~
15 октября 2021 г., 15:00
Ивайзуми будто бы умер, словно его история была стерта с лица Земли, ведь… Какой это уже по счету год, когда Хаджиме живёт в гордом, наполненном болью, алкоголем и наркотиками, одиночестве в совершенно чужом шумном городе? Если так посчитать, то десятый? Да, прошло десять лет с выпуска Ивайзуми со старшей школы Аобаджосай. Прошло десять лет с момента переезда из Мияги. Рутина съедает его целиком и полностью. Каждый день похож на предыдущий, кроме праздников — в эти дни ему особенно хреново. Нет ни семьи, ни детей, нет ничего, ради чего хотелось продолжать жить, продолжать биться в приступах невыносимой боли. Родители и даже самые дальние родственники уже давно на том свете, их будто смерть выкосила. Бывшие сокомандники и друзья давно стерли его номер телефона. Никто и слышать о нем не хочет, особенно после последнего звонка. Звонка, когда его жизнь дала трещину, а будущее погрязло в тёмный туман, что даже с наступлением солнечного дня не исчезает. Он потерялся в огромном мире, растворился, как кубик сахара в горячем чае.
Эти чёртовы нервные срывы надоели всем. Каждый, кого раньше Хаджиме с гордостью называл сокомандником и товарищем, отвернулся от него. Каждый пытался помочь, понять, простить, но невозможно вытянуть из смертельно опасного вихря того, кто не хочет спастись, того, кто тонет в омуте собственной вины и из раза в раз пытается убить себя. Мацукава старался изо всех сил, боролся до последнего: отвёл Иву к психологу, следил, чтобы тот не пил алкоголь и не лез к игле, контролировал приём лекарств, только… Вместо благодарного «спасибо» или же хоть каких-то положительных результатов в психическом состоянии, брюнет получил под дых, а потом чуть не стал хладным трупом на кухне Хаджиме — Ивайзуми бредил, у него был очередной приступ. Иссей сквозь страх за собственную жизнь остался рядом до утра и, пока Ивайзуми спал на диване в гостиной, ушёл. Навсегда. Ни записки, ни ответа на звонок. Тогда Мацукава был единственным человеком, который связывал Хаджиме с реальностью и с…прошлым. С их общим весёлым, ярким прошлым, где они вчетвером: Мацукава, Ханамаки, Ойкава и сам Ивайзуми — ученики Аобаджосай, супер игроки волейбольного клуба. Но Иссей ушёл, оборвав последнюю нить, последнюю надежду на спасение. Темнота заполонила последние участки сознания.
К Хаджиме явно нельзя было отнести многим известную фразу: «Дело помощи утопающим — дело рук самих утопающих». Брюнет активно занимался самоуничтожением, мешая тонны алкоголя, пуская иглу по вене с такой же регулярностью, как Аобаджосай в свое время побеждали на отборочных префектуры, и с такой же регулярностью, как изо рта Ивайзуми раньше вырвалось: «Дурокава, ты идиот!» — что было не оскорблением, а привычкой. Привычкой, которую он заменил на выкуренную пачку сигарет каждый день.
Отвратная замена с лавочки «запасных вариантов».
Несмотря на это, мужчина чудом занимал должность менеджера молодой поп-рок звезды, Куроо Тецуро, которого нужно было вечно держать в узде, предотвращая возможность забивания болта на творчество из-за очередной пассии, коей сейчас был популярная в Японии, и за ее пределами, модель — Цукишима Кей.
О блондине у Хаджиме было не самое лучшее мнение: «Пробил своей жопой путь в светлое будущее, подстилка для богатых дяденек», — которого он не скрывал от начальника. Куроо молчал, зачастую просто игнорируя существование Ивайзуми в своей жизни. Тецуро вообще ни во что не ставил своего менеджера, который на удивление, вовремя одергивал певца и заставлял работать, а не валятся среди студии в депрессии от того, что «Кей отказался утром перепихнуться по-быстрому в ванной!»
Начинающая звезда с таким выражением лица смотрел на Ивайзуми, мол, кто бы тут говорил! Действительно, какой пример мужчина мог дать другим, выполняя свою задачу менеджера-няньки Тецуро?
Зависимость работника тоже не была секретом для юного дарования. Хоть Куроо и не был великим моралистом и ЗОЖником, никогда не удерживался от нравоучений в сторону страдающего диким похмельем по утрам:
— Послушай. Так же можно и откинуться. Неужели не жалко печень, или что там у тебя скоро откажет?
— Пф… Да и пусть. Наймешь нового менеджера, который будет подтирать твою задницу белоснежной двухслойной туалетной бумагой, — Хаджиме с таким ядом в словах отвечал на любое замечание в свою сторону.
— Может, стоит хотя бы притормозить c темпами твоего «марафона»? — не то чтобы Тецуро переживал, нет, но… Знаете, у него не было желания однажды прийти на работу записывать новый трек, который станет супер популярным хитом, а у него в комнате валяется труп. Или же проснутся среди ночи от звонка и узнать что «Ивайзуми Хаджиме скончался сегодня в такое-то время в такой-то больнице от передозировки наркотическими веществами.»
— Может, да, может, нет. А может, пошел ты? — выплюнул менеджер, опрокидывая в себя пол банки энергетика.
— Знаешь что? Может, ты и прав. Найду нового менеджера… А ты уволен! — Куроо взмахнул руками и ушёл прочь в другую комнату, где никто не смел его беспокоить.
— Ха-ха-ха… Наконец-то! Счастливо не оставаться!
Ива вышел из гримёрки с довольной улыбкой, победно захлопнув дверь. Неужели? Неужели теперь свободен? И никто больше не будет ему читать нотации о вреде виски на голодный желудок? Благодать! Брюнет вышел на улицу. Было прохладно, ветер дул со стороны океана, пропитывая улицы столицы влагой. Хаджиме выудил из помятой пачки сигарету и закурил, зажмурив глаза, словно кот, что съел всю рыбу, которую купил хозяин. Он в норме. Привычной за эти десять чертовски сложных лет норме, которая может разбиться в любую секунду от мельчайшего воспоминания.
Омут пеленой закрыл обзор на перспективы и задушил маленького ребёнка, что мечтал, любил и улыбался.
Замена с лавочки «запасных вариантов» прошла успешно, забрав последнюю возможность в этой ебаной жизни.
*
Стрип Клуб «Edem» — райское местечко для отбитых наглухо любителей острых ощущений. Вечер в компании прекрасных нимф, работающих здесь и плавно извивающихся рядом с состоятельными мужчинами — дарование. Ивайзуми не исключение — он постоянный клиент, дает прекрасные чаевые, поэтому собрал вокруг себя аж семь девушек иии…стоп. Парня? Хоть наш герой и не был по мальчикам, но признал, что шатенчик двигается отменно. Ивайзуми никогда не разрешал стриптизершам прикасаться хоть пальцем к себе. Его мутило от мысли, что кто-то посмеет к нему прикоснуться так… Как когда прикасаться он. Но то ли смелость, то ли пластика танцора разрушила все табу. Махнув рукой в воздухе, давая знак, мол: «Дамы, прочь. Выбор сделан», — последовал еще один для оставшегося — «присаживайся». Тот же бесцеремонно, но в то же время так нежно начал осыпать поцелуями щеки, шею, вызывая дрожь по всему телу. Не было ни капли желания сопротивляться этому наглому поведению. Внезапно, когда дело шло к страстному поцелую в губы, софиты осветили лицо парня. В голове внезапно вспыхнул такой знакомый образ из прошлого, что заставил тошнотворное состояние вернуться. Не может быть! Хаджиме охватила боль, гнев. Он скинул с себя шатена и повалил на диван, на котором они сидели, и начал неистово бить кулаком в лицо, держа второй рукой за горло. Бешеный крик вырывался из груди: — Тоору! Сволочь! Как ты меня провел?! Тебя же нет! Тебя нет! — О… Остановись! Кха-кха… Я не…не знаю ни-ка-кого То… То-о… Тоору, — работник клуба задыхался. Его глаза краснели, от полопавшихся капилляров, шея покрылась пятнами от удушения — он приблизился к отключке. К счастью, охрана оттянула психа, хоть это и было очень тяжело, даже для двух амбалов, уводя прочь из зала. — Ебаный ублюдок! Вали отсюда! Тварь! — кричал вслед стриптизёр сплевывая кровь. Его лицо выражало шок, недоумение и обиду. За что с ним так? Только за дверью клуба Ивайзуми остыл. Словно его сознание вернулось, а та страшная сущность ушла куда-то глубоко в сознание, прячась и поджидая, когда в следующий раз престать во всей красе. «Неужели обознался? Но он так похож. Похож на Ойкаву, когда тот учился в старших классах. Не мог же он ни на день не по стареть!» — Хаджиме провел дрожащий рукой по лицу, убирая пелену с глаз. Помогало это из рук вон плохо. Холодный уличный воздух окончательно отрезвил мысли. Бред. Теперь цель была четкой — заглушить дома нахлынувшие воспоминания всем, чем только можно из личных запасов. Вызвав такси по номеру, на который брюнет звонил чаще всего из всех трех номеров, что у него были в телефоне. Что ж, теперь номер Куроо можно удалить, поэтому из двух: такси и доставка еды. Токио бил яркими вспышками по покрасневшим глазам. Хаджиме не плакал. Он попросту не мог. Казалось что все слезы, которые могли быть в его организме, ушли вместе с ним. Словно колодец осушили, река высохла и теперь вместо солёной воды единственное, что могло обжигать лицо Ивайзуми — пощечины, которыми он пытался вернуть себя обратно к жизни. Прям, как сейчас, когда в глазах темнеет, когда вместо тускло освещенной кухни, на которой он пытался забыться, мужчина видит этот чёртов дом, этот канат и бледную кожу с синевой от удушения. Месяц назад был первый передоз, еле откачали. Жизнь ничему не учит. Крик сирены скорой. Выбитые двери трехкомнатной квартиры на тринадцатом этаже. Почти бездыханное тело, лежащее на полу просторной гостиной. Вся жизнь проносится перед глазами. Детство. Младшая, средняя школы. Старшая Аобаджосай и он… Ойкава Тоору — головная боль и ворох красоты, что свалился на голову Ивайзуми много-много лет назад. Ойкава Тоору был слишком прекрасен для этого мира. Внешностью он явно пошёл в мать: высокие скулы, плавные линии лица, длинная шея с выпирающими ключицами и общая худоба, которую не исправляли даже двойные порции рамёна на обед в столовой или булочки, вместо фруктов на ужин. Ойкава Тоору был жутким вруном, и Хаджиме это знал, ощущал на подсознательном уровне, но молчал. Слепо верил и вёлся на всю чушь, что ему говорили. «Всё в порядке, Ива-чан». «Я точно не заболею!» «Нет, не болит у меня колено». «Мы точно выиграем этот матч». «Я тебя не брошу в такой сложный период». «До завтра». Последнее особенно въелось в сознание, что невозможно вытравить даже мышьяком, разве что сожрать пару капсул и сдохнуть самому. Громкое «до завтра» не наступило ни завтра, ни через день. Спустя четверо суток молчания Ивайзуми позвонили на телефон. Неизвестный набор цифр выбил из утренней колеи. — Алло? — Здравствуйте, это Ивайзуми? — голос точно не принадлежал Тоору. Грубый, глубокий мужской голос доносился из динамика и резал слух. — Да, это я. А кто вы? — Криминалист Йоширо Хиочи. Сегодня в восемь часов утра, был обнаружен Ойкава Тоору. Он указал Ваш номер телефона на листе бумаги, что оставил недалеко от места самоубийства. Вы можете подъехать, нам нужно задать вам пару вопросов, — монотонно. Без доли сочувствия, сомнения или насмешки. Серо и без эмоций. — Что простите? Самоубийства? — Хаджиме слетел с кровати в пижаме. Его обдало кипятком и чувством, которое можно было бы сравнить лишь с животным страхом. — Да. Ойкава Тоору покончил с собой. Дальше туман. Непроглядный темный омут, что не развеялся по сей день. Ивайзуми бежал к дому, адрес которого ему назвал криминалист. Лёгкие сокращались с сумасшедшим ритмом — Хаджиме задыхался. Заброшенная усадьба, через два квартала от их домов по соседству, выглядела до жути холодной, пустой и одинокой. Ойкава обожал лазить по таким местам, чтобы нервы пощекотать. Пару недель назад Ива ходил здесь с ним, ругаясь, когда на голову шатену упала прогнившая от времени и сырости деревяшка. Хаджиме встретили во дворе усадьбы и, после просьбы увидеть это, дабы осознать происходящее, провели к месту происшествия. Ойкава. Тот самый Ойкава Тоору, который «всё в порядке 24/7», сейчас висит с петлей на шее в своей любимой мастерке и серых джинсах. Он прекрасен даже сейчас, а у Ивайзуми мир перевернулся. Схлопнулся в один миг, оглушив громким взрывом звезд. «Когда люди умирают, их души зажигают звёзды». В ту ночь, после допроса криминалистов и кучи новой страшной информации, Хаджиме не мог уснуть. Он сидел на кровати и смотрел на небо из окна, рыдая тихо, чтобы не мешать родителям. Там, вдалеке загорелась новая звезда, которую Ивайзуми возненавидел и полюбил всем своим сердцем. «До завтра» — ложь. Наглая ложь, потому что теперь Хаджиме знал, что рядом с трупом была записка, которая датировалась двумя днями: днём, когда Ойкава совершил суицид, и вторым днём, когда Ивайзуми не смог решиться и признаться в ответ на признание Ойкавы. — У него были враги? — Если только те, кого он обыгрывал во время матчей. — У него были проблемы с алкоголем, наркотиками? — Нет. Он любил держать себя в тонусе. — Какие-то проблемы в семье? — Развод родителей пять лет назад. — С кем он остался жить? — С отцом, по собственной воле. — Что у него с коленом? — Очень неудачный приём во время важного для нашей команды матча в конце средней школы. Перелом и порванные сухожилья. Безграничное количество вопросов, на которые Ивайзуми отвечал, словно пьяный, не понимая толком, зачем это всё нужно. — Что вас связывало с погибшим? — Йоширо-сан смолил прямо в кабинете. — Мы были друзьями детства. Постоянно вместе. И играли в волейбол вместе. — Тогда, почему же он так лестно отзывался о вас в предсмертной записке? На столе появился лист в файле, с аккуратным дотошно ровным округлым подчерком, словно из тетради по каллиграфии. Ойкава всегда так писал. Он прощался со всеми. С каждым из команды, из семьи. Он прощался даже с его любимой продавщицей в цветочном магазинчике и баристой в его любимой Кофемании. Он прощался со всеми, но не с Хаджиме. «Я надеюсь, что ты когда-то найдешь себе спокойствие и настоящую любовь, а не это блядскую недо-увлечённость в моём лице. Я верю в твою чистую и невинную совесть, поэтому не буду тебя обвинять, несмотря на то, что ты трус и последняя тварь. До встречи». Дальше лист оборван. Чем ближе к концу письма, почерк становился небрежнее, острее и яростнее. До встречи. Он не прощался. Ойкава всегда лгал, когда дело касалось его самого. Но этот раз был впервые правдивый и горький. Хаджиме видит сине-красные мигающие пятна и приглушенный крик. Он винит себя. Он ненавидит и любит Ойкаву. Врач просит срочно разряд дефибриллятора. Разряд. Еще. Пульса нет. Укол адреналина поздно делать. Не спасти. Десять лет метаний из угла в угол и кучи проблем. Десять лет постоянного угрызения совести, саморазрушения и небрежных попыток вырваться на свободу, чтобы вдохнуть кислорода, не пропахшего никотином и алкоголем. Десять лет одинокого существования, когда его ждали совершенно в другом месте. «До встречи по ту сторону баррикад, когда ты, как и я, пройдешь девять кругов ада при жизни, любимый Ива-чан.» — Тебя нет. — Верно, Ива-чан. Как и тебя теперь.
