Тень

      Сбивается дыхание от волнения. Дрожат руки, будто он семидесятилетний старик с тремором. Сжимает в кулаки, чтобы со стороны было не так заметно. Наверняка заметно, но ему хочется верить, что окружающим всё равно. Ноги подгибаются. Темнота кулис под веками окрашивается бордовыми вспышками. Стук сердца отдаётся под языком.       Он улыбается с закрытыми глазами, прижимая к груди нотную тетрадь с карандашными пометками, как ребёнок игрушку во сне. Возможно, если бы поэт или художник посмотрел на него в этот момент, прищёлкнул бы языком и сказал, что юноша светится изнутри. Мама бы разочарованно покачала головой и вздохнула.       Что поделать, если она не понимала его порывов. Что поделать, если поэты и художники обращают внимание на момент, в который их модель наиболее ярко чувствует. А мама знала, что за каждым таким взлётом надежды и радости в душе её ребёнка неизменно следует упадок сил и апатия. Трудно, когда рождается в обычной семье ребёнок более чувствительный, чем окружающие.       Он надеялся, что мама не расстроится, увидев его без своего подарка на сцене. Она настаивала, что музыкант должен быть в костюме, а костюм не может быть без галстука. Не хотелось расстраивать её фактом, что за инструментом он будет мешать. Поэтому с благодарностями принятый галстук лежит в сумке, аккуратно сложенный в карман, а на белом воротнике выделяется бабочка в цвет платья Тени, чёрная.       Он стоит за кулисами, сжимая дрожащими руками нотную тетрадь и ждёт, когда люди начнут занимать свои места в огромном зале. Софиты уже проверили, и их металлические цилиндры мягко блестят в свете огромной люстры под потолком. Стеклянные её капли рассыпают золотистые блики даже на сцену, слегка разгоняя темноту. Свет включили вполсилы, пока не пришли слушатели и это добавляет особого шарма театру. Всё вокруг кажется волшебным.       Он улыбается, жмурится и хочет прыгать. Последнее делать не стоит, ведь под ногами мотки верёвок от кулис и провода, рядом сложенные друг на друга стулья, столы и чужой, забытый кем-то, реквизит. Можно бы выйти, попрыгать на улице, где ничего не угрожает здоровью, но он играет по придуманным на сегодня им самим правилам — магия рассеется, если выйти за двери театра до начала концерта. Как если бы часовщик со сна перепутал стрелки и прозвонил в колокол до того, как Золушка доехала до дворца принца. Ужасно обидно и глупо.       Сейчас, от момента, когда в зал заходят первые посетители, а люстра под потолком разгорается ярче, и до первых аплодисментов, нарастающих лавиной, у него есть время. Время перебирать в голове картинки из детства. Вдыхать душный, пахнущий опилками и пылью воздух. Горбиться на узком треножнике в углу, чтобы пробегающие мимо артисты и техники не пихались локтями, а ноги прятать под него, чтобы их не пытались оттоптать. Успокаивать неровное дыхание и трясущиеся, сцепленные в замок руки. Потому что когда он выйдет на сцену, всё должно быть идеально.       Во время выступления с ней всё будет так, как должно быть — идеально.       Зал заполняется людьми, а вместе с ними гомоном толпы, шуршанием одежды и букетов цветов, которые зрители принесли с собой. В общей какофонии то и дело раздаются особо громкие фразы, что, как упавшие монетки в переходе, звенят под потолком огромного зала. Бархатные ткани кулис гасят многие звуки, но он специально прислушивается к долетающим с той стороны отголоскам.       Люди радуются предстоящему концерту, ожидают выступления, обсуждают последние новости, громко и медленно, чтобы прочувствовать атмосферу, расходятся по своим местам. Он не уверен, что именно так делают все приходящие. Но именно так он чувствовал, когда мама в первый раз взяла его в театр с собой, как «уже совсем взрослого, моего маленького мужчину».       Тогда с программой приезжало несколько артистов. Они много говорили и ещё больше пели. В основном мужчины — гулко, глубоко, так, что казалось, будто от их пения мелко подрагивают стеклышки люстры и высокие причёски сидящих близко к сцене дам.       Он тогда сидел на самом краю, старательно держа спину прямо и удивлялся. Отчего девочки в старших классах так хотят пойти в театр? Может, им нравится слушать подобных мужчин в чёрных костюмах, поющих непонятные вещи? Или им нравятся эти голоса, то высокие, режущие слух, а то такие, будто бы доносящиеся из глубокой бочки? Непонятно.       А потом на сцену вышла Тень.       Легко повела рукой по талии, оправляя бархатное тёмно-синее платье. Нежно, чуть смущённо улыбнулась зрителям. Развела руки в стороны, вдыхая полной грудью и запела. Потом, рассказывая дедушке о концерте, он не мог подобрать нужных слов, захлёбываясь восторгом. Её голос словно заставлял вибрировать тонкую струну, натянутую внутри между мозгом и диафрагмой. Её голос пробирал до самой души, о существовании которой он в том возрасте ещё не задумывался. Дед качал головой, поднимая брови, но молчал. Может, считал, что этот восторг мимолётен?       Всерьёз заволновалась мама, когда он начал собирать её кассеты и плакаты, пропадать в музыкальных клубах, где крутили малопопулярные уже мелодии, и пробовать играть сам. И отдала в музыкальную школу, чтобы либо сын сам себе наигрывал мелодии и не шатался по подозрительным клубам и подворотням, либо перегорело это его увлечение и преобразилось в любовь ко всей музыке в целом.       Он был ужасно рад поступлению в музыкальную школу. И перед ужином неизменно садился на стул на кухне, подтаскивая его к окну, чтобы не мешать маме готовить, и рассказывал. О том, как тяжело нажимать на тугие клавиши, чтобы из них рождался чистый звук, как соскальзывают пальцы и нажимают на ненужные, как ноют суставы после долгих занятий. О том, как скучно повторять одни и те же сочетания нот, как будто полдня учишь одну строчку из целого стихотворения. О том, какие странные увлечения порой у ребят из его класса и как старшие ученики смотря на них с высока, не упуская шанса пошутить над младшими.       Он рассказывал о прожитом дне, вздыхал и шёл заниматься. Он не был уверен, что так уж сильно любит играть на фортепиано в свои неполные десять. Зато был уверен в своей мечте — однажды сыграть для неё сольный концерт. Чтобы её голос вторил музыке, которую он будет играть, и поднимал на новые, недостижимые в одиночку вершины.       Мать хмурилась, как дедушка, и так же качала головой, когда он убегал в свою комнату, хлопая дверью. Проблемы с учёбой с возрастом становились острее. Ему не всегда нравились мелодии, предлагаемые учителем. И, в отличие от более спокойных и сообразительных сверстников, он пытался заменить предложенную композицию на что-то более созвучное его вкусу. Естественно, учителя не радовались неуместной инициативе, тем более он хотел играть произведения, никак не подходящие отчётным концертам. А когда он настаивал на своём, злились.       В этот период вспыхивали самые острые конфликты. Отказ играть навязанную программу в глупой попытке настоять на своём. Швыряние стареньких нот с пюпитра. Ответный крик в лицо разозлённой учительнице. Вызов родителей в школу. Повторный. Угроза отчисления.       Ему самому было стыдно за своё поведение в подростковые годы. В восьмом классе его два раза грозили отчислить за неподобающее поведение. Хотелось встать, выпятив подбородок, и забрать документы. Останавливало даже не столько разочарование мамы и перевод в другую школу, не музыкальную, в которой наверняка возникли бы проблемы со всеми предметами сразу, сколько мечта. Он хотел играть концерт для Тени. С Тенью. О ней. Если он не научится играть, если не получит диплом, не сможет выступать. И мечта так и останется пустой.       Он не любил пустые мечты. Что это за странность — мечтать о том, что никогда точно не сбудется? Младшая сестра мечтала о крыльях. Чтобы белые, как у ангелов в мультике, большие и сильные, ведь если они будут маленькие, как у школьного костюма Маленького лебедя, то нельзя будет подняться выше собственной головы. Он поднимал бровь и шутил, что, даже если у неё когда-нибудь получится создать собственные крылья, даже тогда она не сможет подняться выше собственной головы. Ни одному человеку этого ещё не удавалось.       Сестрёнка дулась, отбирая свои рисунки с собой, обязательно с большими крыльями, и шла показывать их маме. Ведь мама не будет смеяться над её мечтой. А после стояла на пороге в свою комнату и смотрела по взрослому уже грустными глазами, как он впопыхах собирает портфель, мимолётом заглядывает в зеркало, чтобы убедиться в чистоте рубашки, и убегает на репетицию концерта в маленькой школе. Он светиться и летит на воображаемых сестрой крыльях к медленному исполнению своего желания — один концерт в школе, подыгрывая начинающим вокалистам, другой, уже более взрослым певцам, затем вечер песни в филармонии на окраине, участие в конкурсах. Его заметят, он будет играть для всё более именитых артистов и однажды поднимется на сцену рядом с Тенью.       За день до выпускного концерта, гладя ему рубашку и не поднимая глаз, мама спросила: «Она стоила этого?»       Он не понял, что мама имела в виду. Ради того, чтобы музыка, которую он будет играть, наполнил голос Тени, его личного света в ночи, он прошёл этот путь. Ради того, чтобы узнать её поближе, подать руку, когда она будет подниматься по ступенькам. Возможно, даже, он сможет стать её другом, когда-нибудь потом. Или её музыкантом, ведь всегда удобнее петь с уже знакомыми концертмейстерами. Все знаменитости так делают. Только она особенная.       «Ты ведь не знаешь ни кто она, ни чем она дышит, даже настоящего имени. Только кличку.» — Продолжала мама с грустью, отставляя утюг и вешая отглаженный пиджак на вешалку. В её мире всё было куда проще: хорошая работа, гортензии и розы в маленьких горшочках на подоконнике, уборка и лёгкая книжка об Алхимике в выходные. Только дети как будто не в неё, что сын — музыкант, влюблённый в голос женщины старше него и по возрасту, и по статусу, что дочь, маленькая художница, рисующая всё более непонятные и абстрактные вещи.       А он не мог ей, такой тёплой и земной, объяснить, что когда-то пошло не так. Просто услышал, как действительно может звучать женский голос: натренированный, легкий, сильный, волнующий — и пропал. Или нашёлся, как посмотреть. Нашёл свой путь, способ самовыражения.       И сейчас, сидя на хлипкой табуретке между лесами, держащими декорации, и кирпичной стеной, уже с опытом всех лет мытарства по классам консерватории и маленьким актовым залам в танцевальных и музыкальных школах, он поражался. Как из тысячи учеников института, всех музыкантов этого откровенно пафосного и богатого театра возле городской площади, выбрали его?       Просто так совпало, что он попался ей на глаза, когда её директор ругался с распорядителем театра. Просто концертмейстер, который должен был играть для Тени партию на фортепиано, упал с лестницы в тёмном коридоре и сломал руку. Просто у распорядителя внезапно оказались заняты все музыканты, что могли бы сыграть программу, а малознакомые отказывались брать концерт за полдня до начала.       «А вот молодой человек идёт. Может быть, он сможет сыграть для меня? Молодые люди часто более пластичны не только в плане голоса, но и памяти на нужные мотивы.» — Вклинилась она в диалог, переходящий на всё более повышенные тона, легко, как и двадцать лет назад поведя плечом, будто индийская танцовщица и указывая тонкой, в тяжёлых серебряных кольцах рукой на него.       Взгляд Тени, неожиданно прямой и холодный, как глубины деревенского колодца в утренние часы, приковал его к месту. Как и тишина, внезапно последовавшая за её тихими, будто бы ни к кому не обращёнными словами. Мужчины тоже посмотрели на него. Да, он умеет играть, да, почти закончил консерваторию по нужной вам специальности и да, в этот день он абсолютно свободен (а если бы и был занят, отменил бы все встречи и концерты ради того, чтобы сыграть для неё). И да, он уже играл большую часть этих мелодий, может хоть сейчас сыграть эту и эту, а почему вы спрашиваете?       Директор гладил короткую бородку в задумчивости всё время, пока он играл, а распорядитель бегал со всеми бумажками и телефонами. Выяснял биографию и оценки, уровень благонадёжности, если можно так сказать, и менял имена в расписании. И только по короткому кивку и небрежно брошенной фразе: «Увидимся завтра на месте в семь, молодой человек» — он понял, что произошло.       Всю дорогу до дома перед глазами мелькал её спокойный и тёмный, как холод подземных озёр, взгляд, а в ушах переливались слова, заглушая привычные звуки метро.       Ночью чудом удалось уснуть. Он ворочался с боку на бок, как драгоценные камни, приятно постукивающие в рука друг о друга, перекатывал в памяти произнесённые ею слова по кругу. Каждый звук её голоса пробирал дрожью до самого сердца. Он не мог просто так лежать в постели. Вставал, мерил комнату шагами от шкафа с нотами до пианино по мягкому ковру, стараясь сосредоточиться на нём, а не та том, как божественно она выглядела там, в чёрном без изысков платье в пол. Касался беззвучно, чтобы не разбудить маму и сестру, клавиш, повторял последнюю в программе, самую любимую в альбоме песню, а видел её струящиеся по плечам волнами волосы. Он высовывал голову в окно, стараясь остудить обжигающие мысли, а душой раз за разом приникал к длинным вытянутым к нему пальцам, украшенным цепочками и серебряными кольцами, что казались слишком массивными на её тонких, как веточки, руках с выпирающими суставами.       Там, в полутьме кулис, отрешённая от взаимных обвинений двух мужчин и неудобства тесного коридора, Тень выглядела божеством. Она будто бы возвышалась над ними духовно. Она была выше их склок, и потому не злилась, не ругалась вместе со своим директором. Просто стояла, ожидая какого либо исхода. И моментально среагировала, когда появился выход, будто бы почувствовала его приближение. Как будто видела, что именно он может ей помочь. Нет, она выбрала его, дабы исполнил он её волю!       Утром, на репетиции, он был словно в бреду. В мозгу отложились только яркие пятна-вспышки, когда через эмоциональный блок прорывался внешний мир.       Её тонкий стан в неизменно чёрном бархатном платье в ореоле яркого, максимально возможного света софит прямо в лицо артистке.       Директор, наклонившийся вплотную и странно принюхивавшийся в его лицу и одежде, подозрительно осматривающий руки на локтях, для этого бесцеремонно закативший рукава отглаженной рубашке, но продолжающий хмуриться всю репетицию. Чем не устраивала директора улыбка, единственный доступный на тот момент способ выражения выплёскивающегося через край счастья, он так и не понял.       Её рука и ледяные на ощупь, словно только что из холодильника, кольца в его руке, когда Тень спускалась со сцены, придерживая второй рукой платье.       Маленький подарок зрителям, её просьба.       Она воздвиглась над инструментом, будто заглядывая сквозь тонкое, чёрное, как её платье, дерево внутрь. Скользнула пальцами по отполированной крышке, позвякивая цепочками на руке, ползущими по зеркальной поверхности словно лианы за узловатой веткой на ветру. И будто в продолжение движения рукой она плавно опустилась рядом с ним на банкетку.       Движение вышло до того естественно, что он не сразу смог сообразить, как реально тепло от плеча и бедра Тени в сантиметрах от него, как волосы из её небрежно-изящной причёски щекочут шею, как тяжёлые серёжки, подобно всем её украшениям, на её узких ушах кажущиеся огромными и неподъёмными, покачиваются в такт движениям. И голос, тихий, безэмоциональный, произносящий слова, направленные к тему, только для него.       «Я бы хотела в конце спеть ставшую для меня очень важной песню. Думаю, тебе знакомы ноты «Русской рулетки»? Вот они, на предпоследней странице альбома. В последний год она стала мне очень близка. И я хотела бы сделать прощальный подарок для зрителей в виде неё, песни, которая мне очень нравится, но которую я давно не пела. Ты поможешь мне?»       Как можно было отказать её тихому на грани шёпота голосу, этой невинной просьбе, полной любви. Любви к музыке, к зрителям, что приходят на концерты, любви к искусству в самом ярком и доступном ей проявлении.       Воздух замирает, будто он вмиг очутился в космосе, окружённый сиянием благодарности в глазах напротив. Невозможно вдохнуть, невозможно отвести глаза. Тень была вся словно сплошная terra incognita, сияя недоступным, неземным светом благих порывов. И он кивает, готовый сыграть хоть самую сложную сонату, хоть весь концерт по кругу ещё раза три, всё, чего она попросит, лишь бы продолжала смотреть на него своими бездонными холодными глазами и улыбаться лишь ему самыми уголками губ.       Пять минут до выхода на сцену, зал хлопает, призывая организаторов скорее начать представление. Темнота за кулисами наполняется тем волнительным нетерпением, что всегда сопровождает медленное отползание тяжёлой ткани в стороны. Остаётся лишь несколько мгновений до того, как сцену зальёт разноцветное сияние софитов, мерцающим порталом в иной пласт реальности, на котором раздаётся неземной голос Тени.       Проходя мимо инструмента, она будто бы невзначай провела рукой по его плечу, словно так пытаясь напомнить об их договорённости, и на грани слышимости прошептала:       «Прости, если это сломает тебя».       После чего шагнула навстречу грозовой волне в открывшиеся кулисы.       После интимного шепота закулисья, где Тень на миг показалась ему самой близкой и родной, звонкие напевы первого романса звучали диссонансом в душе. Они царапались, словно осколки кирпича в руках, крошились, и не давали дорисовать полную ярких красок картинку на асфальте. Голос этот, обращённый к толпе, не ложился в тот загадочный, грустный образ, который он одним глазком сумел увидеть. Который ему позволили увидеть.       Голос, по тональности не отличающийся ничем, словно принадлежал другому, не знакомому ему человеку. Хотелось обернуться, чтобы удостовериться — за его спиной, простирая гибкие крылья рук к залу, всё ещё стоит Тень. Что это её голос переливается калейдоскопом искристых слов, фонтанируя радостью подобной его до того, как начался концерт.       Он продолжал играть, не позволяя себе отвлечься ни на секунду от инструмента, но между строк пытаясь уловить то самое, что он увидел за несколько секунд до начала. И не находил.       Перед глазами мелькали чёрные и белые полоски клавиш, шуршали переворачиваемые исполнительным мальчишкой рядом листки нот. Звучала её песня, набирая обороты, на самой высокой ноте перекатываясь по залу и отдаваясь где-то под сердцем. Он почти не слышал слов. Он не слышал той музыки, что играет. Он хотел услышать то самое, заветное, что мелькнуло змеиным хвостом между слов, в колодезных глазах Тени. Он понял, что хочет ту, единственную Тень, манящую словно к обрыву, к себе. Чтобы так она смотрела на него.       Он хотел услышать то тёмное, что гудело в ней, как колокольный звон, во время их разговора, и одновременно не хотел, чтобы кто-то ещё смог заглянуть в эту часть её души. Чтобы та магия безграничного вакуума, где единственное тепло — Тень в бархатном звёзчатом платье, была только для него.       И пока он играет для неё, это действительно так.       Последняя по программе песня ещё не закончилась, а в зале уже раздаётся шебуршание. Краем глаза он улавливает движение. Люди подбираются к сцене с цветами, стараясь не наступить друг другу на ноги. Они уверены что сейчас загорится свет, можно будет вручить цветы артистке и ехать домой. Всё по сценарию, в который входит поход в театр, прослушивание в течение полутора часов концерта, чем можно будет потом щегольнуть перед знакомыми, прикинувшись интеллигентнее, чем есть.       Только в этот раз для этих живущих в рамках своей роли людей есть сюрприз.       Вступление последней песни он играет с особенным трепетом, задерживая дыхание на первых словах Тени до жжения в лёгких. То, особенное, что она хотела спеть больше всего. То, что никто не ожидает.       Свет только начинает разгораться в огромной люстре и тут же гаснет. Зрители в недоумении усаживаются на свои места под звучащее последнее вступление. Гул их недовольных голосов сливается в неразборчивое жужжание, как в потревоженном улье, из кулис недоверчиво выглядывает директор, выразительной пантомимой давая понять что он думает о подобной самодеятельности. Проще не обращать внимание ни на него, ни на застывшего рядом истуканом мальчишку, ни на зрителей. Он смотрел на неё.       Она вступила как будто ниже, чем могла бы. Непривычно низко, с насмешкой над собой, от души. Она кружилась в танце, почти задыхаясь, но не сбивая дыхания. Её силуэт сиял в отражении на крышке пианино. Чёрное на чёрном, сияние софитов как звёзды. Как мир за секунду до взрыва, о котором она пела.       И уже неважен затихший в восхищении или ужасе зал, удивлённый директор, собственное дыхание. Сейчас он дышал этим чуть сбившимся голосом, этими отблесками движений в чёрной зеркальной крышке, всей Тенью какой она была. Казалось, там и вовсе не было больше человека.       По сцене скользила душа, тень артиста и одновременно его суть. Взмах чёрных распущенных незаметно волос, удивительно длинных, скользящих по её обнажённым белым запястьям, протягиваемым как в молитве вперёд. Неслышный шаг к краю сцены, ещё. Она подаётся всем телом вперёд и к ней в едином порыве так же беззвучно подаётся весь зал, готовый поймать, не дать упасть. И будто бы их порыв отталкивает её от последнего шага.       Он уверен, что она улыбается. Открывает очерченные яркой, для сцены, помадой губы, подрагивает как резонатор всем телом на вдохе. И, вдыхая жаркий к этому времени воздух, раскрывая руки, будто хочет обнять всех их разом, улыбается чему-то своему. Куда-то вглубь себя.       Ему не нужно смотреть на ноты. Пальцы сами нажимают нужные клавиши. Но даже если бы и нет, он не смог бы отвести глаз от Тени. Как будто если отвести, не держать её взглядом, то она тут же упадёт, соскользнёт на пол как шёлковый платок из рук. И сама она двигалась как шёлковый платок, изгибаясь под невероятными углами. И с каждым движением всё глубже и ярче раскрывался её голос.       На последнем куплете словно ветер швырнул платок в сторону. Тень, рассказывая всем телом о высшей мере отчаянья, невесомо огладила его плечи рукой. Внезапно тёплые пальцы и отрезвляющий холод колец коснулись шеи. Доведя до левого плеча самыми кончиками ногтей, её вновь вывело в центр.       Он не мог отвести восхищённого взгляда от хрупкого тела, в котором рождалась магия. Ради этого был весь пройденный путь, все неудачи и падения, всё непонимание окружающих. Наконец он нашёл своё предназначение, достиг. И точно знал, что больше не отпустит свою богиню. Свою Тень.       Последние строки акапелла, в космической тишине зала. Она, улыбаясь, нежно и тихо скорее сказала их, чем пропела, поднимая блеснувший металлическим холодом, подобно её глазам тем заветным днём, револьвер.       Выстрел.       Он не мог двинуться с места. Он не мог заставить себя вздохнуть. Просто сидел, держа руки на коленях, будто оглох и ослеп. В отражении крышки фортепиано на белом деревянном полу лежала Тень, а вокруг её головы медленно расползалась чёрная, как её волосы, лужа крови.       Кажется, заставил всех двигаться истошный вопль кого-то из зала. Он не был уверен. Не слышал.       К её распростёртому телу кинулись несколько самых смелых людей, бессмысленно паникуя и мельтеша вокруг. Прибежал штатный медик со смешным чемоданчиком, будто бы вытащенным из реквизита детского театра про доктора Айболита. Он растолкал паникующую толпу на сцене и почтительно опустился на колени. После чего протянул руку с часами, прикрыл бессмысленно застывшие глаза и отрешённо, не отводя взгляда от навечно застывшей улыбки, громко и чётко развал время смерти.       Кто-то вызвал полицию, кто-то — уже бессмысленную скорую. Он, не смотря на то, что не мог ничего слышать, слушал. Как надрывно причитает, заламывая руки, её костюмер, и кричит, что револьвер у них был только бутафорский, не способный сделать и одного выстрела. Как замедленно моргает её директор, не способный оторвать взгляда от сцены, не смотря на все старания приехавшего патрульного. Как в уголке плачет перепуганная происходящим девочка из гостей, а её дрожжащей рукой гладит по плечам не меньше перепуганный парнишка, что переворачивал ему ноты.       Все они не понимали, что произошло на сцене. Кроме него. Тень попрощалась с ними. Она достигла того, что считала своей конечной целью, и как комета выбирает, в атмосфере какой планеты сгорать, так она выбрала его. И за это извинялась. Но уже не могла отступить.       Казалось, в груди стало очень тяжело. Он на заплетающихся ногах вышел на улицу. Холодный ночной воздух, шуршание мокрых от недавнего дождя крон, переливающихся в свете фонарей над входом. Всё напоминало её. И отзывалось жгучим холодом на месте сердца. А когда-то он не понимал, как это — человек с мёртвой душой.       Его никто не останавливал. Приехавшие полицейские и медики сосредоточились на людях, которым требовалась срочная помощь. На спокойно ведущего себя человека не обращали внимания. Не видели в общей суматохе того, кто не бегал так же, как они. Как он не слышал их истеричных криков и слёз.       Мама бы, наверное, сказала, что не всё стоит узнавать на собственном опыте. Мама бы сказала, что любая рана, какой бы на не казалась глубокой в первый миг, может зажить, если постараться и сделать всё правильно. Мама бы сказала, что все, приблизившиеся слишком близко к звёздам, сгорают в их сиянии. Его уже поглотила чёрная дыра на месте сверхновой. Может быть, мама хотя бы сестру сможет уберечь от исполнения мечты.       Он подошёл к перилам реки, отгораживающими живой, переливающийся светом, огнями фар и отвечающий редкими звуками сейчас город от холодного дыхания реки. Она передразнивала его переливами света, отражала чернильными тенями все здания на своём берегу, делая их тени своими.       Он положил на обжигающе-приятные, как кольца на её руках, перила свои руки и взглянул вниз. Колодезный холод огладил щёки, засмеялась журчащим перезвоном река. В её глубине отражалась его Тень. Такой, какой она останется с ним навсегда.