Её солнце ушло

      Громкий игривый мужской смех равномерно разливался по королевскому саду, впитывая в себя его искренние нотки, и словно делался живым, вечно цветущим организмом. Тёплый день июля благоволил радости и веселью, и даже невесть отчего появившиеся облака, чуть темные, хранящие в себе готовую вырваться наружу воду совсем скоро, дабы, наконец, одарить свежестью истосковавшиеся по влаге цветы, не могли и стараться разрушить то олицетворение умиротворения и вечного счастья, коим предстал восхитительный сад на задней стороне дворца султана.       И снова смех. На этот раз мягкий, женский, но не менее задорный, и будто бы жалоба, произнесённая настолько беспечально, что едва ли могла взаправду укорить.       Девушка с волосами цвета шоколада, глазами цвета вспаханной земли, что на солнце блестели золотом, как присыпанные драгоценной стружкой, и мужчина, чьи волосы сами, как жидкое золото, стекали нежно на сильные плечи, обрамлённые спасительной сталью настоящего воина армии султана. Своим военным костюмом и опасно висящим на бедре мечом, он, может, и обязывался внушать людям страх, только вот до безумия добрые глаза, в зелени которых любой бы нашёл своё спасение, и лёгкая улыбка напрочь стирали серьёзный образ бойца. Его не было сейчас здесь, зато был милый друг. — Как ты можешь не знать названия? Я тебе уже говорила, как ты мог забыть?       Девушка прошлась пальчиками по нежно-персикового цвета бутонам. За ее рукой, словно тень, летела длинная шелковая ткань рукава, загадочно-сиреневая, как и всё её, несомненно, дорогое летнее платье. — Прости, мне сложно запоминать эти непонятные чудные названия. Но ты же мне напомнишь?       Девушка снисходительно улыбнулась. — Тебе прощаю. Это кампсис.       Мужчина театрально высоко закинул густые брови, и так же наигранно согласно закивал, словно бы припоминает, что уже слышал это слово, и на этот раз точно запомнит его. Его подруга снова смеётся, беззастенчиво хватает его за руку и ведёт за собой дальше. — А этот? — ее аккуратный указательный пальчик направлен уже на другой цветок, похожий на предыдущий формой, только чуть менее вытянутый, и чуть более пышный с виду, благодаря выразительным лепесткам. И цвет у него был другой, желтый, как песок в пустыне под жарким солнцем.       Мужчина смотрит на спутницу виновато, совестно из-за своей забывчивости, готовый к справедливому замечанию. — Олеандр, Аслан, — в ответе её не слышно и капли обиды, в глазах и лице — лишь доброжелательное понимание.       Подруга осторожно надрывает один из торчащих цветов, и вот, в руке ее красуется недлинный стебелёк с ярко-жёлтым бутоном. Она подносит его к своему носику, блаженно вдыхает приторно-сладкий запах, тут же даёт своему другу также вдохнуть цветочный аромат. Тот разливается в улыбке, ему тоже нравится этот запах: — Вкусно.       И сразу произносит следующую фразу, услышав которую девушка тут же отворачивается, вся красная от смущения, но неописуемо счастливая: — Но ты пахнешь лучше.       Аслан смеётся и изворачивается, крутится вокруг девочки, чтобы заглянуть в ее лицо, а она все отворачивается и отворачивается, закрывая лицо волосами и ладошками. Тут воин решил воспользоваться своим запрещённым приемом: он обхватывает сзади тоненькую талию подруги и начинает беспощадно щекотать.       Девочка неистово корчится, без остановки смеётся и умоляет остановиться, иначе она рискует упасть. Уговоры действуют совсем слабо. Аслан чувствует себя победителем, но он не знает, что у девушки тоже есть свой туз в рукаве.       Она резко поворачивается лицом к своему «противнику» и так же внезапно обвивает его шею своими ручками, заставляя того наклониться, и совсем уж бесстрашно целует. Совсем невинно, она припала к его губам всего на несколько секунд, и так же быстро отстранилась, одарив ошарашенного мужчину такой непорочной, наивной улыбкой, словно уж она, право, не сделала совсем ничего такого.       Пока мужчина в полнейшем оцепенении глядит на девушку, она совсем ничего не говоря поднимает давно упавший на землю стебелёк олеандра и так же беззаботно продевает его между прядями рыжих волос подле виска, и неизвестным образом закрепляет. — Так-то лучше, — девушка неотрывно смотрит на мужчину, довольно любуясь своей работой. — Тебе так идёт! Я тебе потом сделаю целый венок из этих цветов, когда вернёшься со своего очередного похода. — Лале…       Наконец мужчина вновь овладевает собственной речью, и с особой нежностью произносит ее имя. Он молчал, не смея позволить себе что-то непристойное, но один его взгляд говорил много больше, чем было позволено в приличном обществе.       Лале бесстрашно подносит ручку к щеке мужчины, нежно гладит острую скулу, негласно давая разрешение на нечто большее, чем просто взгляд. И Аслан прекрасно считывает этот немногозначный намёк, порывисто заключает ее маленькое личико в свои большие ладони, пропуская через них в ее тело жгучие импульсы желания, раскрывающиеся бабочками в животе, мурашками на руках и слабостью в ногах. Не разрушая зрительного контакта, он сейчас так близко к ее лицу, что ближе — уже только столь желанное соприкосновение. — Лале, я… ты должна знать, что я очень давно так сильно л…       Внезапно слышатся чужие быстрые шаги, пара сразу же отстраняется друг от друга, напуганные собственным порывом и возможным раскрытием их личного, почти интимного момента каким-то бесцеремонным чужаком.       Наконец, им видятся владельцы злополучных шагов: десяток высокорослых статных мужчин в полном обмундировании искали кого-то, среди них друзья распознали только взволнованного Али-бея. Он то первым и подбежал к застывшим девушке и молодому мужчине. — Аслан, я тебя ищу. Наказали тебе явиться к султану на приём. Срочно, тебе и второму мальцу, Владу. Он уже на месте.       Он, видно, ещё хотел сказать что-то, только вот остальные солдаты уже поравнялись с ними, и, без лишних разговоров, заломили Аслану руки сзади и обезоружили, забрав меч из ножен. Лале коротко вскрикнула, сильно напугавшись, и совсем позабыв о любых нормах, нагло ударила по спине одного из нападавших. Тот озлобленно оглядел ее, но тут же безразлично отвернулся, только сильнее ухватив мужчину за плечо. «Ведите его!», — закричал один из воинов, и Аслана, словно дикое животное или бесправного слугу, поволокли в сторону замка. — Зачем же так, он бы и без этого пошёл за вами! — вскричал Али-бей почти жалостливо им вслед. Он за все время преисполнился взаправду отцовской любовью к своему ученику, коего он воспитывал по всем солдатским обычаям чуть ли не с самого детства.       Лале, совсем для неё не свойственно обозлённая такой неистовой наглостью, кричит им в спины, приказывает остановиться и перестать. На нее не обращают внимания, только Али-бей кротко разрешает следовать за ними вместе с ним. Лале не задумываясь побежала за своим другом. Ужасное предчувствие жгло внутри, и чувство это подкреплялось страхом в глазах наставника ее друзей, которого она в нем доселе не наблюдала никогда в жизни.       Что же это такое? Как они посмели так повести себя с Асланом, одним из лучших воинов армии, которого знал и уважал сам султан?       Вопросом суждено было обзавестись ответом уже сейчас, когда Лале ступила на порог комнаты своего дяди. Присутствовало внутри много мужчин, все с высокими званиями, лишь немного простых воинов. Султана Мурада нигде видно не было. Мужчины перешептывались, что-то заинтересованно тихо обсуждали и косо поглядывали на Влада и Аслана. Их поставили на колени напротив султанского трона, и ждали, видно, сами не зная, чего.       Лале ни у кого не могла разузнать, что тут собирается происходить, какую провинность совершили ее друзья, что так презрительно обошлись с ними. Вскоре мысли девушки прервались, как и любой шум в тронном зале, как раскрылись огромные двери и внутрь зашел человек, при виде которого девушка невольно громко ахнула, тут же прикрыла рот рукой и замерла в цепенеющем страхе. Мужчиной был не кто иной, как ее далекий брат Мехмед, кто однажды силой пытался принудить ее к оскверняющей близости и навсегда лишить всего света и радости в жизни.       Оглядев людей вокруг, не забыв испепеляющим острым взглядом выделить нескольких определенных личностей, в том числе саму Лале, он прошел в центр и встал сразу напротив ее друзей. Они смотрели на него без страха, с вызовом, с ненавистью, такой яркой, что была видна в зале эта неприязнь каждому. Храбрость их духа восхищала и ужасала, они совсем не боялись последствий! На лице Мехмеда обрисовалась такая преомерзительнейшая усмешка, сильно походящая на звериный оскал. Он глядел на своих давних обидчиков с ликованием, будто бы он смаковал ощущения о предстоящих событиях, о которых остальные пока могли только гадать. — Итак, если кто здесь еще не понял, султан Мурад мертв, — по залу прошлись изумленные возгласы. — Скончался от болезни сегодня утром. Я, как его единственный живой сын и наследник, по праву занимаю свое место в качестве его преемника.       «Нет», — тихонько вымолвила Лале, беспомощно обхватив себя руками, стараясь унять появившуюся непроизвольную дрожь от страха и предвещания чудовищной беды. Лица друзей не выдавали ничего, они продолжали бесстрашно смотреть монстру в лицо. — Я долго думал, чего хочу я сделать в первый день своего правления. И все политические, военные и общественные дела меркли… рядом с желанием свершить свою месть. И мое возмездие произойдет прямо сейчас. Не могу ждать больше.       У Лале закружилась голова. Все происходящее было подобно кошмарам, что она часто видела последнее время. Хотелось лечь, уснуть и проснуться в реальном, добром мире, где в садах цветут олеандры и кампсисы, в котором она была всего лишь несколько мгновений назад.       Мехмед подозвал ту самую роту новых солдат и одним взмахом руки указал на заклятых врагов. Те разделились на две группы и начали прилюдно избивать, или, вернее, забивать до смерти связанных безоружных мужчин. Лале задыхалась, но не могла издать и звука. Боялась, что вопиющим своим выкриком она пробудит еще больший гнев нового султана. Она, не отрываясь, смотрела, как ее лучших и единственных друзей ногами бьют по головам, ребрам, целой толпой, безжалостно. Даже не все советники не могли на это смотреть, смотрели себе под ноги, чтобы не видеть всю жестокость сцены. Но мальчики держались мужественно, принимали с честью всю бесчеловечную расправу над собой. Последней каплей стало появление крови, лица друзей сейчас изображали сплошное кровавое месиво, образы которых, Лале была уверенна, она никогда не сотрет из своей памяти. Она закричала: — ХВАТИТ!       И каждый обернулся, Аслан и Влад тоже. Они не знали, что она была тут. Если уж они и думали о чем-то сейчас, Лале ни за что не могла бы понять, ведь за пеленой собственных слез, она видела лишь кровь.       Мехмед нарочито самодовольно обернулся к ней, выражая одним взглядом все к ней презрение. — Не так быстро, дорогая. Я только начал, — он вновь вернул свой взгляд на акт избиения. Воины остановились сразу после крика госпожи, и только сейчас Мехмед дал им добро на продолжение. — Только не поубивайте их. Они должны остаться живыми. Страшное представление возобновилось вновь, но последняя фраза Мехмеда все же подарила Лале надежду. Надежду на то, что жестокий «урок» для ее друзей не кончится их последним вздохом.       Как же Лале ошибалась.       Искалечивания ее друзей длились бесконечно долго. Их все били и били, что в итоге каждый сейчас обездвижено лежал на мраморном полу в собственной крови. Как куски мяса, с какой-то стати обернутые в дорогие одежды. Главное не приглядываться. — Хватит, — приказал Мехмед и воины сразу остановились. — Поднимите мне на колени сначала этого.       Он показал на Влада. Воины безэмоционально поставили еле живого мужчину на колени, он не мог стоять на них сам, и им приходилось держать его, чтобы тот не повалился старой тряпичной куколкой вновь на пол. В нем, с виду, и крупицы жизни не осталось, но вот он с трудом разлепил собственные глаза, смотрел на Мехмеда, но совершенно потерянно, будто не видел. — Уяснил ли ты мой первый урок тебе, мерзавец? — Мехмед подобрался к нему ближе, пренебрежительно ухватил за подбородок, хлестанул по щеке, не терпя долгого ожидания ответа. — Я тебя спрашиваю, раб. Не смей молчать, когда султан задает вопросы.       «Пожалуйста, ответь! Ответь, Влад!», — Лале молила небеса ослабить его гордость хотя бы на одно мгновение. Будто услышав ее молитвы, Влад медленно кивает султану, и потом так же медленно, обреченно выдавливает из себя позорное: — Да.       Довольный султан выпускает лицо Влада из рук, нарочито неприязненно вытирая пальцы об платок, словно оттирая их от соприкосновения с грязью. — Я бы с удовольствием убил тебя собственными руками, только вот повезло тебе, — Лале облегченно выдохнула, все это время совсем не дыша. — На тебя у меня другие планы. В отличие от этого рыжего беса.       Мехмед взмахом руки приказал отвести Влада в сторону и приставить к его ногам уже Аслана. Он выглядел ничуть не лучше друга, даже хуже. Самое большее, что напугало ее, это неестественно пугающе вывернутая его правая рука в локте. Султан разглядывает мужчину взглядом победителя, которого одарили новой наградой, и теперь он мыслит, что же ему с ней делать. Его глаза останавливаются на желтом цветочке в рыжих волосах, который стойко стерпел расправу над своим хозяином и не покинул его. Брезгливо выдрав цветок из волос, Мехмед с интересом покрутил стебелек в пальцах и, пренебрежительно фыркнув, безынтересно откинул ненужный мусор в сторону. — Цветы созданы, чтобы быть вырванными, верно? Даже самые красивые, они всегда увядают, это их судьба. Так и солнцу суждено уйти, когда на сцену выходит луна. Так и простому рабу пора поплатиться за дерзость в сторону хозяина, и хоть он мог быть счастлив какое-то время, оно никогда не будет длиться вечно. Вот и твое время увянуть пришло.       Мехмед тут обратился ко всем: — Не думайте, что я столь безжалостен, прошу. Если бы был я таковым, за то преступление, что эти изгои учинили надо мной, я был бы счастлив убить каждого и смотреть в их умоляющие о пощаде глаза. Но нет. Я готов показать всем вам, что я милостив, и в доказательство мною было решено, что за вольность всех поплатится лишь один.       Люди присутствующие зашептались, совсем не готовые к казни. Влад громко захрипел что-то неразборчивое, может даже на другом языке, из последних сил стал корчиться, пытаться подняться, вырываться, но его держали крепкие и здоровые мужчины. И тягаться с ними было более чем бесполезно. Мехмеду поднесли искривленный клинок, поблескивающий от лучей, доносившихся с окон. Только султану наскучило любоваться своим оружием, и он сделал маленький шаг к своему возмездию, на всю залу раздался истошный, душераздирающий крик, от коего каждый из присутствующих в страхе вздрогнул.       Лале расталкивала мешающие тела наблюдавших со всем рвением, вырвалась вперед в самый центр к друзьям, только сейчас воины схватили беснующуюся девушку, очумевшую, как в припадке, кричащую во весь голос и пытающуюся безуспешно вырваться из стальных рук. — Умоляю тебя, Мехмед, всей душой умоляю, пощади его! Я все сделаю, все, что захочешь, только оставь в живых. Прошу, пожалуйста! — она не видела ничего, лишь кричала и кричала, без умолку, в мольбах, не в силах успокоиться. Она так извивалась, силясь выбраться из лап ее держащих, что взаправду как впала в горячку. Все ждали, когда же она успокоиться, и наконец, голос стих и тело размякло. — Не убивай.       Аслан смотрел на нее, стараясь разглядеть, хоть это было и непросто. Кажется, один его глаз совсем перестал видеть. Мужчина хоть и мог разглядеть лишь очертания хрупкого тела в том самом богатом летнем сиреневом платье, он знал, что она его видит хорошо. Поэтому он был обязан успокоить ее, хотя бы немного. Он улыбнулся лишь самым краешком губ ради своей любимой, и одними губами сказал то, что Лале так сильно хотелось услышать уже много лет: — Я люблю тебя, Лале.       И речь шла не о дружеской любви. — Дорогая Лале, — вытерпев стойко столь жуткую сцену, Мехмед четко отчеканивал каждое слово, наслаждаясь их вкусом, — нужно было думать много-много раньше. Не люблю, когда дамы плачут, но по-другому никак вы урок не усвоите. Можешь закрыть глаза, конечно, но лучше смотри. Смотри, к чему привело твое упрямство.       Без лишних слов и томлений, султан вонзил в грудь Аслана свой клинок и для пущего впечатления провернул лезвие внутри, наслаждаясь, как болезненно корчится лицо мужчины с каждым новым движением.       Лале не могла больше кричать, не было сил. Слезы лились по ее щекам непрерывно, горько. Что-то в ней умирало сейчас в эту минуту, когда Аслан находился на самом пороге жизни и смерти, отдавая этому миру свои последние тяжелые вздохи. Лале слышит голос Влада, надтреснутый, и словно бы неживой: — Не смотри, Лале!       Но она не могла отвернуться. Мехмед вытащил свой меч из тела мужчины. Солдаты, державшие Аслана, отошли, и тело безжизненно свалилось на пол. По мраморной плитке геометрическим узором расплывалась бурая кровь.       Видимо, султан разрешил свидетелям расходиться, раз в какой-то момент в зале остались лишь Лале и полуживой Влад. Он дополз до нее и без слов обнял, он уткнулся лицом ей в плечо, и она почувствовала, как ткань на том месте намокла. Он тоже плакал. Они так долго сидели вместе, отдаваясь эмоциям, в обнимку, не веря собственной утрате до последнего, хотя вот она, была всего в нескольких метрах от них. Не сразу они отважились подойти к телу. Влад с трудом смог подняться, Лале придерживала его, а он поддерживал ее. С каждым шагом навстречу становилось все дурнее обоим. Однако как они склонились над Асланом, им даже совсем немного, но стало легче. Он выглядел таким умиротворенным, словно спал. Лале могла поклясться чем угодно, что он даже дышал, и она видела, как еле-еле поднимается и опускается его грудь. Но нет, это была лишь иллюзия. Влад взял руку друга в свои и приложил к своему лбу, чуть слышно проговаривая: — Я это так просто не оставлю, Аслан. Он заплатит, он за все заплатит. Всю жизнь свою я буду помнить тебя, брат, и буду идти в бой с твоим именем на устах, во славу твою и во имя твое.       Он поцеловал лоб мертвого и поднялся, чтобы дать подруге побыть последний миг наедине с любимым сердцу. Лале так много хотелось сказать Аслану, неисчислимо много, только вот говорить, по ее мнению, уже не было проку. Был ли смысл, зная, что теперь он никогда не услышит это на самом деле, не ответит своей веселой улыбкой и не заключит в свои теплые, защищающие от всего зла в мире, объятия.       Перед глазами плыли все воспоминания, часы, года, проведенные вместе, все детство. Ни одно хорошее воспоминание не обходилось без ее лучшего друга, и что теперь? Теперь все они омрачились одной только мыслью. Что его больше нет. И что в этом есть доля ее вины. Влад будет говорить ей, что это совсем не так, но Лале все решила для себя уже там, в тот злополучный день. Виновата она, и с ней эта вина останется до конца ее жизни.       У Лале больше нет солнца, его у нее забрали. Отныне и до конца лишь тьма. Изредка ее могли осветить звезды, но солнце больше не появлялось никогда.