Сын маминой подруги

Тридцать первое декабря. От последнего дня этого года осталось всего ничего. Люди в спешке бегают по магазинам, успевая «сесть в последний вагон» – в последний момент покупают шампанское и подарки родственникам. Если с улицы посмотреть в окно Гришиной комнаты, то можно подумать, что здесь празднику совсем не рады. Ведь чуть только наступает зима и люди с нетерпением тащат на окна гирлянды вкупе с прочими новогодними украшениями, а у Ляхова темно. И вправду, серьезный контраст. Мать пацана тоже не упускает возможности упрекнуть его в этом, от души распахивая дверь: – А у тебя чего такая темнотень-то, а? Хоть бы свет включил, – женщина, не дождавшись ответа, делает это за него. Неприятное глазу желтое освещение мгновенно слепит Гришу. Он щурится. – Как будто сидишь в… – В склепе, – договаривает за нее Гриша с усталым вздохом. Ляхов уже давно запомнил все мамкины фразочки наизусть. Из года в год одно и то же. Ничего не меняется. То же самое можно сказать и про новогодние русские традиции – если тебя ранним утром не поднял вопль каких-нибудь алкашей под окном, которые решили не мелочиться и начать праздновать заранее, то это сделает мамаша, включив телевизор-коробку с советскими фильмами на весь дом. Юноша за пятнадцать лет жизни уже по одной фразе сможет определить, что показывают на данный момент: «Карнавальная ночь» или «Девчата». А может быть «Любовь и голуби»? Без разницы. Как бы там не было, все уже конкретно настоебенило. – Ты матери-то не дерзи, так будешь с друзьями своими разговаривать. Иди лучше на кухню, с салатом помощь нужна, – а потом скрывается за дверью, оставляя ее чуть прикрытой. Гриша, если честно, так и не понял своей вины, но решил просто смириться и проглотить возражения в духе «а че я не так сказал?». У пацана не было вообще никакого настроения, что уж там говорить о новогоднем. Он медлит, хоть и знает, что сейчас маму лучше не злить. Потягивается на кровати, одергивает домашнюю майку и только потом встает. Окна в этой квартире давно не меняли, поэтому они надоедливо стучат и совсем не сдерживают морозного ветра. Ляхов аж чувствует, как несет по босым ногам. Юноша все еще помнит времена, когда старые рамы заколачивали прочной клеенкой, чтобы одной из суровых ночей он просто не замерз до окоченения. Кто-то из старших корешей ему рассказывал, что точно такое же было в дешевой в общаге – по личным обстоятельствам приходилось кантоваться там какое-то время. «Не дай бог мне в такую попасть», – натерпелся уже. Мальчишка, исходя из своего настырного характера, все равно выключает противный свет от люстры и лениво плетется на кухню, где его ждет еще одна картина маслом – целое ведро оливье. В нос резко ударил запах лука. Все по классике. – Мам, ты серьезно? – Гриша растерянно пялит на богатый праздничный стол с обширным выбором блюд. – Разве мы съедим это все вдвоем? – А это не только нам, гости должны скоро подойти, – как ни в чем не бывало говорит женщина, нарезая огурцы в очередной салат. – Натри картошку, мне для селедки под шубой. – Гости? – он недоверчиво переспрашивает. Ляхов был в ступоре. Когда они последний раз так отмечали? После того, как отец Гриши связался с криминалом, им вместе с мамой пришлось внепланово переехать, оборвав с этим человеком все связи. С тех пор они празднуют только вдвоем, и то довольно скромно – по-другому зарплата не позволяла. – Ну да. Недавно встретилась в магазине со старой подругой, когда за продуктами ходила, вот и разговорились. О-о-ой, столько мне всего рассказала: и как в Ригу переехала, и как замуж там вышла, а потом и сына родила. На праздники новогодние решили бабушку навестить, поэтому пока что в России гостят. Я ее с сыном к нам пригласила, может и познакомитесь, а, Гриш? Ровесник твой. – Хз… – неоднозначно тянет юноша, машинально натирая варёный картофель на терке. Пустой взгляд прилип к одной точке, пока различные мысли в голове беспорядочно сменялись одна за другой. Очень стремно, как бы Ляхову не хотелось это признавать. Не узнаешь наперед: это будет скромный ботаник или ровный, как лампасы на адидасе, пацан, с которым можно затереть на общие темы. Честно говоря, он уже успел поддаться меланхоличным мыслям и больше склонялся к первому варианту. – Что? – Не знаю, говорю… Трель дверного звонка заставила сердце биться чаще, а руки начало мелко потряхивать. Только не говорите, что по жизни похуистичный Гриша сейчас волнуется из-за визита каких-то там гостей. И почему он вообще узнает об этом в самый последний момент? – Оставляй, я сама доделаю! – начала суетиться мать, вытирая руки об фартук. – Беги в комнату и надень что-нибудь нормальное, я тебе рубашки погладила. Ляхов аж забыл, что он сейчас находится в пижаме. Будто бы выпал из временного пространства. Его моральные устои всегда гласили: раз он у себя дома, то одевается как хочет. Разве этот «потенциальный новый друг» повлияет на его мнение? Гриша насмешливо ухмыляется собственным мыслям. Парень даже не смотрит в сторону тех самых рубашек и по привычке берет первую толстовку с капюшоном, которая попалась под руку. Катышек нет, вроде чистая – вполне пойдет. В коридоре даже отсюда чувствуется оживление: кто-то шуршит пакетами, внутри которых друг о друга неаккуратно ударяются бутылки; слышатся поздравления «с наступающим». Шатен, на фоне всего этого, краем уха улавливает напутствие от его родительницы, которое заставляет напрячься: – Ну ты пока к Гришке проходи, мы с твоей мамой на кухне посидим. «Блять, блять. Пиздец» Этот же самый Гришка выглядел сейчас, как шут гороховый: мятый ото сна, с растрепанными волосами, еще и изношенные штаны не успел переодеть. Да разве он уложился бы в пять минут? Пока Ляхов злился на мамашу, думая о том, что его даже одноклассники так не подставляли, дверь в комнату робко приоткрылась. Паренек явно не решался проходить внутрь и просто замер, молча окидывая узкие габариты взглядом. Он малость выдерживает паузу, а потом решает убедиться, есть ли тут в принципе хоть одна живая душа: – Эй? – Я здесь, – юноша вываливается из-за дверцы огромного шкафа, наклоняя голову вбок. – Я уж начал думать, что реально никого. – Было бы глупо, если бы тебя отправили сидеть одному в пустой и темной комнате. – А я и не против, знаешь ли. Мне нравится без света сидеть, хоть мамка и думает иногда, что я ебанутый. – О-о, шаришь. Мою хлебом не корми – дай упрекнуть в чем-нибудь. А моя комната остается моей же территорией, между прочим, – Гриша по-турецки рассаживается на диване и похлопывает по нему ладонью в подзывающем жесте. – Закрой дверь и сюда иди. Не сказать, что постельное белье было убрано, но какой смысл что-то исправлять, когда уже сидишь перед человеком в дебильном прикиде? Да и что он, никогда простынки с цветочками не видел? – Как зовут-то тебя? Маман кроме возраста ниче не сказала. – Роберт. Стереотипное мышление о «сынке маминой подруги», которые обычно выглядят как сладкие и прилизанные мальчики, стерлось начисто. Роберт произвел неплохое первое впечатление самого простого пацана. Выебнуться не успел, разговаривает нормально, да и одет не вычурно: клетчатая рубашка из мягкой ткани на однотонную футболку. Единственная необычная вещь – его имя, за которое Ляхов успел зацепиться: – Робчик, значит, – шатен произносит вслух одну из форм его имени; пробует, так сказать, на вкус и цвет. – Бля-боже, только не Робчик. – А че? – Меня так бабушка зовет. – Ха, да ладно тебе. По-моему, очень мило. А фамилия какая? – Плаудис? – звучит с легкой вопросительной интонацией, ибо такого явного интереса к своему фио он еще не встречал. – Прикольно… – Так уж прямо прикольно? Ваще это распространенное имя в Риге, так что забей, ничего особенного. У меня вот никогда друзей с твоим именем не было, – честно признается парень. – Бля, чёт холодно у тебя. – Это уже в порядке вещей, – отмахивается Гриша. – С переездом в эту хату я тоже постоянно мёрзнуть начал, но теперь привык и даже не болею. Иммунитет какой-то выработался, что ли. Может какой-нить плед дать? Кофту? – Давай плед. Ляхов ловким движением тянет покрывало на себя и передает в руки Роберту, задерживая на нем взгляд. Единственное освещение в комнате – слабый оранжевый свет от уличных фонарей, поэтому разглядеть внешность немножко проблематично. Гриша может описать его как худощавого пацана с супертонкими запястьями, которые можно всего-то двумя пальцами обхватить. Волосы русые и короткие, торчат в разные стороны – то ли давно не стригся, то ли специально отращивает. – А почему переехали сюда? Я слышал, что это довольно неблагополучный район и дома тут древние, как тетрис. – Хрущевки же, – пожимает плечами. – А от кого слышал? – Не помню. Гриша задумчиво хмыкает, потому что их школьная «банда» уже давненько заприметила мудаков, которые пускают дурацкие слухи и всячески издеваются над юношей. Так и быть, сегодня пусть спокойно новый год встретят, а он потом разберется. – Там э-э… долгая история. С батей связано. – Расскажи. – Да ты же знаешь, какое щас время, вот папка и связался с одними бродягами, потом во всякие криминальные дела впутался… Правильные слова давались ему с натугой. Парень начал дергать рукава собственной одежки и замялся. Может, это вообще неправильно – рассказывать новому знакомому о подводных камнях своей семьи? – Че ты, чел? Раз начал, то слиться уже не получится. Мне можно доверять, – Роберт подбадривающе похлопывает его по плечу. – Валяй уже, у нас полно времени. Ляхов, чтобы убедиться в последнем, рефлекторно кидает взгляд на часы. Но увидеть что-либо трудно, сколько бы тот не присматривался – освещение не доходило до противоположного угла этой конурки. Вопреки тому, что вокруг черным-черно и глухо, обстановка все равно была комфортная и располагающая для обоих. Чувствовалось в этой атмосфере что-то особенное. Ощущение какой-то защиты, возможно сближения..? – А сколько там? Немым ответом ему служат цифры на экране мобильника, который Плаудис достает из кармана своих джинсов. Двадцать минут десятого – и впрямь рано, наверно, предки еще даже шампанское не открывали. Только вот яркие обои на телефоне от Гришиного внимания тоже не ускользают: – Да ладно… Майкл Джексон? – Тоже его слушаешь? – Шутишь? Он икона. Я те еще больше скажу, вернее… бля короче, – Ляхов, бросая все попытки что-то объяснять, моментально сползает с теплого места и со скрипом открывает нижний ящик тумбочки под телевизор. – Моя гордость, щас такое уже нигде не найдешь. Он демонстрирует магнитофон восемьдесят пятого года и целую стопку кассет к нему. Роберт удивленно хлопает глазами и тянется посмотреть ближе. Огромный плед волочится за ним по полу. – Тоже, считай, память от папаши. Вообще не ебу, где он такое старье достал, но кому надо – тот всегда найдет. Дед рассказывал, что отец жесть как любил эти кассеты слушать. Некоторые до такой степени заюзал, что там пленка порвалась. – Ебать… У тя тут, оказывается, целая сокровищница, – подросток вертел в руках маленькие аудиокассеты, чувствуя запах старости. Все рассортированы и аккуратно сложены в отдельный лоток. Их настолько сильно оберегают, что те уже успели нехило запылиться. Каждая песня была подписана черным маркером, который выцвел из-за времени. Проигрыватель, вероятно, уже нерабочий, так что какую-нибудь песню того же Джексона послушать не получится. Жаль, а ведь Плаудис даже пару раз натыкался на The Beatles – они ему тоже нравятся. – Мать сначала продать хотела, мол, зачем дом захламлять, да и деньги тогда позарез нужны были, – продолжает вводить в курс дела Гриша, немного подумав о чем-то своем. – А ты? – Себе заграбастал, конечно же. Мне воспоминания дороже бабок. А на компьютерную игрушку или че-то мамке по мелочи я и сам заработать смогу, уже опыт есть. – Видеоигры? Дай угадаю, – хитро улыбнулся Роберт и "незаметно" покосился на верхнюю полку, где стояли коробки с различными CD-дисками, – рубишься в Vice City и... Half-Life 1? Чел, серьезно? Там же вторая часть давно вышла. – Я вижу куда ты смотришь, – говорит так, будто это не было очевидным. – Сука… А я так хотел стать разведчиком, – он трагично прикрывает глаза ладонью, выражая своим видом полную депрессию. Вот-вот по щекам потекут наигранные слезы от такого сказочного провала. Ляхов в открытую смеется, и его друг не может игнорировать этот заразительный смех больше секунды – отбрасывает все театральные представления, заливаясь вместе с ним. Стоп. Друг? – Может, все-таки поведаешь о «тайном прошлом» отца? – спрашивает Плаудис, когда смех уже сходит на нет. Слишком любопытно, и он не хочет отступать. – Что с ним сейчас? «Секретами делятся только с друзьями» – Бля-я, беда с тобой, черть. Ладно, расскажу. Все-таки сдается, потому что за сегодняшний вечер он так сильно углубился в воспоминания и ностальгию, что все эти эмоции уже тяжело сдерживать в себе. Стало плевать. Хочется взять Роба за руку и провести по всем душевным переживаниям, поделиться чем-то сугубо личным, своим. Ведь так начинается крепкая дружба? Роберту хватило около получаса повествования, дабы выяснить для себя, что через призму Гришиного восприятия прошло довольно много боевиков и криминальных исследований, ибо подробностей о некоторых вещах он слышал впервые. Может и тематические книжки читал, учитывая в речи пацана проскальзывающие литературные слова (помимо мата и слов-паразитов). Плаудис почему-то уверен, что тот даже не помнит до конца их значения. – Значит, где он сейчас и жив ли вообще – неизвестно? Ляхов как-то отрешенно кивнул. – Пиздец… Вообще, твой батя реально крут. Я как будто сюжет к высокобюджетному шутеру послушал. – Я эти киношки пачками смотрел, так что ты угадал. А так, если от темы отходить, мне сами перестрелки очень нравятся, прям кайфую. – Ты сам стрелял из пистолета когда-нибудь? – Типа из настоящего? – Ага. – Да как-то не доводилось, но я бы посмотрел на скилл в стрельбе у папаши. Я уверен, он бы без выебонов это дело не оставил, – шатен не без гордости вкидывает факт о характере своего родителя. Гриша давно еще сложил у себя в голове общую картину этого человека, собирая по крупицам информацию от родственников. – Единственное, чем я таким опасным баловался и мне могло влететь – это петарды, мы их запускали с кентами на какой-то городской гулянке. – О-о, я всегда хотел попробовать запустить эти… как они на русском-то бля… – Фейерверки? Или че? – Да! Точняк, – Роберт щелкает пальцами. – Ты бы знал, как я заебался метаться от латышского к русскому. – Клево знать два языка сразу… наверное. – Сложно, порой все в башке не укладывается. – А ты на каком языке думаешь, кстати? – Хочешь прочитать мои мысли? – Ладно-ладно, мне просто было интересно, – Ляхов хихикает и запускает пятерню в собственные мягкие волосы, точно что-то обдумывая. – Ваще у меня есть для тебя кое-что… Судя по тому, что Гришка – тот еще заядлый коллекционер, Плаудис ожидал от него что угодно. Пацан долго копошился в шкафчиках своего письменного стола, выискивая что-то под грудой учебников и канцелярских принадлежностей. Видать, упорно от мамки прятал, ага. – Гляди, – и показывает разноцветную коробочку пиротехники со слегка мятыми углами. – У тебя есть фейерверки? – Это братаны мне такой подгон сделали. Их только с восемнадцати продают, поэтому я заныкал, а то мать бы не поняла. Запустим на улице? – шатен предвкушающе улыбается и в открытую уставляется на Роба. В голубых глазах плескался ничем неприкрытый интерес. – Прям сейчас? – Прям сейчас. Роберт смотрит то на Ляхова, то на саму коробку. Согласиться или нет? Впрочем, дилемма не такая уж и сложная, поэтому в следующее мгновение подростки вместе выбегают в коридор, впопыхах натягивая на себя верхнюю одежду. Вот теперь у них совсем немного времени, так что лучше поторопиться. – Мам, мы на улицу, – задорно оповещает Гриша, обматывая шарф вокруг шеи на отъебись. Теплее от этого, конечно, не станет, но пусть будет. – Вы чего-то поздно, мальчики, – доносится из гостиной. – Да никто не увидит! Мы рядом будем, во дворе. – Так может тут посидите, Голубой Огонек с нами посмотрите? – Че мы там не видели? – бурчит под нос Плаудис, пока возится с молнией на куртке. Ляхов усмехается. Парень даже не помнит, когда в последний раз был настолько сильно согласен с чьим-то выражением, но ответить решает все-таки более вежливо (вдруг не отпустят еще). – Не-а, потом! – сам не знает, зачем последнее слово ляпнул, ведь как-то не горел желанием опять смотреть на одни и те же лица эстрадных артистов. Ай ладно, пускай, матушке настроение портить – себе дороже. – Ну давайте. Гришка, не забудь перчатки взять! – Окей. Провожать пацанов никто не выходил, должно быть по ящику слишком интересные новогодние передачи крутили, а квартиру Ляхов и сам закрыть сможет – ключи есть, в конце концов. Им и на руку. Женщины даже не заметят, что Гриша выскакивает из дома практически в пижаме. Хотя, мороз-то не шуточный – около двадцати семи. – Реально в этих же штанах пойдешь? – Переодеваться для неудачников, – кичится шатен и накидывает капюшон, а сам думает: «пизда ляжкам».

***

tatarka – начало altyn алтын (slowed + reverb)

Снег огромными хлопьями падал на землю, а совсем крошечные поблескивающие снежинки видно лишь через фонарный оранжевый свет. Роберт смотрит впереди себя, любуясь какой-то мрачной и тоскливой картиной серых русских реалий. На улице действительно никого, все люди уже давно со своей семьей за праздничным столом; студенты за месяц бронировали квартиру и собрались на какой-нибудь вписке, только эти два дурачка вышли запускать салюты прямо перед речью президента. Позади раздалось неприятное пищание домофона – знак того, что дверь подъезда открылась и оттуда вышел Ляхов. – Ну че ты встал? – спрашивает он, тем самым вытаскивая друга из тупняка. – Вперед и с песней! – А не боишься, что мамки наши заметят это „шоу фейерверков“ и захотят посмотреть на виновников торжества? Под окнами все-таки. Из-за хруста под ногами слышно было так себе. – Да ну, по голосу не понял, что ли? Обе там по рюмашке уже бахнули, так что спокуха, Робчик. Да и мы щас отойдем подальше, – Гриша этой репликой пытается настроиться на позитивную волну. – Сука-а, как холодно-то, ща откинусь. Форма имени Плаудиса, от которой он так упрямо отворачивался, осталась проигнорированной. Может смирился, а может пропустил мимо ушей, потому что был отвлечен от темы – парень закинул голову назад и глядел на маленькие звездочки, даже шапку со лба пришлось приподнять. Красиво. Пусть пока и без фейерверков. Спустя несколько минут, прямо как по запросу, Ляхов пару раз щелкает зажигалкой и предупредительно просит Роберта отойти подальше, чтобы его [не дай бог] не задели искры салюта. – Если мы вляпаемся в какую-нибудь хуйню, какой там штраф? – ненароком интересуется Плаудис, но его тут же перебивают: – Смотри лучше! В воздух взлетели огненные стрелы, тут же растворившись в небе пестрыми красками. Серебристо-зеленые частицы сменялись золотисто-красными, а потом каплями падали вниз, оставляя после себя некую дымку. Завораживающие цвета заставляли неотрывно пялиться наверх. Подростки даже не моргали – боялись упустить хоть песчинку этого момента. Характерные громыхающие звуки накрывают с головой, аж дыхание перехватывает. Гриша от такого красочного зрелища невольно присвистывает. Внутри появляется чувство восхищения и еще чего-то, прежде не испытанного. Последнее немного тревожит, так как он ловит себя на мысли, что сейчас без зазрения совести загляделся на Роберта, пока мальчишка смотрит четко на желанный фейерверк. От разноцветных бликов его светлая кожа казалась розовой, затем фиолетовой; голубые глаза, будто из-за хронической усталости, всегда чуть прикрыты, а в длинных ресницах таяли снежинки. Таким только любоваться. Когда в темном небе погасла последняя искра, ребят окликнул женский голос с пятого этажа: – Парни, сворачивайтесь и домой! Пропустите все сейчас! – Идем, ма! Плаудис молча переглядывается с другом, на что тот пожимает плечами с подтекстом «пошли, делать-то нечего». Они под контролирующим взглядом забегают в подъезд, как бы сказал Гриша — для видухи, так как у самого были в корне другие планы: – Подожди, я должен скурить последнюю сижку в этом году, – он резко останавливает Роберта, потянув за рукав. Достает из кармана поштучную сигарету и зажимает между губ, прикрывая ладонью. – Ты куришь? – Ха-ха, не бери в голову. Просто побудь со мной здесь. И Роберт остается. Пацаны молчат какое-то время, вследствие чего постепенно становится некомфортно – даже не знаешь, за что зацепиться. Вокруг только бело-зеленые исчерканные стены с облупившейся краской, ржавые почтовые ящики и мелкий мусор – хреновая обстановочка, но, признаться, потеплее будет, чем на улице. На первом этаже безжизненно мигает оголенная лампочка, что излучает блеклый свет. Если поднять голову, то уставишься в кромешную темноту. Походу, остальные уже перегорели, а исправлять это дело никто не собирается. Типичный подъезд в России – сказал бы любой местный, а Плаудис бы ответил: «пиздец». – А у кого стреляешь? Гришина кожа на руках вся потрескалась и шелушится от холода, из-за чего тыльная сторона ладони полностью покрыта белыми рубцами. А ведь перчатки все-таки не взял – дохуя взрослый, ну-ну. Роберт рассматривает его не так долго, но успевает заметить еще и сигаретные ожоги. «Об руки тушит?» – Тебе просто интересно или на заметку возьмешь? – Просто. Ляхов усмехается, потому что не верит – не вчера родился. Но с другой стороны все вполне логично и Плаудис говорит правду, ведь у кого он здесь собрался стрелять сигареты, если совсем скоро смотается на Родину? От осознания этого в сердце как-то щемило. – Да все у тех же братков из тусовки. Раньше, когда совсем глупым был, то просил покупать каких-нибудь мужиков около магаза, но больше так не делаю – один долбоеб спалил мамане всю контору. – А-а… То есть, у тебя уже знают? И ничего не сказали? – Ну, скандал закатили. Мать все еще думает, что я бросил. – Понял, не буду больше спрашивать об этом. – Нет, не понял. Все окей, – шатен делает паузу, когда выдыхает никотин. Учитывая морозную погоду любой мог подумать, что он не курит, а просто выпускает горячий воздух. – На самом деле, ты единственный чувак, которому я при первой встрече так о жизни своей распизделся. И знаешь, мне даже как-то легче стало, хз… Спасибо? – Да не за что, Гришань. Правильно сделал, что оставил все накопившееся в уходящем году. – Может быть… „Славка, иди сюда, началось уже!“ – глухо слышится за дверью одной из квартир. – Ну че, пойдем? Первые секунды ответа не следует. Когда Ляхов скуривает до фильтра, то кидает бычок в какую-то консервную банку под рукой – к прочим окуркам и горстке пепла. Видать, ее здесь оставили соседи-курильщики с этого этажа. – Я могу еще кое-че сделать, пока новый год не наступил? Лицо у него как-то незаметно поменялось. Весь вечер с лица не сходила насмешливая ухмылка, а теперь парень выглядел более серьезным и сосредоточенным. Освещение здесь тоже играло значимую роль и придавало его выражению совсем другие краски. Напряженно. Роберт почему-то подумал о том, что Гриша выглядит сейчас на пару-тройку лет старше. Симпатичный. – Почему нет? Давай. Только бы от мамаши потом не попало. – Да этого все равно не избежать уже, плюсом она видела в чем я щас. Ну так что? Уверен? – Выглядишь, как маньяк, чел. Не готовь так серьезно. – Ну я же как лучше хочу, – он смеется и вновь тепло улыбается. Не сказать, что от этого спокойнее, ведь сердце все еще бешено колотится, но так определенно лучше. – Только обещай, что не возненавидишь меня. И Плаудис искренне не понимает, за что может его возненавидеть. За то, что он так хорошо целуется? За то, что так нежно оттягивает нижнюю губу? У Роберта щеки впалые и сухие – российские заморозки совсем не щадят мягкую кожу; их так приятно ощущать под ледяными пальцами. Ляхов старается целоваться по-взрослому, но не просится языком вовнутрь, наоборот, всего лишь ласково сминает тонкие губы. Не сказать, что получается идеально, ведь оба целуются впервые. Один может нечаянно мазнуть губами по подбородку, второй неловко стукнуться зубами. Гриша стаскивает с Плаудиса шапку и кладет вторую ладонь на затылок, будто бы пытаясь удержать его рядом с собой. Это все кажется таким неправильным. Разве Ляхов не должен был украсть первый поцелуй у какой-нибудь знакомой девчонки? Но кого винить: пубертатный период или резко вспыхнувшую симпатию? Тупо. – Ты в порядке? – испуганно спрашивает Гриша, когда видит, что юноша в растерянности. Он не поднимал глаз, прикрывая рот ладонью; дышать давалось с трудом. – Роберт? Парень впервые окликнул его полным именем, но тот не отозвался. – Все хорошо, – шатен в панике прижимает Роберта к себе, искренне надеясь, что он не совершил ошибку. – Ты меня слышишь? – Я просто не думал, что впервые поцелуюсь в грязном подъезде под бой курантов из соседней хаты. Это и называется российской романтикой? – Боже… Когда оба поднимутся в квартиру, Грише придется выслушивать много душных претензий: начиная опозданием на "неимоверно важное" поздравление президента, которое, к слову, ежегодно не меняется, и заканчивая теми несчастными штанами. Пацан же будет заливать о том, что салюты не они запускали, а куртка вообще пропахла сигаретами по вине каких-то левых дядек, которые просто рядом курили! И у Роберта щеки такие красные исключительно из-за холода, мам.