Светлая тьма

      Все мы, и я, Виктория Сандерс, в том числе, не раз задумывались, что же становится с душой человека после смерти, что ждёт всех нас там, в царстве вечности? И есть ли вообще жизнь после? Или же со смертью физическая оболочка разлагается, а после остается лишь прах, который по прошествии времени тоже исчезнет. А душа? А её просто не существует.       Горы литературы, множество документальных фильмов наталкивали на мысли, что всё-таки там, в потусторонней Вселенной, что-то есть, ведь не могло не быть? Но узнать это могли мы лишь       самостоятельно, просто-напросто умерев.       Хотелось надеяться и до дрожи сердца верить, что есть, точно есть жизнь без мук и боли, в полном блаженстве и счастье. Потому что в последние несколько лет моя жизнь походила на ад и само моё физическое состояние казалось мучением грешника в самом большом котле… но хотелось понять, почему именно я, почему всевышний решил, что я не достойна радоваться жизни, ловить кайф от каждого дня на Земле.       Я страдала, сгорала заживо, хотела умереть. Да я хотела покончить с собой, но не могла: не хватало смелости просто перерезать себе глотку, взять чёртов нож, который всегда в общем доступе находился на кухне, а как же хотелось, потому что не было сил так мучаться — не жить, а выживать. Разлагаться внутри медленно и мучительно день ото дня, по итогу зная, что в любом случае умрешь.        Тот неизбежный счастливый день настанет, и крышка гроба закроется, забьется длиннющими, как моя боль, гвоздями под названием «жизнь», и Викторию закопают в землю, будто и не было её никогда. Просто не существовало, и прах с течением времени просто растворится.

***

      Едва ощутимо пробивающийся сквозь опущенные занавески свет говорил о том, что я всё ещё жива, что Всевышний отмерил ещё денёк-другой, а может, даже несколько месяцев для моей разрушительной боли.       В доме было тихо, Фредди… мой милый капризный хулиган, наевшись со мной перед сном непозволительной гадости в виде чипсов, уснул у себя на втором этаже. Я его любила всем своим сердцем. Хотелось верить, что он смирится с тем, что меня не станет, найдёт в себе силы, которых во мне оставалось всё меньше и меньше. Перед ним я, как идиотка, натягивала улыбку, такую до боли скул, чтобы только не показывать себя сломленную и ничтожную, потерявшую надежду.       Фредди был сыном моей погибшей сестры Линды, которая внезапно ушла из жизни несколько лет назад, попав в аварию. Она любила скорость, любила жить здесь и сейчас, не оглядываясь назад, Линда шла только вперёд, сбивая препятствия, будто танкер. Она не думала умирать, она хотела жить, а ещё любить так, чтобы взаимно, но вот с этим ей, так сказать, не совсем везло. Вспыльчивый нрав и слишком завышенные требования к мужчинам не дали ей прекрасного рыцаря, и она совсем отчаялась. Стала вести не совсем благоразумный образ жизни, будто наплевала на всё и просто наслаждалась жизнью на полную катушку. Да и забеременела сестра, тоже совсем не планируя это: просто не умела она строить планы, и ребёнок не особо входил в такую взрывную жизнь. Сестра хотела от него избавиться, ненавидя уже в утробе, но наш отец, светлый и всепонимающий, полная противоположность Линды, уговорил её не убивать уже живое существо.       Ох, папа, сколько седых волос ты приобрёл, воспитывая её, и сколько нервов ты вымотал?       По итогу Линда родила, вроде остепенилась, но счастье было недолгим. Вновь мужчины, в которых та так быстро влюблялась, совсем забывая о своем маленьком сыне, который так хотел       засыпать, ощущая тепло маминой кожи.        Дикая страсть к большой скорости её и сгубила. Вот так и закончилась недолгая земная жизнь… После всего ужаса мы с отцом ещё сильнее сплотились.              Всегда мечтающая получить художественное образование, я забила на себя и подрабатывала в баре, лишь бы все мы ни в чём не нуждались, потому что зарплаты отца не хватало. И он был крайне недоволен тем, что я плюнула на мечты и бросила колледж, но перечить не стал, потому что знал, что если я что-то решила, то так оно и будет и никто меня не переубедит.       Ещё я совсем не помнила свою мать — Миранду. Мне было примерно четыре года, когда она пропала без вести и папа остался с двумя дочками совершенно один в этом огромном мире. Но отец не сломался. Он вытянул нас с сестрой сам и никогда никому не жаловался на то, что ему трудно, что не хватает денег, что не хватает времени, чтобы всё успеть. Сила, которой он обладал, меня восхищала, отец боролся за нас и за наше светлое будущее всегда.       Как тяжело было осознавать то, что, пережив столько плохого, я опять в общую копилку несчастий добавляла себя. Свою онкологическую болезнь уже без возможности выздороветь. Я много говорила с Джоном, была всегда откровенна, потому что мой итог был очевиден и хотелось заранее успокоить отца, если это возможно. Вселить в него надежду, что чёрная полоса, которая растянулась очень в длинный срок, закончится, и Фредди и он будут счастливы. Папа улыбался, если это можно было так назвать, просто он не хотел передо мной показывать всю ту боль, о которой я знала; я видела, как он вечерами, усевшись в любимое кресло-качалку, рассматривал наш семейный альбом: мамы там было мало, а вот Линды, меня и Фредди было огромное количество.       Отец из кожи вон лез, но давал нам в детстве всё, что было можно. И моя любовь была безграничная, сердце переполнялось радостью от того, что я являлась его дочерью, и всякий раз обливалось кровью, что, кроме боли, мы ему ничего не успели дать…       Папа потерял жену, потерял старшую дочь и теперь ему необходимо было смириться с тем, что рак должен был забрать и его малышку Вики. Но в глубине души я верила, что мой ГЕРОЙ, мой РЫЦАРЬ и мой БОГ в одном лице, мой ПАПА, выстоит и будет когда-то счастлив, даже без его девочек.              Я верила, что такой прекрасный человек, пройдя все испытания злодейки-судьбы, просто это заслужил как никто другой. И Фредди — это его смысл просыпаться и жить! Жить, будто ничего не случилось, дарить свет, который присущ только его волшебному сердцу.       Слегка приподнявшись с кровати, я было хотела привстать, но вечная боль в ноге, ставшая уже вполне обыденной, с которой нужно было смириться, заставила вскрикнуть. Я закусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не разбудить домашних: не хотела, чтобы отец в который раз проводил возле меня свои и без того беспокойные ночи. Сама лично запретила ему это делать, сославшись на то, что со мной всё хорошо и у меня есть костыли и что я не беспомощна, как все вокруг думают. И, хотя бороться было уже бесполезно, я, как сумасшедшая, всё равно это делала, всё равно…       Не успела нащупать костыли, которые были уже единым целым со мной, как голова закружилась и приступ тошноты начал давить со страшной силой, не давая даже спокойно встать, чтобы пойти… поползти до ванной комнаты и не пачкать пол своей желчью и всем тем, что выходит из нас, людей, после выполнения работы кишечника.       Сползла на пол, стараясь не задеть больную ногу. Меня просто бесконтрольно выворачивало: жёлтая жидкость выливалась изо рта, но лучше не становилось и не могло стать, надежды не было, но всё равно не могла лечь и дать себе умереть, ведь это было бы предательством самой себя — сдаться.       Мой верный друг, который хоть и не человек, был единственным, не считая родных, кто не отвернулся. Мой мохнатый белый лабрадор Рекс, безумно добрый и очень ласковый зверь. Он будто чувствовал, что у меня были тяжелые времена, и грел всегда своим присутствием на моей постели.       Увидев мои «игры» на полу, он подошел ближе и ласково облизнул, так, как всегда любил делать, даря свою безграничную любовь.       — Ох, Рекс, если бы не твоя поддержка, я бы точно пропала! — улыбнулась своему другу.       Пёс одобрительно помотал хвостиком, и я, вкладывая все силы, оперевшись на него, привстала, нашла свои костыли и направилась в ванную.               Было опасно в моём положении вообще вставать, не то что ходить даже на костылях, но опять же, не могла. Нужно было привести себя хоть в какой-то пристойный вид… Ведь я должна была врать Фредди, что со мной всё хорошо, поэтому нужно было поддерживаться себя в свежем состоянии. Я даже красилась… лицо полностью покрывала тональным кремом, замазывая болезненную синюшность, румянила щеки. Я пыталась казаться здоровой, несмотря на приближающийся конец, только для моего маленького мальчика… Не хотелось, чтобы ещё и он страдал, его боли я бы не смогла вынести…

***

      Прошло ещё немного времени, и если раньше я хоть как-то на костылях через нестерпимую боль могла дойти в другую комнату, то теперь просто в прямом смысле этого слова была лежачим трупом, который обслужить себя никак не мог, только занимал комнату и расстраивал близких своим бесполезным существованием. Желание убить себя никуда не делось, а даже усилилось, но совершить суицид не могла. Наверное, не настолько сильна была, раз не осмелилась прекратить это одним взмахом ножа, или же наоборот, во мне было силы через край, и оттого не могла так трусливо поступить, выбрав самый простой способ — убить себя.       Карусель курсов химиотерапий дарила призрачную надежду, что раковые клетки погибнут и не смогут опять спровоцировать рост опухоли в моей ноге, я надеялась… Химиотерапия была обязательной частью лечения в моём случае. Она убивала в хлам мой иммунитет, но без неё я, возможно, быстрее попрощалась бы с жизнью.              Конечно, про свои шикарные волосы я думала в последнюю очередь, но ведь для девушки, тем более молодой, это так важно: их у меня не стало, лишь косынка, укрывающая голову и не показывающая последствия лечения. В клинике, где я находилась довольно долгое время, все были такими «красивыми». А если серьезно, то было не так значимо, как я выглядела, просто хотелось, чтобы болезнь отпустила, сжалилась и подарила шанс на жизнь.       Мою опухоль удалили хирургическим путём, химия была уже своего рода закрепляющим эффектом, но после, когда я начинала возвращаться из уныния, когда восстановилась и поверила, хоть не до конца, что победила, случился рецидив. Конечно, изначально больших надежд на излечение не обещали, но и не говорили, что всё покатится в бездну. Врачи в онкологическом центре вселяли надежду, говорили, что я сильная и молодой организм обязательно справится.       «Не вышло!»       Домой я попала, уже когда все методы лечения на мне были испробованы и надежды все рассыпались как карточный домик. Результаты МРТ подтверждали необратимое, а именно то, что опухоль вновь агрессивно растёт… Все воздушные замки были разрушены и надежды на светлое будущее закопаны. И вроде бы нужно успокоиться всем, но в такой момент больной и его близкие начинают задумываться о чудесном исцелении, о том, что только «волшебник» с «исцеляющей водой» может помочь.              Беда с моим здоровьем пришла в нашу жизнь не одна: отец поверил шарлатану, который поймал нужный момент, чтобы втереться в доверие к тем, у кого просто опустились руки. Папа влез в кредиты, слепо доверяя мерзавцу, для которого я была как способ заработка, и его «исцеляющая вода» не несла никакой пользы, но Джон верил, а я нет. Я понимала, что это пустышка, что меня невозможно вылечить ничем…       И вот я доживала то, что мне оставалось, на глазах у родных. Метастазы прогрессировали, это означало, что времени оставалось нещадно мало, а болезненные приступы становились всё чаще; одновременно и боялась умереть, и радовалась, что страдания наконец завершатся. Отец был раздавлен, ему не хотелось верить, что Симон, тот «благодетель», обещающий моё скорое выздоровление, просто испарился, а кредиты так и повисли тяжелым грузом на отцовских плечах.       Больно. Несправедливо. Омерзительно.       Я ужасно похудела, на меня было жалко смотреть, от той цветущей и жизнерадостной девчушки остались только большущие глаза, наполненные светлой печалью, лишь они напоминали мне саму себя, и то, не было в них того задора и повода для радости.       Наверное, было легче не видеть близких, не ловить их удушающие своей печалью, сожалением взгляды. Отец в последние три года будто состарился не меньше, чем на десять лет. Он держался, но сожаление в его взгляде невозможно было скрыть даже улыбкой, которая выходила вынужденной, нежели настоящей.       — Любимая моя Вики! — детский голос разрушил гробовую тишину в моей комнате.       Фредди и папа пришли домой. Мой мальчик недавно, после очередной потасовки с мальчишками в своей школе серьезно решил, что будет сильным. Он записался на секцию по борьбе и был несказанно рад. Ведь драться он обожал, а там бы его научили делать это грамотно, в целях самозащиты, и в наше непростое время это было действительно необходимо.              Так смешно и трогательно было слушать то, что он мне тогда лепетал уже после посещения первого занятия: Фредди хотел защищать не только себя и давать «сдачи», он хотел стать моим героем и оберегать от всех злых драконов, которые только будут меня обижать.       Он скинул обувь и прыгнул в мою большую кровать, как обычно, бесцеремонно крепко обнимая. Я переборола себя от подступившей резкой боли и обняла в ответ. Его объятья дарили тепло и любовь, они были моим анальгином. Ведь детская любовь являлась самой настоящей, а с романтическими отношениями, которые зачастую были в одни ворота, я завязала. И тем более после того, когда узнала о диагнозе, вообще изменилось мироощущение. Не хотелось никого обременять собой и не дарить боль от своего ухода.       Первые ощущение после того, как услышала впервые диагноз — это отрицание, не могла поверить, что у меня мог быть рак. Всегда знала, что он существует и что он не знает ни возраста, ни пола, но почему-то никогда не думала, что окажусь в списке тех обречённых, которым не суждено прожить долгую и счастливую жизнь.       Я с детства была активным и жизнелюбивым ребенком, редко болела, а в последние три года меня стали беспокоить боли в ноге, в суставе, но, как и большинство обычных людей, обременённых вечными проблемами и заботами, я не уделяла достаточно внимания своему здоровью, ссылаясь на то, что ещё молодая и со мной-то точно ничего серьезного быть не может, и не посещала доктора, думая, что ничего страшного нет. Ну, просто поболит и перестанет. Пила обезболивающие, мазала различными мазями, думая, что это обыкновенный ушиб и он пройдёт, а болеть не переставало.              Горсти таблеток, анализы и врачи ставили неправильные диагнозы и лечили не от того, при этом упуская драгоценное время… И оно было действительно упущено! Мой молодой организм устал бороться и я устала…       — Как у тебя сегодня занятия прошли? — слегка зажмурившись, уже любое неловкое движение и прикосновения отзывались физической боль. — Надеюсь, покажешь мне пару новеньких приёмов? — погладила его по голове, поцеловала, как всегда любила делать.       — Ох… Представляешь, тренер нам показал такие интересные захваты, ну прямо как в кино, представляешь, Вики? — он тараторил так быстро, что слюни летели в разные стороны, от чего я улыбалась.              — Я рада, правда рада, что тебе нравится, — Фредди оторвался от моих объятий и начал трепать рядом лежащего Рекса, тот лишь довольно урчал, потому что очень любил такие «телячьи» нежности. — Но танцы тоже хорошее дело, Фредди, — улыбнулась, но уже вымученно, приступ тошноты начал нарастать.              — Я не девчонка, крутить попой, ты что! — он улыбнулся и опять принялся мучать собаку. — И мне не нравится.              — Хорошо, хорошо, мой ты рыцарь! Потанцевать я и сама смогу, а вот бороться с чудищем никак, нужна будет твоя помощь! — я потянулась за таблетками и водой, перекинула стакан на пол. Фредди вскочил и побежал на кухню и принёс новую воду и подал таблетки. — Спасибо, просто, наверное, мало каши ела, вот и слабость, — соврала я, глядя на испуганного ребенка; несмотря на то, что ему было девять лет, видел и понимал он всё, как взрослый. Знал, что со мной не совсем всё в порядке.              — Вот вырасту, стану учёным и изобрету лекарство, чтобы ты не болела, — от былой радости в его глазах ни осталось и следа: печаль, да такая глубокая, что пробирало до глубины души и хотелось выть волком.              — Хорошо, очень полезная профессия. Люблю тебя, — прошептала я, и он наклонился, чтобы вновь обнять, вцепился мёртвой хваткой, и я почувствовала, как моя одежда начала намокать от его слёз.              — Ты же не умрёшь, ты точно не умрёшь, не бросишь меня, не умрёшь? — начал повторять раз за разом одну и ту же фразу. — Ты нужна мне на Земле, там… — он поднял своё заплаканное лицо и указал на потолок. — На небесах и без тебя разберутся, там уже есть моя мама… — Фредди нахмурился, — я не хочу, чтобы и тебя забирали, ты же не бросишь меня, не бросишь, правда?              — А вдруг им нужна моя помощь? А я на Земле вот… — я обвела свою кровать и указала на горы лекарств у кровати, — лежу тут, ничего не делаю, никакой пользы, — попыталась обнять его, но он не позволил, очень упёртый и так искренне любящий меня. — Хоть ты не помнишь Линду, но она смотрит за тобой с небес и радуется, что у неё такой сильный, красивый мальчик.              — Она меня бросила! — крикнул он, закипая от злости. — И ты меня бросишь?!       На шум из моей спальни пришёл отец и, вздохнув от увиденного, увёл Фредди из комнаты. Мне не хотелось врать моему мальчику, давать ложные надежды, когда их точно не было, но и прямо в лоб не желала говорить, что пару недель, а может, того и меньше, и меня не станет и ему придётся смириться, стать большим и не плакать.       Желудок начало скручивать, будто в узел, аппетита не было, только жажда, такая нестерпимая, казалось, что внутри меня все внутренние органы просто плавятся.       Через час отец спустился ко мне, а Фредди, явно обидевшись, закрылся в своей комнате и не хотел со мной больше разговаривать: «Может, было даже лучше, лишь бы больше не плакал, пусть лучше злится».       — Ты как, дорогая? — отец сел рядом, прислонившись сухими губами к моему лбу.              — Хочется пить очень, принесёшь воды с лимоном, холодной?              — Конечно.       Он ушёл на кухню, я, выругавшись про себя, снова дотянулась до своего столика, где была мини-аптека на дому и травная в одном флаконе. Чего только не было: от корней диковинных растений, которые, по версии знакомого знакомой, должны облегчить боль, до простой мяты, которую я чаще всего просто добавляла в чай.       Взяла дрожащими руками уже заготовленный шприц с наркотическим веществом.              Да, естественно, здоровому человеку они были противопоказаны, но онкологическим больным, которые уже были одной ногой в сырой земле, их разрешали и строго под запись, контролируя каждую ампулу.       Аккуратно ввела себе его и почти сразу начала уплывать, вещество разошлось по моей прокисшей от химиотерапии крови. Оно будто купировало нужную клеточку, которая просила о помощи, и я ощутила нахлынувшую эйфорию, такую долгожданную, как глоток свежего воздуха в душном помещении. А ведь можно было ненадолго притупить непрекращающуюся боль и просто лежать, ничего не чувствуя… «Волшебно, это прекрасное чувство свободы и безмятежности».       Я старалась лишний раз не показывать отцу, что уж больно часто приходилось прибегать к наркотикам, но иного, пусть и кратковременного решения проблемы я не видела, потому что уже не было сил, веры и надежды на чудо.       Всё вокруг было словно в тумане, нельзя было различить силуэты, лишь тонкая струйка энергии, будто играючи, перескакивала с одной руки на другую. Я улыбалась такой безмятежности, а ещё чувствовала, что она мне напоминала: водяная лилия, согретая солнечными лучами и обдуваемая морским ветром. Загадочно. Сказочно. Волшебно. Чувство защищённости, но при этом свободы, оно переполняло мои легкие, и мне хотелось кричать, прыгать, смеяться. Впервые не хотелось плакать. Потом туман стал гуще, всполохи бело-серого цвета будто переносили меня из одного места в другое, но не видела, где я и кто был рядом, но чувствовала, что не одна. Энергия, она будто защищала от всего плохого и очищала мой затуманенный разум.       Лёгкое прикосновение, и я окончательно расслабилась, отпустила боль. Доверилась ощущениям, я приняла, окончательно осознав, что такова моя участь — умереть в двадцать четыре года. Вдруг руки отпустили мою талию, и энергия, так необходимая и такая почему-то важная, исчезла, оставляя пустоту, от которой хотелось выть. Туман рассеялся и я проснулась…       Проснулась я уже довольно поздно ночью. Казалось, что мой сон или же, точнее сказать, наркотическая галлюцинация длилась совсем недолго, а в действительности довольно-таки приличное время. В доме уже не горел свет и не было слышно Фредди, вечно не соблюдающего правила, и звука телевизора в гостиной, напротив которой была моя спальня, тоже не было.       Хотела пошевелиться, но здоровая нога была зажата чем-то тяжёлым, и это был пёс, который последние три года от меня не отходил, чувствовал моё потерянное состояние.               Приложив усилия, я всё же аккуратно вытащила ногу и нащупала костыли. Удивительно и даже нереально то, что после этого наркотического сна, помимо душевного спокойствия, во мне появились давно потерянные силы… И коса смерти, которая уже почти отсекла дорогу обратно в мир живых, будто на время отступила, давая возможность, может, в последний раз вздохнуть полной грудью, запомнить жизнь.       Боясь упасть, я словно в замедленной съёмке крепко хватая костыли буквально плыла в ванную. Конечно, как раньше, в ванне, набранной пеной до краёв, мне не суждено было полежать, но всё же, пусть и стоя, я должна была сама себя обмыть, насколько это было возможно. Я ненавидела беспомощность и свой запах, такой до омерзения пропитан химией и потом. Сейчас хотелось сделать всё, как раньше, привести себя в божеский вид, пока было возможно.       Дома, несмотря на то, что к нам не приходили гости, я ходила в косынке: не хотела, чтобы Фредди пугался лысой девушки. Приходил к нам только врач, которому прикрепили такого надоедливого своей живучестью пациента. Он выказывал своим посещением «внимание» в мою сторону, но то было скорее для галочки, потому что я стояла на учёте и моё состояние контролировали. И так забавно было видеть изумление на лице доктора каждый раз, когда он видел, что я ещё жива и вполне себе дышу. Врач даже не сдерживал свой порыв говорить прямо о моей смерти, призывая к смирению, или же о простом ожидании чуда.              К сожалению или счастью, в чудеса я не верила, а была больше реалистом, поэтому, просто молча кивая в ответ, я выдавливала улыбку. Разговор я не поддерживала, не хотелось жалиться, потому что не поймёт, да и не тем человеком я была, чтобы жалеть себя и вызывать специально сострадание со стороны.       Стянув надоедливую косынку, я взглянула в зеркало: моё лицо было чуть ли не болотного оттенка, а под глазами красовались пятна коричневого цвета, точно будто у самого настоящего наркомана. От всегда румяных щёк просто ничего не осталось. Я была призраком, а не той цветущей девчонкой, которая любила рисовать, а в компании друзей могла даже спеть, когда её слёзно об этом просили. В зеркале видела лишь живой труп, ни больше ни меньше. Но меня это уже не пугало, ведь, может быть, моя земная смерть была началом новой, совершенно неизвестной мне ранее жизни?       В это, конечно, хотелось верить, но реальность была такова, что придёт час и меня не станет и после меня ничего не останется. Мир не рухнет, и полюса не поменяются, всё вокруг будет жить дальше, будто Виктории Сандерс и не было никогда, как будто и не рождалась.       Закончив все женские процедуры, а на них у меня ушла походу вся энергия, какой меня наделил прекрасный сон, я почти без сил добралась до кровати, по дороге перевернула цветок, стоящий на тумбочке, я просто еле дошла, задыхаясь, как престарелая рухлядь.       Этот день был последним из тех, когда я могла говорить связанно и думать головой, анализируя происходящее. Дальше было всё очень размыто и туманно, но это был не тот туман, который дарил мне свободу и заряжал энергией, он был иной: удушливый и до мозга костей ужасный, сметающий всё на своём пути, оставляя лишь пепел и пустоту в душе. Ощущения и мысли путались и, казалось, уже никогда не могли стать на место.       Единственное, ясно понимала, что ничто не вечно и я не вечна в этой борьбе за жизнь. Так болезненно и в то же время прекрасно… Я чувствовала, что умирала, но улыбалась, находясь в этом тумане. Не видела папу, не чувствовала Фредди. Мне безумно хотелось с ними попрощаться, но сил не было, и сознание парило уже где-то не на Земле, не в мире живых, а где-то посередине. «Надеюсь, это не конец», — слова уже будто на подсознательном уровне.

Джон Сандерс

      Состояние Виктории было критическим. Страшно осознавать, что ничего нельзя исправить и нужно просто ждать… И ещё раздражало то, что я, как дурак, поверил в чудо-целителя, который попросту высасывал деньги из тех, кто отчаялся, а я так хотел спасти дочь, что не замечал очевидного, что моего ребёнка нельзя было спасти…       Ожидание чего-то прекрасного — это приятно и волнительно, а ожидание смерти ребёнка… Никому из родителей никогда не пожелал бы такого осознанного ожидания, которое ничего светлого не внесет, никогда. Я знал, что она совсем скоро умрёт, не мог до конца в это поверить!       Болезнь совсем не щадила и буквально «съедала» мою девочку на моих же глазах, и словно бы вместе с ней она убивала и меня медленно и мучительно. Я — взрослый, состоявшийся мужчина зрелого возраста, всегда привыкший стойко переносить все несчастья с улыбкой на лице, просто потому что не хотел, чтобы окружающие люди теряли веру во что-то хорошее и сдавались, но сам, честно сказать, уже почти потерял ту самую веру, которая была будто частью меня всю жизнь. И вот я, такой сильный, плакал, будто от моей силы оставалась лишь гора разбитого стекла, а ведь так оно скорее всего и было…       Никогда не думал, что останусь без жены и детей. Всегда почему-то верил, что всё наладится и мир не настолько жесток, как нам его рисуют. Но надежды на безоблачное будущее рушились, и я, вечный оптимист, потерял нить той самой прекрасной жизни, которую делали мне мои дети и любимая жена.       Я потерял почти всё, что когда-то делало живым и настоящим. Солнечный свет в душе почти выключили, желая оставить вечную ночь… Но последним лучиком в моём тёмном царстве оставался внук Фредди. Он дарил слабую, но надежду на будущее, я не мог так просто сдаться… «Я нужен ему так же, как и он был нужен мне».

***

      Погода в тот день была пасмурной. Косой дождь пропитывал траурные тёмные одеяния пришедших проститься насквозь. Чёрные зонтики не спасали. Казалось, сама природа оплакивала Викторию: добрую и искреннюю девочку.               На моём лице же не было ровном счётом ничего, никаких эмоций, потому что все горькие слёзы, давно выплаканы, а сердце окаменело, и расстраивать Фредди, который потерял в лице Вики: сестру, маму и друга, своим ужасным видом не хотелось.       Вдобавок ко всему после того, как внук узнал, что дочки больше нет, закрылся от всего мира, перестал даже разговаривать. Лишь часами лежал на кровати Вики с Рексом и смотрел куда вверх, на потолок, явно о чём-то размышляя.       Поэтому я просто стоял и смотрел на всё происходящее абсолютно пустым взглядом…       Прощальная церемония в местной церкви, близилась к завершению. Оставалось совсем немного до точки невозврата, до того момента, как крышка гроба разделит жизнь на «до» и «после».       Хотя она уже наступила, но мне неистово хотелось насмотреться на дочь, запомнить, какой особенной та была: сильной, добродушной, настоящей… Ставить в пример для тех, кто отчаялся. Ведь Вики боролась до самого конца, улыбалась, но я чувствовал своим отцовским сердцем, что не до улыбок моему ребёнку, но она, как и я, улыбалась сквозь слезы…

«Холодные руки. Бездыханное тело. Неестественно синие губы.

Кругом лишь холод и боль.

Лишь холод и боль…»