краденое солнце

Ричард Сапогов стоит на коленях и головы поднять не смеет, вздрагивая от каждого шага к нему. Волосы его взъерошенные и спутанные торчат в разные стороны, а по почти белым губам бегут и капают на ледяной кафель алые ручейки. И Ричард Сапогов всё ещё не позволяет себе плакать, не позволяет себе никаких эмоций по этому поводу — с трудом хватает грудью воздух, давится собственной кровью, пытается унять дрожь во всём теле, но продолжает смиренно ждать. Он подскакивает на месте, когда шаги останавливаются резко за пару метров от него — Юра-журналист восхищённо замирает, искажая лицо в холодной улыбке. Потому что Ричард — всё ещё солнце; солнце опаляющее и недосягаемое прежде, и жадно собравшее в себе все тусклые краски здания 9 канала лишь для него теперь. — Я спасу этот город, Ричи, — обещает журналист, будучи не в состоянии отвести от Сапогова взгляд. Но сейчас он не может запретить себе этого; и никто не сможет запретить ему упивается собственной победой до полной потери рассудка. Теперь он может позволить себе наслаждаться тем, как тускнеет ненаглядное солнце у него в ногах, а над Катамарановском наступают вечные сумерки. Он может дотронуться до него, может запустить руки в волосы, может сделать пересечение их взглядов не робкой случайностью, а своей личной прихотью, которую обязаны исполнить, может небрежно провести пальцами по щекам, почти физически ощущая каждую выцветшую веснушку. И от всех этих мыслей бросает в жар и пьянит лишь сильнее. Теперь он может позволить себе украсть у всего мира желанный источник тепла и света, которым грезил многие месяца где-то в сонном дурмане, когда задрёмывал нехотя, устроившись головой на краешке стола. Ричард Сапогов — его странная зависимость, его солнце, его приз. Юра полностью уверен в том, что забрать его у всех остальных — эгоистично, но всем великим героям присущ эгоизм. Журналист кривит губы. — Ты с-сумасшедший, — почти шёпотом на чистейшем русском выдаёт Ричард на рваном выдохе, так и не поднимая головы. Так тихо-тихо — даже не услышишь, если не захочешь. А Юра слышит всё, включая то, как срывается и подрагивает голос Сапогова. Юра слышит всё, и потому кривит губы в гадкой усмешке. — Нет, Ричард, — абсолютно спокойно произносит журналист, делая пару быстрых шагов вперёд и беззвучно усмехаясь от одной лишь мысли о том, что Сапогов сжимается лишь сильнее. Сладостный привкус победы до отказа забивает его лёгкие — Ричард больше не недосягаемое солнце; Юра больше не намерен быть в тени. — Я герой. — Герои отныне те, кто не боится обезглавить очередную пустышку. Оглядись, Ричи, — Грачевич наклоняется к нему, явно ожидая, что тот наконец поднимет голову, но Сапогов и двинуться не смеет. — Здесь осталась лишь кровь, грязь и люди, пытающиеся ужиться со своими скорбями и страхами. Я дал им единственный вариант жизни, который они заслуживают. И теперь могу по праву считать себя героем. Всё тело Ричарда Сапогова пробивает дрожь от ледяного касания, от бесцеремонно запущенных в его волосы ледяных пальцев, от невидимой холодной усмешки. Юрий грубым жестом заставляет его поднять голову, рывком вскидывая её за подбородок. Глаза у Ричарда запуганные, опухшие и с тёмными синяками под ними, но всё ещё ясные изумрудно-зелёные — журналист пренебрежительно фыркает и кривится. Он никогда не сможет признать себе, что всё ещё до глубины души восхищается Сапоговым, даже когда тот рвано дышит, пачкает дрожащие руки в крови и опускается перед ним на колени, боясь поднять голову. — I h-hate you, — шипит Ричард, ведь на большее его связок не хватает, а голос дрожит предательски. Юра ухмыляется холодно. Когда на рассвете его люди отсекают Ричарду Сапогову голову, восход окрашивается алыми реками — у Юры-журналиста ничего не надламывается, не рушатся мраморные мосты в подсознании, не трескается стеклянный купол. Он тянет холодную улыбку и закатывает рукава, понимая, что долгожданная точка невозврата достигнута. Своим людям он через плечо приказывает найти и привести к нему Татьяну Восьмиглазову — слишком велик соблазн собственноручно лишить свою вторую и последнюю любовь головы.