У Сигира холодные пальцы.

***

       У Сигира холодные пальцы.        Донкадо это понял ещё в тот знаменательный день, когда они, неожиданно даже для себя, стали вместе заниматься подготовкой к экзаменам. По полётам. Нориэль до сих пор помнит безумный, и совершенно небезопасный, но зато, на удивление, абсурдно эффективный, способ обучения.        Именно тогда, он чувственно ощутил его невесомые прикосновения: отдающие приятной прохладой, мимолетные, слегка холодно ласкающие кожу. Это был не тот холод от которого поскорее хотелось мерзливо отстраниться, наоборот, появлялось неосознанное желание робко прильнуть поближе, насладиться этому притягательному чувству, забыться на мгновение.        На самом деле, первые впечатления потомка Эраста о Форе, об этом крылатом парне, изящно одетый в монохромную форму, с смоляными, необычно переливающимися на солнце, прядами, слегка небрежно спадающие на светло-янтарные глаза, глядящие с непроглядным упрёком, — были не самыми лучшими. Из-за чего он надёжно отметил для себя, что стоит поменьше с ним пересекаться. Но после некоторого времени, проведённого вместе, всё пошло как-то слишком невероятно быстро, беспримерно и непредсказуемо.        Всё закружилось так, что он даже и не заметил, как всё дошло до откровений и поцелуя.

***

       Нориэль никогда не ждал от жизни чего-либо завораживающего или сверхъестественного. Он считал себя простым, всего лишь обычным и ничем не примечательным человеком, а какой человек — такая и, у него, судьба.        Он всегда всевозможно старался избегать опасные стычки с хулиганами, жаждующие самоутвердиться за его счёт, — чьих постоянной жертвой уже успел стать. Лёгкие, но болезненные, побои или ссадины, и редкие розоватые шрамы, едкие цепляющие, за душу, обзывательства постепенно превращались в обыкновенную обыденность. Поэтому, когда Альфия, в очередной раз, заботливо обрабатывала рваную рану, и осторожно заклеивала пластерем, одновременно недовольно, но с своеобразной любовью, причитая ему о том, что стоит проворнее предпринять какие-нибудь действия, чтобы закончить эти вечные издевательства — Нориэль просто равнодушно отмахивается, неловко улыбаясь и быстро переводит тему разговора.        Он покорно пропускал мимо ушей колкие насмешки сверстников, которые уже вовсю совершенствовались в собственных способностях, пока, в это же время, он даже не мог в точности определить чем владеет. Поэтому стыдливо прикрывался, что умеет управлять растениями, — лишь бы как-то выкрутиться, пока перед глазами бессознательно маячили надоедливые воспоминания о позорных неудачах и несчастных цветах, которые он, из-за абсолютного неумения, благополучно сжёг.        Просто бросить бессмысленные попытки было намного легче, чем тщетно пытаться, сломя голову, выжать из себя достойное заклинание. Да и впрочем, ради чего стоит так сильно стараться и пыхтеть? Чтобы единожды доказать заносчивым окружающим то, что ты тоже не промах и дойти до их, хоть и невысокого, но точно далёкого, уровня? Нет, это явно не стоит тех потерянных сил и драгоценного времени, которые он неизбежно терял, пока напрасно пытался развить способность.        Так он думал, думал до тех пор пока в его руках не оказался аккуратно сложенный, перевязанный тонкой лентой, конверт из чуть пожелтевшей бумаги, с кроваво-алой печатью посередине, и броской размашистой надписью сверху: «сыну Эраста Донкадо». Конверт-приглашение в величайшую знаменитую Академию по эволюционированию своих индивидуальных способностей, куда не зовут кого попало. Сказать, что его переполняли невероятная куча сильных, не исключая противоречивых, эмоций, чувств и ощущений одновременно, значит ничего не сказать. Многозначительный и неожиданный поворот в жизни, который изменил всё, — это было то о чём ранее он мог всего лишь грезить.        Легко разрушить все его заоблачные мечты и вернуть с небес на землю помогли пара ядовито-язвительных фразочек, намеренно брошенные Сигиром, и больно трогающие за душу.

«Тебе тут не место.»

       Тогда, Нори, затаив неказистую обиду, твёрдо подумал, что они никогда не сойдутся, но, даже здесь, ошибся, — сошлись всё же. Удивительно, странно, неожиданно, но сошлись.        У Форе, же, были совершенно другие мысли, на этот счёт. По-началу, он довольно продолжительное время черство копался в себе, безустанно пытаясь понять, что чувствует к Нориэлю, к этому прелестно белокурому, забавно неуклюжему, но действительно необыкновенно выносливому, миловидному юноше. С бесподобно завораживающим лучистым взглядом небесно-лазурных глаз. С беззаботным, звонким смехом, и шелковистым умиротворяющим голосом.        Стоило одному неуловимому воспоминанию, связанную с ним, незаметно всплыть в голове, ранее невозмутимое сердце предательски впадает в лёгкий влюбленный трепет. Сигир отчаянно не хотел признавать бушующие тёплые чувства, где-то внутри, чем-то большим, чем просто «кратковременная симпатия», но неистово игнорировать столь явные признаки было тоже глупо. Ничего больше, он просто нуждался в нём.        Безнадежно нуждался. Нуждался в его искренней, ясной, как первые утренние лучи солнца, улыбке; в его греющих маленьких ладонях; в его неряшливых пестрых лентах, вплетеннные в нежно-шафранновые пушистые пряди: Нориэль являлся чем-то особенным для него.        С самых малых лет, с самого раннего детства, Форе окружало минимум любви и заботы, в котором он так нуждался. Единственный и, пожалуй, самый действенный метод получить частицу желанного внимания — заслужить: работая над собой, не покладая рук, занимаясь непрерывными тренировками, и упорно трудится над развитием способностей. Ни одна его ошибка, ни один случайный промах не проскальзывали мимо пристального наблюдения матери.        Наилучшим способом восстановить стремительно убывающие силы, исчезнуть на время из-под следящего надзора, просто перевести дух — сбежать из дома. Сигир старался не злоупотреблять этим, но, вскоре, всё же не справился, и подобное непослушание вошло в привычку. И кто бы мог подумать, что в один из таких разов, он столкнётся с тем, который оставил вечный след в памяти.        Увидев Донкадо впервые, Форе отметил его лишь как назойливый некто, мешающий его планам. Но это был именно тот, который впервые неподельно и чистосердечно лучезарно улыбнулся ему, без всякой причины, ни за какие заслуги. А неизысканная, примитивная, простая ромашка, что он ему вручил стала столь важным напоминание о нём, о милом незнакомце, взглянувший, на него, как на человека.

***

       У Сигира холодные пальцы. Он мягко поглаживает ими чужую щеку, и плавно заправляет упавшую золотую прядь за ухо, несильно притянув к себе. Всё произошло за секундный миг так, что, расслабленый от спокойной миротворной обстановки — Нориэль, ощутимо вздрогнул, когда Форе накрыл его губы своими.        Кажется, они скромно обсуждали что-то мирское, а если быть точнее — Сигир робко пересказывал размытые детские воспоминания, об их самой-самой первой встрече, а Донкадо чутко слушал, поглядывая то на мрачное ночное небо, усыпанное хаотичной россыпью звёзд, то на, держащий в руке, мелкий цветок, который, по словам крылатого, являлся важной частью тех воспоминаний.        Они сидели на неизвестном балконе, слегка неудобно устроившись, совсем рядом к друг другу. Отдалённое пение ночных сверчков и редкое чириканье птиц немного заглушали голос Сигира. Где-то вдалеке доносится тихое убаюкивающее журчание течения реки. Бледные, но удивительно ясные, лунные лучи беспорядочно падают на неё, создавая сверкающие блики на воде. Нориэль мельком наблюдает за ними сверху, чуть болтая ногами в воздухе, всё также вслушываясь в рассказ Форе.        Безмятежная идиллическая атмосфера заметно повлияла на Сигира, и он сам не особо отдавал себе отчёта в действиях, — не знал, что на него нашло, как непроизвольно потянулся к его предмету воздыхания.        Нежные поглаживания по, покрытой румянцем, щеке и приятное ощущение дурманящих губ Форе, на своих, непринуждённо заставили Нориэля медленно растаять. Раняя непредвиденная растерянность плавно сменилась лёгкой сладостной истомой, и он уже невольно пробует неуверенно отвечать, осторожно запустив тонкие пальцы в чужие тёмные волосы, путаясь в густых прядях. Аккуратно расправив крыло, Сигир, ласково приобнимает его, крепко прижимая его к себе, и податливо сминая мягкие губы. Белоснежные пушистые перья слегка щекочут бархатную кожу, и Донкадо чуть жмурится, пропустив тихий вздох сквозь поцелуй.        Если так предположить, то всё могло обернуться по-другому, если бы, после продолжительной очередной подготовки к экзамену, — уставший Сигир внезапно не застал, занимающиеся стрельбой, Нориэля и Шемрана, — один из учеников Академии, с необыкновенно эксцентричной внешностью, — находящиеся на неприлично близкой дистанции от друг друга.        Что-то грубо треснуло тогда у него внутри. Смешанные эмоции необъяснимой злости и приторно-горькой печали тягостно растеклось, нещадно накрывая. Тогда, он, отчаянно сжав кулаки, хладнокровно развернулся и ушёл прочь, не желая лицезреть ту картину. Пытаясь подавить собравшиеся сгустки неприятных чувств, Сигир инстинктивно прокручивал, у себя в голове, эту ситуацию, но он прервался, уловив обрывистый отклик Нориэля, стремительно следующего за ним.        Форе сам не понимал почему так отвратительно почувствовал себя, в тот момент. У него так и не хватило сил признать, что ощутил ничтожный страх. Страх, что одного, из немногих людей, — человека, дающий повод наслаждаться мимолетными мгновениями, отберут на его же глазах, и он останется один, больше не ощутив те необычные тёплые расслабляющие чувства.        Ведь, пока Нориэль считал себя простым, Сигир видел в нём своё спасение.        Невесомо проведя пальцами по волосам Форе, Нори неохотно отстранился, утомленно переводя дыхание. Сигир приоткрывает глаза, смутно глядит на того, неразборчиво прошептав что-то нечленоразделенное, плохо слышное. А Донкадо, про себя, отмечает в мыслях, что он выглядит ещё красивее на фоне завараживающего звёздного неба.        Сделав пару глотков воздуха, Форе вновь мягко прильнул к губам Нориэля, неторопливо переместив руки на его талию. Но на этот раз, последний лишь кротко обнимает того за шею, сладостно опустив веки.        В ту ночь, луна сияла особенно прекрасно.