клочья и уходишь, забив на последствия. ты во мне — как язычник на капище. преклоняешься. извиняешься. умоляешь. ты танцуешь поверх пожарища, воздеваешь руки, смеёшься и издеваешься.

~~~

сириус первый, вообще-то, шутит про «голубков лили и джеймса», и громче всех хохочет над этими шутками, и получает шутливые подзатыльники от лучшего друга. и вообще-то в итоге ему надо бы гордиться собственной проницательностью, улыбаться и повторять: «ну я же говорил!», но вот только совсем не хочется. не хочется от слова совсем. улыбка выходит кислее матушкиного лица на его дни рождения, слова — вялыми и совсем не довольными, а поздравления помолвленным — неискренними и выломанными из середины груди. впрочем, никто ничего не замечает. это неудивительно — поживи столько лет в семье ярых аристократов, и не такому научишься. на самом деле блэку жаль, что не замечает буквально никто. ни римус, ни джеймс, ни питер, вообще никто, хотя, казалось бы, за столько лет они должны были научиться различать его фальшивые эмоции и реальные. казалось бы, ну хоть кто-нибудь (ну хотя бы ты, поттер, ну твою мать, неужели тебя так ослепила твоя рыженькая, ты совсем ничерта не видишь?). сириусу обидно. так быстро ты забываешь дружбу, джеймс? так быстро ты выбрасываешь меня из головы? так быстро тебе становится все равно? да вы издеваетесь. джеймсу правда и дела нет — у него прекрасная невеста, дружная семья и самые лучшие друзья. у него счастья полные штаны. джеймс такой яркий, что солнцу должно быть стыдно. на его фоне сириус, конечно, мрачнее не то что тучи, мрачнее штормового фронта на балтийском море. мрачнее туманного альбиона. мрачнее мрачного. ну или ему так кажется — все со стороны видят счастливого за лучшего друга шафера, который рассыпает ослепительные красивые улыбки и убирает со лба обворожительные темные кудри. сириус напивается. серьезно так напивается, падает под стол и оттуда горланит что-то из ранних depeche mode. слово wrong* в его исполнении звучит как хриплый лай. лили, тоже очень навеселе, сползает к нему, дышит в висок дыханием с кислинкой шампанского и пытается что-то сказать, но каждый раз задыхается смехом. сириус смеется вместе с ней и сам не замечает, как по щекам у него струятся слезы. позже он спишет свое мокрое лицо на избыток алкоголя в крови, нервы и слишком сильный хохот. позже он отмахнется от такси, которое поймает римус, и пойдет домой пешком, потерявшись где-то возле пикадилли. до дома он доберется ближе к пяти утра, найдя восемь пропущенных и семь сообщений на автоответчике, на каждом из которых джеймс нервным, трезвым тоном интересуется, добрался ли он. в семь утра джеймс приедет сам, без лица и галстука, и будет громко орать на него, потому что сириус так и не ответит на сообщения и не перезвонит. потому что с вечеринки он уходит за час до конца и совершенно никакой. — лили переживала, все ли у тебя в порядке. мы решили, что у тебя опять проблемы в семье. сириус почти озлобленно всхохотнёт и поморщится от громкости этого звука, чувствуя тупую боль похмелья в висках. — нет, у меня все нормально. просто перепил и решил свалить, пока с кем-нибудь не подрался. джеймс, насупившись, просит больше так не делать. — ладно, сохатый. не буду. еще это до смерти. хоть криком кричи и бейся об стенку. джеймс был хуже крыс в сырых старых подвалах — тех можно было потравить, приложив очень-очень-очень много усилий., но избавиться от поттера под своей кожей… это невозможно. это дохлый номер. пробовали, знаем. сириус правда не видит вариантов кроме как взять столовый нож и вогнать его себе в глазницу, достать до лобной доли и четыре раза прокрутить, вытирая из памяти грязно-карие глаза, всклокоченные темные волосы и дурацкие скособоченные очки. вытирая, как разлитый чай или пыль с дальних полок. вытирая, вымывая, как грязь и весеннюю слякоть. кроме лоботомии, наверное, ничего не поможет. потому что ни алкоголь, ни другие люди, ни расстояние, ни ссоры, ни поиск минусов, ничего, ничего не срабатывало. сириус уже задыхался от этой гумозной, мерзкой любви.

~~~

— поттер, ты похож на лягушку, на тебя ни одна девчонка не взглянет! и правда — когда джеймсу было одиннадцать, он был тощим, невысоким и вечно взъерошенным, как чуть не пойманный кошкой воробей. ему совершенно не шел школьный шарф цвета свежесваренной крови, не шли пиджаки и рубашки, не шли его глупые очки. его тело было таким несуразным, что выглядеть неплохо он мог только в пижаме и одеяле, когда они ночью шатались по школе в поисках неприятностей на свои юные глупые головы., но сириус и тогда любил его. как казалось — братской, покровительской любовью, какой чуть более старшие товарищи любят младших. исходя из этой любви сириус ввязывался в перепалки со слизеринцами, с преподавателями, с однокашниками, с родителями и изрядно получал за это в ответ., но никогда не останавливался — потому что поттер всегда был свой. в тринадцать кто-то шутит над гриффиндорскими педиками и сириус переоценивает свою дружбу и жизнь. потом сириусу пятнадцать и осознание бьет его по затылку джеймсовой худой ладонью. несильно, но дохуя ощутимо. у римуса от бессонницы желтые виски и веки, и он смотрит на сириуса совершенно усталым взглядом человека, который последние полгода только готовился к экзаменам и пытался не выйти в окно. — римус… мне кажется, я влюблен. люпин даже не отрывается от учебника по физике. — ты вообще меня слушаешь? — бродяга, ты каждую неделю в кого-то влюбляешься, мне надоело. я уже не различаю всех этих девчонок между собой. — да, но… в этот раз, кажется, серьезно. люпин глубоко вздыхает и захлопывает книжку. — ну? — он смотрит укоряюще и ожидающе. — у тебя пятнадцать минут, пока мы дойдем до столовой. потом я буду есть, а потом — снова готовиться к экзамену. — но мы можем говорить и пока ты ешь. и пока мы будем идти обратно в гостиную. — можем., но я не хочу. выкладывай. сириус мнется. — о-о, — многозначительно протягивает римус. — кажется, все и правда всерьез, раз ты так стесняешься. я ее знаю? блэк кусает щеку изнутри и не знает куда деть взгляд. — гхмхк. типа того. ну да. знаешь. — ты с ней еще не разговаривал по этому поводу? — нет! — сириус не на шутку пугается. — конечно, нет.

~~~

— я люблю тебя. — я знаю, дурак, — джеймс смеется и сириусу очень хочется разбить ему лицо. — да нихуя ты не знаешь, — зло говорит он, и сбрасывает чужую руку со своего плеча. были и лучшие варианты закончить мальчишник.

~~~

— я не хочу, чтобы ты приходил на свадьбу. у сириуса внутри что-то обмякает и умирает — без крови и боли, но навсегда. — и кто будет твоим шафером? — римус. ты же понимаешь, что так всем нам будет лучше, бродяга? блэк сцепляет зубы и раскатывает губы, чтобы обнажить кривое подобие нервной улыбки. — ну конечно. было бы здорово откусить себе язык и заткнуться до конца жизни, потому что пока что все разговоры не приводили ни к чему хорошему.

~~~

и он снова пьян, он снова звонит по семь раз за ночь и несет что-то совершенно невнятное, а джеймс из последних сил старается не закричать. не на сириуса, конечно же — куда на него кричать, когда он такой? да и за что? он не виноват. никто не виноват. ну, или может, самую толику виноват джеймс. лили давно уснула, нервно убрав посуду от ужина и в третий раз за неделю пересмотрев несколько первый серий друзей. она ничего ему не сказала. и не скажет, никогда. наверное, за это джеймс ее так любит. [сириус бы ни в жизнь не стал молчать]. очень хочется курить. поттер лепит второй пластырь на бицепс и выходит на веранду. ночь нежна. к нему, и, он надеется, к блэку, который, возможно, валяется на лавочке в каком-нибудь парке на окраине или спит на тротуаре возле бара. или клуба. или где он там так надрался. скотина. джеймс зол до чертиков, и в то же время растерян. у него нет права злиться. по ощущениям сириус связал ему руки и сбросил в темзу. смирись, мол, джеймс, и опять его лающий смех, пьяные, всегда пьяные глаза и абсолютное саморазрушение. снова входящий звонок. от абсурдности происходящего все еще хочется закричать. из беспомощности джеймс берет трубку. — эй? где ты? — не з-знаю… ты… ложись спать, иди в дом… — откуда ты знаешь?.. джеймс цепляется взглядом за его бледное лицо раньше, чем сириус успевает свалить в чужую живую изгородь. догонять его, даже пьяного, сложно — сказывается хорошая координация, развитая годами игры в баскетбол и попойками в студенческом общежитии, откуда выселяли за явку в пьяном виде. от воспоминаний, как перепитый сириус лихорадочно зажевывал водку конфетами с рутбиром, становится гомерически смешно. смеяться нельзя. этот шибзик цепляется ногой за ногу и валится, как мешок с картошкой. при ударе его груди об асфальт из него сыплются смешки, хныканья и скулёж. сириус всегда был похож на собаку. скотина. — ты — мудак, — выдыхает джеймс, уперев ладони в колени и нависнув над блэком, не собирающимся вставать с земли. — поднимайся. — отвали. плаксивое, девчоночье, наигранное. господи. сириус. его имя всегда было поразительно похоже на иисус и невозможно было не замечать сходства. мученик. страдалец. джеймс его распнет и не покается. и не расстроится. потому что — заслужил. — вставай. — я тебя люблю, а ты ублюдок. наотмашь. с треском. с салютами. швырком. получи и распишись. скотина. какая же ты скотина, джеймс. глубоко вдохнув, поттер нагибается за телом друга и кое-как поднимает его, перекинув одну его руку через свое плечо. сириус тяжелее, чем выглядит, и уже почти спит — что-то несуразно бормочет и шмыгает носом. жмурится. он такой лохматый, что у него перепутались даже ресницы и брови. чудо от слова чудовище. джеймс не слышит его голоса, но по губам читает непрекращающееся: я тебя люблю. как будто ему стоп-кран сорвало и то, что он копил столько лет, теперь вытекало в слишком больших объемах, стремясь как можно быстрее покинуть тело. джеймс надеется, что эти ятебялюблю не будут паразитами, которые вожрутся в чье-нибудь горло и испортят человеку жизнь. как испортили ее сириусу. какое сильное и безвольное слово: люблю. джеймс очень хотел бы быть сукой, которая легко скажет: — ну так разлюби, но он не может. он не хочет причинять такую боль. никому. никогда. и поэтому молчит. терпит и молчит, и тащит сириуса по улице к своему дому. лили проснулась и стояла на веранде в одной ночной рубашке чуть ниже колен, обхватив себя руками в мизерной попытке согреться. рыжая челка падает на глаза и она снова кусает нижнюю губу — давит истерику, неприятные вопросы и излишнюю саркастичность. завидев джеймса и сириуса, она выдыхает. расслабляется. эванс открывает им калитку, босиком пробежав по плитке из гранита, которой выложены дорожки в саду, и легонько треплет сириуса по волосам. снова. как собаку. как шелудивого пса, который где-то носился полгода, а теперь соизволил вернуться. — он пьян? — ну еще бы. она не злится совершенно. и даже не поджимает губы. усмехается и уходит в подвал, чтобы достать из бельевого шкафа одеяло и простынь. и без того сонный сириус засыпает, прижав к себе диванную подушку и подтянув колени к груди. — зря ты позвал римуса быть шафером. зря., но как иначе. — зря, — вслух соглашается поттер. — но это лучше, чем потом соскребать чье-то лицо с паркета в церкви, потому что сириус стопроцентно взбесится. белое платье, висящее в их спальне на дверце шкафа, выглядело как флаг побежденного. как саван, в который сириус завернет свое разбитое сердце. как траур в какой-то стране мира, где на похороны носят белое. белый напоминал снег на новогодних каникулах в хоге и таблетки, которыми римус глушил свои приступы. белый напоминал о глупом свитере двенадцатилетней лили и цвете лица нюниуса, волочащегося за ней, как несуразная тощая тень летучей мыши. белое платье выглядело как всё счастье и вся печаль мира. — все будет в порядке, — лили обнимает его со спины. носом легонько касается в затылок и вдыхает — вслух не говорит, но любит запах этого шампуня и кожи. любит джеймса. и джеймс любит ее тоже. его отпускает — на время. становится проще не беспокоиться: о сириусе, о ребенке, который появится через восемь с половиной месяцев, о предстоящей публикации расследования, которое рушило планы местного бизнесмена. лили всё вокруг делала проще и лучше. рядом с ней хотелось дышать.

~~~

сириус позвонил снеггу как-то на инерции. — все еще терпеть тебя не могу, но мне кажется, у нас схожая боль. хочешь выпить? в этот момент джеймс и лили выходили из церкви и их обсыпали рисом. — хочу. снегг в своем роде даже симпатичный — тощий и нескладный, похожий на художника или музыканта с кучей амбиций и совершенно без вариантов не умереть до тридцати. он шмыгает носом, потому что уже конец октября, а он, видимо, из принципа не носит шарфа и шапки, и постоянно дергает головой, откидывая волосы со лба. сириус, который завязал свои длинные кудри в дурацкую гульку надо лбом, только глупо хмыкает, поглядывая на эти манипуляции. пьяный снегг — это забавно. — ну вот что она в нем нашла? — что он в ней нашел?.. северус глядит зло поверх своей кружки с чешским. — нет, слушай, я понимаю, почему она так нравится тебе., но они с джеймсом… — да! они совсем не пара! его развозит по столешнице вязкой теплой лужей негодования. сириус радостно подхватывает бубнеж, который заебал его за то время, что он не мог его выплеснуть. — я просто не понимаю… лили такая умная и добрая, просто ангел, а джеймс… ну не ангел. ну мягко говоря, — блэк и лыка не вяжет, но продолжает что-то пьяное бормотать в макушку снегга, вырубившегося у него коленях. в парке холодно и сумрачно. — пиздец, — говорит северус, очнувшись и внезапно очень трезво сев. — а у меня завтра защита диплома. сириус негромко смеется. — мы проебали свадьбу. — нас все равно туда не звали, — ворчит снегг. — и что? мы могли явиться туда и… ну типа, разнести ресторан. снегг на минутку мечтательно замолкает. — надо было сделать это до того, как мы нажрались. — согласен. блэк смотрит на промерзший циферблат часов: полтретьего ночи.

~~~

не бойтесь, я так запрячу своё горе в глубине сердца, я сделаю его таким далёким, таким тайным, что вам даже не придётся ему соболезновать. — ты выглядишь неприлично спокойным, — хрипло говорит римус. у него от скорби желтые виски и веки. он выглядит уже даже не как человек. — больно, да? внутри напрягается какая-то крохотная, очень тугая мышца. от сердца до гортани — как сильно натянутая струна. сириус не может из-за нее открыть рот, или даже кивнуть: чуть шевельнись и она разорвется и наружу польется то, что нельзя показывать всей этой достопочтимой публике. если сириус шевельнется, горе набросится, учуяв душок его гниющего сердца. по старой привычке блэк кусает щеку изнутри. — видел северуса? — будет удивительно, если он придет. хотя ему, безусловно, всегда шел черный цвет в одежде, — сириус выдавливает из себя неловкие, глупые слова и чувствует себя чревовещателем, запрятанным глубоко в нутро куклы. надгробие выбирали родители джеймса и со своей задачей они справились удивительно хорошо: неброский мрамор выглядел просто, но стильно. если так вообще можно говорить о надгробиях. без фотографий, без цветов — просто выбитые даты и имена. справа лили поттер 30 января 1960 — 31 октября 1981 и слева. туда сириус старался не смотреть. это могло кончиться совсем плохо. к горлу нахлынивала юдоль — такая чистая и резкая, как спирт, как свежее лезвие, только из упаковки, как январское утро, как минералка из холодильника, ледяная и кипуче-колкая, врезающаяся в нутро и нос миллионом пузырей. джеймс поттер 27 марта 1960 — 31 октября 1981

~~~