Боль

– Капитан, я все хотел спросить... – Кира пытается отдышаться после особенно сложной связки, которую они отрабатывают раз за разом с самого начала полигона. – Про Абараи... – А что такое с Абараи? – лениво тянет Ичимару, который, ожидая, пока лейтенант придет в норму, сидит на корточках на большом покатом валуне, грызет травинку и, кажется, воплощает собой всю безмятежность мира. – Опять что-нибудь выкинул... особенное? – Да нет, – немного смущается Кира, вспомнивший о своем обещании вызнать про Абараев перевод через совершенно неприличное время после просьбы. – То есть я как раз и не знаю... Ребята из одиннадцатого говорят, что вроде бы Ренджи переводят к ним. Я подумал, может, вы хотя бы слышали, за что? – Абараи в одиннадцатый?! – удивляется капитан, даже травинку роняет, мгновенно забыв о ней. – Ты когда такое слыхал? От кого? – Ну... сплетня ходит, – лейтенант слегка краснеет. – Уж с месяц, наверное. Или даже больше. – Да-а-а-а? А я и не знаю ничего... Ты не ошибся, Изуру? – Я не знаю точно, капитан. Это только слух. – Хорошо, я выясню, – Ичимару легко соскакивает с валуна. – Бедолага Ренджи, это ж как надо было разозлить Айзена, чтобы в одиннадцатый... – насмешливое сочувствие в голосе. – Ты в состоянии продолжать? – Да, капитан. – Атакуй. Под вечер Ичимару куда-то исчезает, а Кира весь в работе: на нем и распределение дежурств, и хозяйственные хлопоты, и визит в Руконгай, где бравые шинигами третьего отряда на днях разнесли питейное заведение – и как назло, в девятом районе, это вам не какой-нибудь Инудзури, где всем наплевать; пришлось идти и беседовать, с позиции силы, конечно, но все равно вежливо. А потом собрать провинившихся, распорядиться снять форму и помогать на восстановлении кабака. В форме нельзя – это урон чести Готэя. И чтоб молчали как императорские карпы! – не то прознает капитан, и тогда строительными работами не отделаться. Кира долго думает, докладывать ли вообще капитану об инциденте, и в конце концов решает, что это лишнее. Он вообще много мелочей берет на себя, не отражая их в докладах и отчетах: ведь пользы от них для отряда все равно никакой. Возможно, в этом он в какой-то мере подражает самому Ичимару, который всегда найдет возможность закрыть глаза на что-то, с чем ему не хочется иметь дело. Ну что ж – какой капитан, таков и лейтенант... во всяком случае, он старается. Но сегодняшний день оказывается настолько полон всякой ерунды, о которой капитана следует поставить в известность, что доложиться все-таки необходимо. Некоторые вещи не терпят отлагательств. Поэтому поздно вечером, когда все нормальные лейтенанты либо отходят ко сну, либо пьянствуют в теплой компании, либо развлекаются другими способами, Кира поднимается на «чердак». Что капитан дома – ощущается снаружи, и так же четко ясно, что капитан сильно не в духе. Рейацу, которое он отчего-то даже не позаботился скрыть, похоже на густое чернильное облако. Кира медлит мгновение: а может, не стоит соваться? Подождать до утра? Впрочем, нет. Утром Ичимару еще и рассердится, что его не известили о ряде довольно срочных вещей... Кира решительно сдвигает фусума. Внутри так же темно, как прошлый раз, все тот же единственный светильник в углу, только нет такого ужасного беспорядка. Только расстеленный футон на полу. – Капитан, простите... – Изуру. Исчезни. Ичимару сидит, привалившись к стене плечом, в одной юкате, не глядя на вошедшего, и что-то в его голосе и позе ужасно не нравится Кире. – Капитан, с вами все в порядке?! – Вон отсюда, придурок... Нет, этого приказа Кира послушаться не может. Вместо того, чтобы выскользнуть за дверь, он быстро захлопывает ее и одним прыжком оказывается возле капитана. – Гин-сама, вы... Ичимару поднимает голову, и Кира немеет, глядя в широко распахнутые, чуть светящиеся алым глаза. Полные смертельной угрозы и чего-то еще, незнакомого, но очень страшного. Кира отшатывается – не сознательно, скорее просто от испуга. Но Ичимару стремителен, как змея, как его занпакто: перехватывает руку лейтенанта, чтобы в следующий миг рвануть на себя так, что Кира не удерживается на ногах и падает – неловко, больно, ударившись локтем аж до искр из глаз. А его капитан смотрит на него совершенно чужим, неузнающим взглядом, и то мертвое подобие улыбки, что кривится сейчас у него на губах, не имеет ничего общего со сколько-нибудь нормальным выражением лица... Рейацу еще сгущается – так, что даже дышать становится тяжело, как будто в комнате стало меньше воздуха. Кира медленно, как под гипнозом, приподнимается, старается высвободить руку – куда там, на запястье словно сжались тиски. А потом бледные пальцы – такие холодные, как неживые – прикасаются к его щеке, гладят – в опасной близости от глаза... странно, никогда раньше даже не приходило в голову, что это может быть опасно... И снова Кира инстинктивно дергается, пытаясь отвернуться. И уже в следующий момент понимает, что зря, ох, зря, что здесь нужно было и впрямь как со змеей: не дышать, замереть, превратиться в изваяние. А теперь уже ничего не сделаешь, потому что змея бросилась. Потому что он прижат – не шелохнуться – к стене, с заломленной назад рукой, и холодные пальцы у него на груди, и резкая саднящая боль – четыре параллельные царапины, и на шее тоже будет четкий, яркий след от зубов... и не один... Он больше не пытается вырваться: частью оттого, что парализован страхом, частью от холодного и жуткого знания: бесполезно. Нужно было убираться восвояси, пока давали такую возможность. Больше ее не будет. Как и в любой другой раз, когда дурное настроение Ичимару обрушивается на лейтенанта, нужно терпеть. Если он только сможет это вытерпеть. Это методичное вычерчивание кровоточащих узоров по коже – извращенная пародия на привычные ласки; эти поцелуи, пятна от которых не сойдут и за неделю; и ужас непонимания, что же происходит на самом деле. Сначала Кира кусает губы, боясь издать хоть звук, – и во рту быстро появляется вкус крови, потому что сдерживаться так трудно; то, что с ним делают, больно, а еще больше – страшно, и оттого даже больнее. Он старается не думать, на что сейчас похоже его тело (и особенно – на что будет похоже потом, если, конечно, будет хоть какое-то потом). Но когда в него вгоняют словно бы не плоть – раскаленное железо, вот так прямо, без смазки, без подготовки, – Кира все-таки кричит. Это невыносимо, и он, кажется, на секунду теряет сознание, а потом еще и еще раз, и задыхается – дышать рейацу нельзя, оно густое и колкое, как песок, но каждое движение Ичимару выдавливает из легких остатки воздуха вместе с криком. Кира кашляет, и от этого боль только сильнее, а в мозгу засело занозой: ведь Ичимару же тоже должно быть очень больно, когда так... зачем он это делает, зачем издевается и над собой заодно?.. Стальные руки отдирают его от стены, укладывают на пол, навзничь, и пытка продолжается, только теперь Кира видит лицо Ичимару, застывшее жуткой оскаленной маской, видит зрачки, расширенные так, что почти не видно радужек. И что-то еще, странные скользящие тени... Кричать уже не получается, только захлебываться стонами, еще и еще сильнее обдирающими глотку. А когда все заканчивается, когда видимая глазу волна напряжения проявляется жгутами и канатами мышц под белой кожей, когда ослабевает неумолимая хватка, в один миг рассеивается облако рейацу и Ичимару, как марионетка с обрезанными нитками, падает ничком, уронив голову на грудь Кире, вздрагивая всем телом, – тогда Кира обнимает его и шепчет на ухо, выдавливая звуки по одному за выдох: – Вам... хоть немного... лучше... Гин-сама?.. Тот с усилием поднимает голову, всматривается в лицо своего лейтенанта, словно видит его впервые. – Изуру, – хрипло и тихо, – ты в своем уме?.. Я же мог тебя убить совсем, идиот... – Не убили же, – слабая попытка улыбнуться – кровь выступает на губах. Да, Кира не ошибся. В неверном свете одинокой лампы действительно видны пять четких, уже фиолетовых синяков на горле капитана: четыре слева, один справа. От пальцев. Сам ли Ичимару с собой такое сотворил, или кто-то другой (дальше эту мысль лучше не думать, потому что – кто мог бы и кому бы такое могло быть позволено?!), неважно. Важно, что по какой-то причине случился срыв, а Кира просто угодил в недолжное время не в то место... но если он мог помочь, ну хотя бы так, то, может, оно и к лучшему? Ичимару приподнимается на локтях и с нарастающей растерянностью во взоре оглядывает распластанного на полу Киру. – Ни-че-го себе... – тянет он в четверть голоса, одной долгой нотой. – Изуру... ты... как себя чувствуешь?.. – М-м-м... еще не знаю, – Кира пытается шутить, потому что всерьез отвечать на такой вопрос невозможно, да он и задан-то по инерции, от неожиданности. А кроме того, оценивать свое состояние в такой момент и впрямь трудно. Кира смотрит снизу вверх на своего капитана, на сосредоточенно поджатые губы его и сведенные брови, на чеканные линии обнаженного тела, обрисованные мягким желтым светом; пытается найти в себе что-нибудь: обиду или гнев за то, что с ним сейчас сделали, или, может, страх, что это повторится; и не находит. Ему просто больно, но это так или иначе бывает постоянно. А зато... зато... да холлоу знает, как именно назвать это чувство, которое горячей волной бьется где-то внутри при виде этой неподвижной, такой безумно красивой фигуры; но оно есть, и оно смывает всякую обиду еще до того, как та успеет обрести форму. Мгновенное удивление – неприятное, пожалуй, – когда рука Ичимару вдруг проскальзывает меж бедер Киры, и пальцы касаются истерзанного отверстия (может, и получилось бы сдержать стон, если быть к такому готовым, а так – нет...). Ичимару тихо и очень нехорошо бранится. Секунду спустя Кира понимает, почему: на пальцах кровь пополам со слизью. – В четвертый, немедленно, – звучит, как приговор. – Изуру, ну что же тебя понесло поперек приказа! – Не надо! – перспективу явления сейчас, в таком виде, к медикам Кира оценивает моментально и пугается аж до тошноты. – Гин-сама! Это же... это же надо будет объяснять! – Объясню... как-нибудь, – отрывисто бросает Ичимару и тянется за скомканной юкатой. – Во что бы тебя замотать-то... – Гин-сама... ну пожалуйста! – наверно, в голосе Киры звенит нешуточный страх, потому что, не довершив жеста, Ичимару оборачивается и, вопросительно подняв бровь, ждет продолжения. – Это вы, может, объясните... вам никто ничего сказать-то не посмеет, а я... а мне... – живое воображение моментально рисует Кире убийственную картину последующего общения с другими лейтенантами, с приятелями из одиннадцатого... это же только так считается, что существует врачебная тайна, а на самом деле если и есть какие-то тайны, то только в двенадцатом отряде, ну и еще сама капитан Унохана, может быть, что-то держит в секрете. И о том, что стряслось с лейтенантом третьего, не далее чем утром будет знать пол-Готэя. Ичимару коротко выдыхает. – Ладно. Хорошо. Уговорил. Останешься тут. Юкату он все-таки надел, подхватил поясом и теперь глядит на лейтенанта скептически. – Но я хреновый лекарь, Изуру. – Да от этого не умирают... – Кира все-таки кашляет – дает о себе знать сорванное горло. Он старается не шевелиться – чувство такое, будто упал в бурную реку и вода протащила тебя по все камням, какие только нашлись в русле. Ичимару склоняется над ним, и прежде, чем Кира успевает понять, что происходит, его переносят на футон, и он погружается в облачко того самого сухого и теплого запаха, который присущ капитану, – сейчас аромат чуть сильнее, это, наверное, какая-то пряность, ваниль, может быть, или кардамон?.. или что-нибудь похожее... – Лежи спокойно, не дергайся, – велит капитан и исчезает куда-то, а возвращается с миской воды и полотенцем. Вода подогретая, даже слегка курится паром, и Кира растерянно хлопает глазами: что это с ним собрались делать? Собрались, как выяснилось, обтирать. Горячим влажным полотенцем, все тело, осторожно и внимательно, и Кира тает от удовольствия, даже несмотря на то, что процедура эта не такая уж приятная, особенно когда все царапины еще очень свежие. Он мельком думает, что, наверное, это не очень правильно – так чувствовать, но тут же улыбается собственным сомнениям: приятно ему не от того, что именно с ним творят, а от того, кто это делает. А потом Ичимару снимает с рукояти Шинсо навершие и начинает смазывать каждую царапину, каждую ссадину прохладной мазью, тоже осторожно и неторопливо, щурясь сильнее, чем обычно – видно все-таки плохо, а Кира даже дышать начинает чаще, потому что боль стихает, а прикосновения-то остаются... и наплевать, что все мышцы пониже спины стонут и воют от малейшего напряжения. Нет, он не настолько спятил, чтобы напрашиваться на повторение. И нет, он вряд ли хотел бы испытать нечто подобное еще раз. Но сейчас, прямо сейчас... ему хорошо. – Все, – Ичимару выпрямляется, вытирает пальцы, возвращает на место колпачок навершия. – Больше ничего не умею. Как ты? – Спасибо, – шепчет Кира, улыбаясь; и тут же, конечно, капельки крови снова выступают на губах, вот наказание! – Все хорошо... – Хорошенькое «хорошо»... – кажется, он хочет сказать что-то еще, но так и не говорит. Молча садится рядом, подтянув колени к подбородку, весь состоящий из острых углов, не смягченных и складками одежды. И, после долгой паузы: – Изуру. А все-таки – чего ради ты проигнорировал приказ, а, лейтенант? Я же помню – я тебе велел убираться... вроде бы даже вслух. Да? – Да, Гин-сама, – Кира прикрывает глаза, чувствуя, как на скулах проступает румянец, – дважды. Только... ну, я не мог уйти. – Отчего же? – Но вам было плохо... – для Киры это само собой разумеется, это такая истина, которая вообще не может быть подвергнута сомнению: если он может сделать что-нибудь для капитана, он это сделает. И теперь уже не скажешь: то ли это был принцип, вколоченный еще при обучении, то ли он возник сам собой вместе с лейтенантским шевроном, то ли родился позже из каких-то неведомых глубин души... да теперь это и не важно, потому что, кажется, конец ему придет только вместе с жизнью. – Тебе бы выговор, но ведь уже и так поплатился... – Ичимару протягивает руку, раз за разом пропускает сквозь пальцы длинную соломенно-желтую челку лейтенанта. – А ведь тебя и это ничему не научит, правда? Так и будешь меня собой закрывать... от всего? Кира отводит глаза. Он не может уверенно сказать, упрек это был или просто убежденность. – Буду, наверное... – шепотом говорит он. Ему страшновато отвечать так, но это единственный ответ, который у него остался. – А если это будет что-нибудь посильнее тебя, а? Кира только коротко вздыхает. Да, он сделал глупость, это правда. Но если б знал наперед, что случится... ничего бы не изменил, пожалуй. – А когда ты сам станешь капитаном? Ведь придется отвыкать... – Да я никогда не буду капитаном, Гин-сама! – Кире даже смешно от такого предположения, а вот Ичимару очень удивлен, даже руками развел: – Это почему вдруг? – У меня нет к этому способностей, – это перегорело в нем уже давно; теперь говорить такие вещи вслух не больно, не то что в первые годы службы, когда все отчетливее понимал: он не сможет командовать отрядом, не хватает... обаяния? силы? влияния?.. да всего этого сразу. Не тот тип личности, и все тут. – За мной не пойдут. Да и потом... зачем? Я никуда больше не хочу, я на своем месте. Ичимару склоняет голову, как птица, смотрит на лейтенанта лукаво. – Ты так думаешь? Вот неожиданность... А я-то думал, что любой приличный лейтенант рано или поздно хочет отряд под начало. В этой фразе – приглашение поспорить, зацепиться за слово: зацепок полно. Но Кире не хочется, он не чувствует в себе готовности дискутировать. Он только качает головой, челка рассыпается по лицу, но убрать волосы Кира не успевает: по щеке скользит, отбрасывая пряди назад, ладонь капитана. – Ну нет, так и нет... у меня все равно нет под рукой отряда, чтобы тебе отдать, – смеется Ичимару, – какой ты... трогательный, Изуру. Нет, серьезно. – Гин-сама... – На правду не сердятся, ты знаешь? Мы сегодня ночуем в одной постели. Во-о-от, и теперь попробуй еще возражать, что трогательный. Ты боевой офицер, не девица на выданье и не монах-затворник, а краснеешь, будто невесть что услыхал... Кира благоразумно воздерживается от объяснения, отчего на самом деле он краснеет. Мечты его приобрели в последнее время привычку сбываться странными способами, но это все же лучше, чем ничего. Спустя полчаса он близок к тому, чтобы умереть от счастья. И это всего лишь оттого, что лежит, тесно прижавшись к капитану, головой у него на плече, чувствуя его дыхание у себя на макушке, и знает, что в эту ночь его никто не прогонит. А еще можно ненароком поцеловать – куда дотянешься, провести ладонью по гладкой шелковистой коже, получить в ответ мурлыкающий смешок над ухом и остерегающее: – Перестань, Изуру, не дразни меня, тебе же будет хуже... Он уже почти засыпает, разнежившийся, забывший обо всех неприятностях, когда Ичимару медленно произносит с совершенно колыбельными интонациями: – То, что ты собирался сказать тогда на полигоне... с водопадом... От такого вступления Кира моментально приходит в себя, застывает в тревожном ожидании. К чему капитан вспомнил об этом сейчас? Что изменилось? – ...я согласен это услышать, Изуру, когда ты наденешь капитанский плащ. В комнате повисает напряженное молчание. – Почему так, Гин-сама? – наконец находит Кира такую форму вопроса, которая бы показала его интерес, но не его отчаяние. – Потому что мне хочется именно так, – мягко отвечает Ичимару. – Могу же я покапризничать? А его ладонь ложится Кире на затылок, пальцы медленно перебирают волосы. Все не то, чем кажется, тоскливо думает Кира, и у всего есть второе дно... никогда ему не стать капитаном – ведь этого второго дна он не умеет разглядеть. А с другой стороны, думает Кира, нужно ли к этому стремиться? Ну и что, что ему не позволено говорить о своих чувствах вслух – все равно же капитан все и так прекрасно понял, и помнит об этом, просто по какой-то непонятной причине некоторые слова рядом с ним не должны звучать. Ну что ж, пускай они не звучат. Это вполне можно пережить. – Хорошо, я запомню, Гин-сама. – Ты умница, – шепчет Ичимару, – знаешь, я рад, что ты не согласился на перевод, Изуру... И хотя Кира догадывается, что это сказано лишь для того, чтобы подсластить пилюлю, он все равно обмирает от радости. – Между прочим, ты спрашивал с утра... Абараи действительно переводят в одиннадцатый. Айзен решил, что парню требуется побольше боевого опыта. Чтобы потом претендовать на место лейтенанта. Только я тебе этого не говорил, а ты не слышал, да? – Ренджи будет лейтенантом? У кого?! – вскидывается Кира. – Да уж не у Зараки... потом узнаешь, Изуру, не все сразу. Спи.