так тебе и надо

Золотые блики пламени пляшут на бледном осунувшемся лице и зажигалка щелкает вновь. Тридцать пятый раз подряд – Юнги считал. Дешевый портвейн вновь обжигает горло и пустая бутылка падает безвольно на ковер. Тридцать шестая попытка заглушить голоса в голове проваливается с треском крошечного огонька. «заткнись» «хватит играть на этом тупом пианино» «хочешь быть как твоя мать?» «ты хоть на что-то способен?» «псих, весь в мамашу» Звук разбившегося о стену стекла режет идеальный слух, но оказывается громче голосов. Юнги закрывает глаза и бессильно падает на кровать. Мерзко. Тошнит. От себя, от сволочи отца, от жизни, от гнилого мира. Юнги изо всех сил тушит в себе навязчивое желание сжечь всё От нотных листов до собственного тела. Кажется, что только эта боль сможет избавить его от страданий. Но стоит представить среди пламени ядовитую усмешку отца и его «ну вот, говорил же, совсем как мать» и желание почти сходит на нет Потому что Юнги совсем не такой, как мама. Он не псих. Он не будет себя поджигать, не-а. Только вот с каждым днем рука с зажигалкой чешется всё сильнее, а голоса, твердящие, что так будет лучше, становятся всё громче. Юнги представляет, как горит заживо, и ему настолько плохо, что хорошо. Хочется болью упиться, дышать ей, жадно, как утренним воздухом после пробуждения, утонуть в ней, как в самом глубоком океане. Он наслаждается болью. Не по-мазохистски, а с садистским упоением, как наслаждаются страданиями заклятого врага. Потому что главный враг Юнги – сам Юнги, А он с врагами никогда не церемонился. Тридцать седьмой раз обжигает музыкальные мозоли на подушечках пальцев и отдается тихим наслаждением где-то в подкорке. Так ему и надо.

***

Холод пробирает насквозь и сырость, кажется, уже добралась до костей. От алкоголя ведет и Юнги падает прямо на мокрый тротуар, даже не пытаясь подняться. Он приподнимает голову и расфокусированным взглядом вылавливает проходящую мимо фигуру. Она кажется смутно знакомой и Юнги слепо тянет руки, как младенец к матери, но стоит его взгляду сфокусироваться, как он видит до боли родное лицо – Хосок. Он смотрит на Юнги с сожалением, напополам с чем-то сродни отвращению, вырывает подол своей куртки из белых окоченелых пальцев и уходит, ускоряя шаг, А у Юнги сердце сжимается сверхновой, схлопывается резким взрывом и, кажется, превращается в черную дыру - Он физически чувствует. Чувствует переполняющую пустоту и отвращение к самому себе, что глубже Марианской впадины. «даже Хосок не хочет тебе помогать» К черту. Эту ночь Юнги проведет на лавочке и даже крона дерева не спасет его от ледяного дождя. «так тебе и надо».

***

С тех пор проходит две недели. Или два месяца? Юнги давно счет времени потерял, но факт остается фактом: Хосок возвращается. Его, оказывается, все это время в городе не было, не могли ни найти, ни дозвониться (Юнги это от Чимина (кажется?) услышал). Пропал без следа на две недели, а потом объявился, как ни в чем не бывало: снова улыбается сердечком, смеется громче всех, на вопросы о случившемся только отшучивается. Юнги хочет спросить, да вот язык с Хосоком разговаривать не поворачивается. Он только рот откроет, как сразу перед глазами тот взгляд. Жалость и отвращение. Вот, что Хосок к Юнги чувствует. А Юнги винит его разве что в том, что жалость здесь, определенно, лишняя. Он за Хосока рад, правда. У Чона теперь улыбка почти не фальшивая и смех его больше не похож на крик о помощи. А вот Мин совсем не изменился, разве что пить стал еще больше да простуду подхватил – пустяки. Так ему и надо.

***

Юнги любит маму. Вот она: сидит рядом и улыбается ярко-ярко, так, как она улыбается только играя на пианино. Они с мамой играют сонату Моцарта в четыре руки и звонко смеются. За окном жаркий июль, что пахнет цветущей яблоней и солнцем, которое так красиво пляшет золотыми лучами на мамином счастливом лице, делая его ещё прекрасней. По большой комнате, обставленной в светлых тонах, разносятся звуки музыки и Юнги как всегда растворяется. Он довольно жмурится, улыбается, показывая розовые десны и совсем забывается. Переносится в другой, волшебный мир, где нет ни времени, ни пространства; мир, состоящий лишь из света да тепла и наполненный музыкой, музыкой, му-зы-кой. Он чувствует себя одним целым с мелодией, с каждой нажатой клавишей, с каждым звуком. Каждый диез задевает в его душе невидимые струны и проходит по всему телу лёгкой рябью, растворяясь на кончиках пальцев. Юнги десять лет и больше всего на свете он любит маму и пианино. Но вдруг – мама поворачивается и смотрит прямо на сына. Улыбается такой же десневой улыбкой («малыш Юни так похож на мамочку, правда?») улыбается, И улыбается, И улыбается Всё шире, И шире, И шире, До тех пор, пока лицо не разрывает напополам. Юнги в панике хочет закричать, но чувствует только катастрофическую нехватку кислорода, а потому может лишь снова и снова открывать рот, как рыба на берегу. В нос бьёт запах горелого дерева и мяса Он поднимает голову на мать и в ужасе отшатывается, падая с табурета, потому что вся ее одежда объята пламенем, Его языки уже начинают лизать инструмент, А мама всё так же сидит и улыбается, смотря своими пустыми глазами прямо в глаза сына: «Малыш Юни так похож на мамочку, верно?» Он просыпается в холодном поту и тщетно пытается восстановить сбившееся дыхание. Опять кошмары. Юнги семнадцать и у него нет страхов больше, чем мама и пианино. /Так было всегда, сколько Юнги себя помнит. Мама любила учить его играть на пианино тайком от папы, потому что папа всегда «лучше бы научила сына чему полезному! зачем ему эта музыка? ещё вырастет тряпкой какой-нибудь. и вообще, хватит уже играть, а то я это долбаное пианино... сожгу!» Пианино в итоге действительно сожгли. Только не папа, а мама. И вместе с собой. Но это совсем не важно, потому что Юнги не такой. Юнги вовсе не странный и не ненормальный. Никогда таким не был и не будет, Не дождешься, папа./

***

- Хён, сыграешь? Чонгук. Смотрит своими оленьими глазками то на пианино, то на Юнги, черт бы его побрал. Юнги Чонгуку никогда отказывать не умел, особенно когда дело касалось музыки. «Знаешь, Юнги-хён, когда я слышу как ты играешь, мне… хочется жить» И вот Юнги уже открывает крышку инструмента. Потому что он – хороший хён и всегда любимому донсену поможет. А вот кто бы самому Юнги помог? Раньше ему казалось, что это может сделать Чонгук, но сейчас он понимает – Чонгук не сможет. Только не сейчас, когда у самого проблем по горло. В голове почему-то сразу всплывает улыбка сердечком и янтарные глаза, в которых тепло так и плещется. Но этот образ затмевается другим – похожим, но там в глазах ничего кроме жалости и отвращения. Потому что не заслужил. Потому что так тебе и надо.

***

/– Мама, а папа любил мороженое? – спрашивает семилетний мальчик, смотря на витрину разноцветного фургончика, стоящего посреди парка аттракционов. – Конечно любил, сынок. Его любимым было вот это – клубничное, – отвечает женщина, нежно улыбаясь. – Тогда мне такое же! Хосок бежит вприпрыжку по парку и у него разбегаются глаза: разнообразие цветов, форм, звуков, запахов – это все кружит голову похлеще любой карусели и он останавливается на секунду, закрывая глаза и внимательно прислушиваясь, чтобы затем снова побежать. Мама раньше никогда не водила его в такие места и маленькому Чону кажется, что это лучший день в его жизни. Ещё бы папа здесь был... Но мама говорит, что папа на небесах, так что он, наверняка, не придет. Грустно, конечно, но грустить посреди парка аттракционов получается плохо, так что Хосок останавливается возле карусели с красивыми разноцветными лошадками, что будто скачут по кругу, и оборачивается на мамин голос: – Сынок, давай поиграем? Янтарные глаза загораются азартом. Раньше мама никогда такого не предлогала. – Конечно! Во что? – Закрой глаза и считай до десяти, ладно? – Ага! И Хосок считает. Чем дальше, тем сильнее разгорается интерес, в голове полно догадок, но... – Десять! ...Открыв глаза он видит лишь батончик сникерс, лежащий на выступе карусели, А вот мамы нигде нет. – Мам? – Мама? – Мам! Паника хватает сзади липкими черными лапами, зажимая горло и сдавливая голосовые связки до слез в уголках глаз. Мама не находится ни через десять минут, ни через час, ни даже через день./ Этот кошмар снится ему почти ежедневно с тех пор, как ему было семь. Сейчас Хосоку почти семнадцать, и он до сих пор боится играть в прятки и сникерсов. Хосок падает прямо во время пробежки на физкультуре и день за днём глотает таблетки от нарколепсии. Хосок без зазрения совести врет врачам и друзьям. Хосок по-настоящему не сближается ни с кем, потому что боится глупо и панически, что ему вдруг снова скажут закрыть глаза и посчитать до десяти, а потом сбегут навсегда. Хосок симулирует болезнь, дабы на него в кои-то веки обратили внимание и по головке погладили, сказав, что все будет хорошо. Хосоку тоскливо и одиноко, и поэтому он улыбается так шикоро, как только может, смеётся громче всех и всегда приходит на помощь. А сам о помощи никогда не просит. Потому что привык все делать сам. Потому что знает, что никто не поможет.

***

Дежавю. Опять тротуар, опять в желудке плещется обжигающая жидкость, опять холодный асфальт под щекой. Только вот на этот раз он даже не пытается смотреть по сторонам, наоборот – зажмуривает изо всех сил глаза в надежде слиться с серой землей. Пускай по нему ходят, пускай об него хоть ноги вытирают, сейчас – похуй. Лишь бы не чувствовать больше. И вот Юнги уже начал забываться, как его плеча касается теплая рука. Он вспоминает, что лежит посреди тротуара. Херово. Надо бы встать. Те же руки помогают ему подняться, приобнимают осторожно за талию и ведут в сторону скамеек. Мин садится и опускает голову как можно ниже, тратит все оставшиеся силы дабы слиться со скамьей и не видеть сейчас лица этого доброго самаритянина. Стыд языками пламени лижет замерзшие щеки и Юнги искренне надеется что они не начнут краснеть. Смущение действует отрезвляюще и к Мину вновь возвращается отвращение к себе, которое алкоголь так успешно глушил. Мерзко. – Ты как? Юнги этот голос узнает из тысячи, только вот от этого легче не становится. Наоборот – желание бежать достигает пика. – А по мне не видно? – Чонгук сказал, что ты последнее время совсем плох. Он переживает. – Только он? – Я тоже, Юнги, – и улыбается мягко. – Я тоже. – Чонгук, кстати, в порядке, – зачем-то добавляет он. Скорее всего, потому что понимает, что Юнги на самом деле интересно. Мин отводит взгляд в сторону, голову опускает и бубнит почти про себя, даже не зная хочет ли сейчас быть услышанным: – Где ты был эти две недели? Но Хосок слышит: – Честно? Я… пытался разобраться в себе. Юнги заинтересованно ведет головой в сторону младшего – И как успехи? – А по мне не видно? – и смеется по-доброму, мягко, тепло и звонко. Юнги смотрит на него и понимает, что в янтарных глазах нет и намека на отвращение, лишь теплота да любовь. И Юнги вдруг понимает. Всё понимает. Понимает, почему раньше в хосоковой улыбке было так много фальши; почему он прошел тогда мимо Юнги, не подав руку помощи; почему сейчас Чон так ярко светит и с таким удовольствием делится своим светом с остальными, а главное - почему сам Мин как ни старался не смог толком Чонгуку помочь. Просто кислородную маску сперва нужно надевать на себя. Просто чтобы разгребать чужие проблемы, нужно сперва расправиться со своими, потому что две кучи дерьма на двоих – это всё та же одна куча на каждого. И Хосок это понял. Юнги смотрит на донсена и испытывает приземленное восхищение. А еще злится на себя немного, потому что не замечал раньше какой Хосок на самом деле. А Хосок на самом деле чуть ли не мудрее Юнги, хоть и младше. Хосок полжизни прожил в приюте, вырос слишком быстро и слишком рано научился жизни. Хосок помогает всем, но сам помощи никогда не просит. А как только у него проблемы появляются – вот так просто уезжает в другой город, до тех пор, пока все не решит. Хосок не подал Юнги руку, потому что не берет на себя груз, который заведомо не сможет понести. Потому что не бежит всем на помощь опрометчиво, а головой думает. Понимает, что не сможет разрешить чужие проблемы, пока есть свои, и не берется за это, осознавая всю ответственность. А все то отвращение, что Юнги увидел в чужих глазах, – лишь его собственное отражение. Мин смотрит на него и вдруг чувствует себя ребенком, который толком жизни не знает. Стыдно. А Хосок в свою очередь смотрит на Юнги и улыбается особо лучезарно. Прямо сейчас Мину кажется, что одна эта улыбка способна лечить не только душевные раны, но и открытые переломы. Чон смотрит так, будто действительно готов залечить все миновские увечья – только руку протяни. И Юнги протягивает. Потому что верит в Хосока и в чудодейственные свойства его улыбки. Потому что Хосок смотрит так, будто хочет помочь И кто Юнги такой, чтобы ему отказывать? Он все еще считает себя жалким, отвратительным и недостойным, но Хосок, сидящий рядом, с нескрываемым удовольствием держит его за руку и освещает своей улыбкой не только серую улицу, но и черную дыру в миновском сердце. Хосок, сидящий рядом, обнимает нежно и говорит, что Юнги прекраснейший, талантливейший человек, который достоин всего самого-самого лучшего в этом мире, и обещает помочь А значит, так ему и надо.

***

С тех пор прошло сорок три с половиной дня – Юнги считал. На дне мусорного ведра в их (почти уже общей) квартире лежит старая, когда-то белая зажигалка с написанными маркером инициалами – Просто Юнги теперь не нужен какой-то крошечный огонек, Ведь у него есть персональное солнце в шаговой доступности. Где-то там же, рядом, лежит пузырек с таблетками от нарколепсии на имя Чон Хосока – Просто ему теперь не нужно симулировать болезнь, чтобы получить внимание и заботу. Теперь он не боится быть брошенным: знает, что Юнги не уйдет никогда. По глазам видит. А Юнги не боится, что черная дыра, зияющая на месте сердца, поглотит все чувства внутри, Потому что рядом Хосок – звезда настолько яркая, что может даже черную дыру осветить. Он уверенно берет его теплую руку, и не обжигается. Хосок уверенно берет вечно холодную руку Юнги и закрывает глаза, не боясь сосчитать до десяти, потому что знает: сколько бы раз глаза не открывал, тот всегда будет рядом. Больше не страшно, И так им, вероятно, и надо.