возвращусь, но не почувствую.

      — Нур, — мурлычет Рустам как-то слишком утробно. пальцы по шее скользят, а носом по щеке так нежно проводит, — Нурик. я люблю тебя, — произносит Руст на выдохе, и чувствует печальный взгляд куда-то в плечо. а «Нурик», кажется, так устал, что не слышит его.       только от него имя Нурлан приобретало другое значение. такое наивное, красивое. новое. потому что только он мог произносить его с такой любовью, которую мог вкладывать только он. часто, когда он говорил с Нурланом так было практически в любом предложении. в любом слове. в любой букве. потому что Рустам всегда искренен.       — я тоже. — говорит Сабуров, и обнимает, стараясь приободрить и улыбнуться.       в голове слишком плотный туман, кричащий о том, что стоит что-то изменить. изменить, потому что дальше так быть уже не может. Нурлан потерял надежду, что аки подлая гадюка выскользнула и не дала никаких шансов.       иногда он хотел, чтобы все просто вернулось куда-то, где Нурлан не был в сомнениях. чтобы без доли чего-то плохого сказать, что Рустам самый лучший. ведь так и есть. сомневался же, но знал, что это беспочвенно. абсолютно и вне сомнений.       он всё равно будет любить Рустама. его Рустама. такого нежного всегда, романтичного. Рустама с такой по-детски радостной улыбкой, с сияющими вечно глазами. невозможно не любить.       он помнил, как говорил, что любит. каждый раз. и каждый раз вкладывал в это всё. старался. как и Рустам. потому что соответствовать ему, чтобы быть рядом, — этого, наверно, мало. он слишком добр, по-хорошему наивен и любим. и когда говорил — Нурлан не соврал. если бы сейчас сказал — тоже не соврал бы.       он ведь тоже любил и ценил любовь Руста, но иногда самые важные детали начинали рушиться, потому что он сомневался. доски трещали, держались неустойчиво. и сомнение радовалось. потому что пробиралось в самую подкорку сознания, когда способно было порушить хоть малейшую радость Нурлана сказать, что любит.       — у тебя такие, — Сабуров вдыхает, и хочет сказать что-то, чтобы вызвать улыбку. волосы Руста и вправду всегда были такими… — мягкие волосы, — шепчет в макушку куда-то, перебирает смольные пряди и радуется, что улыбку вызвал. всегда хорошо от этого.       плечи такие худые у него... а руки всегда красивые. пальцы тонкие и длинные, словно Руст когда-то увлекался музыкой.       — чего не спишь? — шепчет он сонно и обнимает за плечи. в такие моменты Нурлан терялся.       он будто просто забыл, каково это. как ощущать, отдавать и брать любовь. хотел, но «знания» эти испарились. также, как быстро испаряется в морозе сигаретный дым.       вдох, выдох. он расползается, растекается по воздуху, замирает как будто. и постепенно исчезает.       если бы здесь был Рустам, он бы, наверно, нахмурился. нахмурился, сказал бы, мол, «Нурик, так нельзя». по плечу погладил, недоумевал бы долго, почему он вдруг за сигарету взялся. Сабуров же не курит вот, считай, пару лет точно.       если бы Нурлан продолжил, с грустью бы наверно смотрел на него, поинтересовался бы, что натолкнуло на это.       а если бы бросил сразу, наверно снова бы обнял. обнял, поцеловал, спрашивал бы долго, что всё-таки стряслось. а Нурлан бы, наверно, снова не знал бы что ответить, но он бы хотя бы действиями старался выразить заботу, а Рустам бы вдыхал так часто, в пол возможно глядел. губы поджал бы и долго говорил, как любит. искренне. только так, как он умеет.       потому что Рустам всегда такой. и Нурлан тоже любил. потому что не любить — невозможно.