Амбивалентность

      — Ну давай, рискни.       Мокрый висок жжет недавно очищенный револьвер. Толстое дуло смотрит прямо в левое полушарие, смиренно ждет, как дворецкий своего князя. Револьвер ни за что не подведет — оружие создано для того, чтобы стрелять по первому же приказу. Нет на Земле такого оружия, которое отказывалось бы стрелять.       Дождь. Проливной. Нудный. Надоедливый. Навязчиво бьет по промокшей макушке, размывает макияж, как бензин лужу. Как раз неподалеку от ее колен находится такая маслянистая лужа, с машины подтекает. Британский Range Rover, белый, элитный и дорогой, но протекает и заполняет лужу бензином. Это так похоже на их непростые взаимоотношения: грязная лужа, которая сливается воедино с разбавленным топливом.       Только уже из такой лужи нечего взять.       Ви теряет прежний контроль. Над телом, разумом, мысли путаются в неясном хаосе, превращаясь в единое целое. Такая судьба только у неудачников. Нервные срывы стали обыденностью, уже ими не удивишь, как и страшной мигренью, от которой вырубается. И всякий раз, просыпаясь от обморока, находит себя дома на мягкой кровати. Под одеялом, в уличной одежде, а рядом — два вида таблеток, стоит только выбрать.       И всегда от нее пахнет сигаретами. Она не курит, и все мольбы Джонни игнорирует. Ненавидит запашок сигарет, ненавидит, когда Джонни курит, находясь в ее теле.       Ненавидит, орет матом на него и истошно кричит, почему не оставляет на обочине.       И всегда отмалчивается от ее вопроса «почему ты так сильно за меня волнуешься?»       — Я выстрелю в себя, — невидяще смотрит в пол, как прокаженный раб. — Ты меня не остановишь подначивая.       — Вообще-то я могу тебя остановить, но ты попросту этого не сделаешь.       Ви усмехается.       — С чего такие смелые выводы?       — Потому что я знаю тебя, как свои пять пальцев, — крашеные глаза перестают смотреть в пол и смотрят теперь на его модные ботинки. — Тебе не поможет утешение, горе, самобичевание. Смерть — тем более. Ты понимаешь это, но отрицаешь. Чтобы не показаться трусихой.       Как же ей хочется заорать на весь ублюдский район, устроить самый исступленный вопль, сорвать голос и начать все крушить. Джонни изматывает ее, высасывает все возможное без остатка, не спрашивая ее лестное мнение. Честно говоря, их мнение во многом начинает быть похожим.       Не имея такие характеры, они бы получили большее, чем имеют.       Старые джинсы пропитались грязью и влагой, а дешевая косметика мало похожа на макияж. Пальцы скользят по револьверу, дрожат, не могут с первого раза найти курок. Нельзя поднимать на него взгляд. Нельзя показывать, что стоишь на коленях перед Джонни Сильверхендом под жутким ливнем, на грани жизни или смерти.       Как далеко она сможет зайти, не постучав ни в одни двери?       Ви срывается на рык. Зубы стиснуты, спина жутко сгорблена, душа — страдает от боли. И на этот раз, в попытке все закончить окончательно, Джонни оказался умнее и смелее, чем идиотка Ви.       — Я тебя, сука, ненавижу! — дурным голосом кричит, и револьвер летит в пустую бочку из-под горючего, нежели в него. — Надо же… из всех, кто подох, попал в голову именно ты. Главная сука, главная нарциссическая сука, которая заботится только о своих огромных яйцах.       Если Мир создали за семь дней, Джонни успели возненавидеть за две секунды.       Джонни молча слушает ее, будто она не старается перебить ливень и не говорит такие громкие слова. Размеренными шагами добирается до брошенного револьвера, которого успели так хамски обидеть. Поднимает, распахивает барабан — и видит, что в нем только одна пуля.       Которая убила бы, если бы она была немножечко решительней.       — Ты все портишь! Ты испортил всю мою жизнь, как только появился! — все еще отчаянно пытается достучаться, но тому до лампочки. — Весь худший пиздец начался, стоило мне познакомиться с тобой!       — Твой пиздец под названием жизнь кончился, когда жирный Дешон тебе лоб пробил, — Джонни выдержано разворачивается к ней, сидящей на усталых коленях. — И начался другой, более веселый и забавный, который, кстати, ничем не хуже. Я твоя Мессия, Ви. Всего-то лишь иногда спасаю твою голову от пули. Ты скорее сама себя убьешь, чем кто-то другой.       Джонни достал пулю из барабана и кидает в нее, и пуля падает у нее перед лицом в грязь. Из-за дождя и слепой ярости мыльно замечает ее, пока она тонет в грязи, где ей, твари, и место. Что-то иное помешало сделать выстрел, который решил бы все проблемы, приобретенные в подарок.       Руки сжимаются в кулаки, руки-гориллы трещат от силы. Истерить, кричать, визжать и выть. Джонни всего лишь ночной кошмар. Проснись — и тут же уйдет следом в ночь.       Временная проблема, у которой таймер на взрыв.       Джонни не может смотреть на нее такую. Она ведь совсем другая, может быть не такой глупой и упрямой, стоит только захотеть. Думал, что упасть на колени для нее сродни позорной измене. Ви просто устала от дерьма вокруг, от людей, наебалова, от Джонни, докучающего из-за каждого угла.       Подходит к ней впритык. Не боится ни реакции, ни резких слов, сказанных в эмоциях. Поспит, отдохнет, и вновь полюбит его.       Они это уже проходили.       Ви загнанно дышит, и все-таки поднимает взгляд на Джонни и его брюки, чтобы увидеть его протянутую стальную руку и бесстрастное выражение лица.       Сплошные нули. Никаких единиц.       — Пошли домой. Четыре утра на дворе.       — Домой? У тебя-то?       — Ага. Удивительные вещи случаются, не правда ли?       Даже спустя время не убирает пальцы. Ждет, ждет, когда примет его помощь, тем самым противоречив себе. Джонни протягивает ей руку вовсе без вторых смыслов, но Ви так не кажется. Обопрешься, сожмешь его руку — и это будет худшее предательство против себя самой. Перейдет на сторону зла.       Принципы говорят ей не делать этого. Но мозг имеет на это другие планы: она принимает его руку и крепко держит. Его хват становится сильнее, тянет на себя, помогает встать на ноги. Белки ее глаз залиты кровью от недосыпа, а по щекам течет ручьями тушь с тенями. Джонни бы сильно хотел ее ненавидеть.       Но не может.       — В следующий раз не падай ниц, — Джонни возвращает ей крупнокалиберный револьвер, зная, что такое больше не повторится. — Ни перед кем, даже если это я. Выглядит паршиво.       — Спасибо за материнскую заботу, Джонни.       Прячет револьвер в кобуру и пихает его от себя, чтобы пройти мимо и спрятаться от него в подворотне, через которую припарковала новую тачку. Видеть его наглую и спокойную морду больше не может. Джонни ничего не боится, ничего его не волнует кроме себя самого, даже в облике гребаной голограммы. Эгоист. Нарцисс.       Думает, как только зайдет в свою квартиру, только переступит порог, то закинет в себя столько таблеток, что Джонни ахуеет от своей незавидной судьбы.       Оборачивается, чтобы посмотреть, не обернулся ли он. Джонни нет. Пропал. Глубоко выдыхает, и пустота переулка ломает ее на части, как сраное Лего. На его месте так и осталась свинцовая пуля, у которой больше нет сакрального смысла.       Это все не имело абсолютно никакого смысла с самого начала.       Со всей силы пинает мусорный бак, пугая жирных тараканов. Бессилие, беспомощность, бесполезность. Невозможность спорить с Джонни, потому что слабее. Посредник ее ненависти.       Но стоило ей достать ключи от машины и поднять немигающий взгляд, замечает Джонни. Своего Джонни Сильверхенда, бунтаря и анархиста. А еще мудака.       В его губах красуется уже цифровая сигарета. И как ни в чем не бывало, проверяет ногой давление в шинах. Словно это его машина. Словно он у штурвала этой сказки.       Как же она его ненавидит.       — Можем ехать. Шины в порядке.

***

      Пальцы. Два пальца. Одни ебаные пальцы и ничего больше. Два пальца могут принести именно тот экстаз, который хочет только она и никто другой. Указательный и средний — и этого вполне хватит, чтобы корчиться в нарастающем приторном смаку. На языке, ключицах и бедрах. Кровь приливает, щеки и нос краснеют. Да, наверное, мастурбировать на собственном диване, это именно то, чего ей хочется.       Руки-гориллы явно не для этого предназначены. Великолепно справляются со своей работой, к которой, по логике вещей, вообще не предназначены. Само собой, настоящий член не заменят, но сейчас некогда искать альтернативы или бегать по секс-шопам. Во-первых, это теперь небезопасно с точки зрения собственного здоровья: она заебется выбирать и слушать издевательства Джонни, что только силикон готов побывать в ней. Во-вторых, на это нет времени.       Пожар внутри растет ввысь, становится жирнее и обильнее, поглощая все на своем пути. Как же ахуенно. Давно она таким досугом не занималась.       Огонь возбуждения поглощает ее, как и энграмма, которая, на удивление, до сих пор не дала о себе знать. Странно. Джонни обзавелся совестью по скидке, что ли?       — На меня переключилась? — стоило ей только мимолетно вспомнить про его существование, появляется на ее кровати, втыкая в потолок. — Я польщен, продолжай.       Пальцы, стоило Джонни проявиться, остановили фрикции. Сильное возбуждение моментально вымещается возмущением.       — Исчезни. Прямо. Сейчас! — на сорванной интонации плюет Ви, не сводя с него взгляд, чтобы уловить каждое его движение. — Личное пространство. Тебе вообще знакомо, что такое личное пространство, Джонни?       — Ммм. Судя по всему, нет.       Ви молчит пару блаженных секунд, всматривается, хочет понять, чего Джонни добивается. Понимает, сидя на диване и двумя пальцами в пизде, что растворяться не собирается.       Джонни хочет поиграть с ней. Посмотреть, какие козыри в рукаве; что она приготовила для него, помимо обычной неприязни.       Она не даст себя в обиду. Знает себе цену, не так просто заставить сдаться. Не на ту Джонни нарвался, думает она, и приступает снова ласкать себя пальцами. Так даже стало намного пиздаче, когда есть для кого стараться. Тлеющая сигарета тихо горит в комнате, и Ви поначалу не стонала, а томно дышала через нос и зажатые губы, сдерживаясь.       Но сейчас, когда Джонни показывает свой похеризм на происходящее, смотря на все с высоты собственного достоинства, уходит во все тяжкие: специально, вобрав много воздуха, стонет на гласной, словно ее трахает никто иной, как зритель напротив.       Слишком дешево.       Слишком дешево, чтобы привлечь его внимание. Ее стоны и гроша не стоят, чтобы потратить силы и повернуть голову. Для него потолок интереснее, чем ее багряное лицо в эйфории. Ему слабыми отголосками отдается в систему все нехитрые манипуляции Ви, но, чтобы получить поистине прекрасные ощущения, обычной дрочки мало. Мда уж, а она старается, извивается. Льстит, сука.       Джонни упорно игнорирует ее, и это начинает чувствовать Ви. Нетраннерские способности не пропьешь, и когда понимает, что Джонни держит себя в руках, на ее лице царит язвительная ухмылка.       Нет, милый. Здесь может быть только один победитель, и он уже известен.       Встает на ватные ноги, спотыкается об собственные ботинки и невозмутимо садится на бедра Джонни.       Он знал, что она сядет.       — Джонни… мне так хорошо, чувствуешь?       Его глаза нечитабельные. Похоть и страсть кончить создали огромный занавес, и вся комната теряет краски. Будто взяли все и перемазали вязким черным цветом; мешает, не подпускает к себе ближе. Желание феерического оргазма и вывести Джонни из себя доминируют, пытаются перебороть друг друга и вышвырнуть с ринга, но никто в этой мелкой комнате не согласен так быстро складывать оружия.       Проблемы индейцев шерифа не ебут.       Два пальца в слюне, она водит языком по внутренним стенкам щек, имитируя минет, и запихивает в себя сразу, в одно блядское движение, и ее неистово атакует греховное наслаждение. Ой! Джонни смотрит все на это, как на кино, за которое отдал не билет, а душу.       Мозг плавится от шторма ощущений: свободная рука сразу упирается Джонни в грудь, и механические пальцы впиваются ему в жилет, вынуждая дать хоть какую-то ответную реакцию.       Но реакция у него только одна: лицемерное безразличие.       Ему почти поебать, что на нем сидит полуголая Ви, пихает в себя пальцы и смотрит на него, как на что-то съедобное.       — Нравится шоу, Джонни? — стонет Ви, слегка дрожа. — Не хочешь присоединиться, пока я еще не закончила? Чувствую, как ты сдерживаешься… правда, от твоей выдержки только одно название, милый.       Джонни ухмыляется, все также прикидываясь бревном.       — Не поддаюсь на грязные провокации, — делает затяжку он. — Ты даже не во всю силу стараешься. Так неинтересно.       — Да ну?.. не хочешь покомандовать? — с долей надежды, говорит она.       — Много чести.       И Ви кончает, ноги окончательно ослабевают. Падает ему на ноги, а лицо само тянется к его лицу максимально близко, чтобы увидел каждую ее неуправляемую эмоцию, как на ладони. Закусывает до боли губу, смотрит на него, взирает насквозь. Ни на секунду не отвернется, а будет смотреть прямо в темно-карие глаза, слышать отвратительный запах сигарет и эту уловимую волну предельного напряжения.       Они стоят друг друга. Определенно.       — Блядь, а ты хорош.       Не отвечает, потому что делает глубокую затяжку, почти до фильтра. Он выиграл войну, даже палец об палец не ударив.       — Ты чертовски хорош, сволочь редкостная. Это было просто ахуенно.       — Если ты не в курсе, то я ничего не делал.       — В этом и вся твоя лучшая часть, — скрипит она. — Ты просто ничего не делаешь, не мешаешь мне, и за это начинаю тебя обожать. Ты такой любезный.       Джонни слегка ощетинился. Бесит.       — Сомнительный комплимент.       — Еще жалуешься, что я вообще тебя похвалила?       — Как-то не нуждаюсь в похвале девки, которая специально только что вздрочнула на мне. Это было максимально брезгливо.       — Тогда почему ты не мог отвести от меня взгляд, Джонни?       — Потому что ты прекрасна, а я — полон загадок.       Ви не верит ему. Скептически ухмыляется, и тянется к нему в поцелуе.       Но стоило ей даже об этом подумать, Джонни удаляется. Моргнув, она не почувствовала разницу: что был Джонни, что его нет.       — Что, ушел по-английски? Как по-джентльменски!       Джонни не отвечает, спрятавшись в ее сознании.       Она слышит злорадный смех, но уже не понимает разницы: то ли она сходит с ума, то ли Джонни чувствует себя, как дома.

***

      — Говори, где чип, сука.       — Нахуй пошла, ясно?       Ви закатывает глаза от скуки и бьет мужика прикладом по скуле. От удара кожа сразу лопнула, и хлынула кровь. С ней разговоры короткие.       — Повторю еще раз, если ты тупой. Времени у меня предостаточно: где ты прячешь чип?       Мужик морщится от боли, но страха никакого нет.       — Кто тебя вообще заказал? От кого ты?       — Секрет фирмы, chico.       — Выучила испанский только после гибели дружка? Ахуенная честь.       Ви смотрит на Джонни; Джонни смотрит на нее, как на говно. Ничего не меняется.       — Вместо того, чтобы вновь поднимать больные темы, лучше скажи, как разговорить его.       — Знаю я твое «лучше скажи». Подскажу и опять наорешь или скажешь, что хуйня идея.       — На этот раз не скажу, — связанный мужик не понимает, почему она разговаривает со шкафчиком для оружия. — Просто предложи, а там посмотрим.       Джонни недоверчиво хмыкает на ее предложение, но телепортируется к мужику и рассматривает его храбрый взгляд, свежую кровь на скуле и лысую башку. Связанное тело не дрожит, ноги твердо стоят на полу, руки не пытаются выбраться. Спина расслаблена, кадык спокоен. Тембр голоса не подводит, зрачки не стреляют по углам комнаты в поиске спасения.       — Есть у меня идейка, — Джонни непозволительно близко стоит к мужику, который вообще ни о чем не подозревает. — Стреляй ему в яйца.       — Что, блядь?!       — Можешь бить его, сколько влезет, — Джонни встает напротив нее, на расстоянии вытянутой руки. — Видимо, ты не первая, кто его связывает и допрашивает. Ему все равно, не сопротивляется. Он как рыба в воде.       — Может стоит просто пригрозить, нет?! Ты не подумал?!       — Это не даст тебе никакой подсказки, посмотри на него, — Ви вновь смотрит на мужика, который в абсолютном ахуе. — Единственное, чем дорожит, это мозгами и яйцами. Можешь оставить его импотентом, я не против.       — Ахуительные у тебя советы, Джонни!       Мудак начинает паниковать, видя, что перед ним какая-то напрочь ебнутая наемница, которая на полном серьезе разговаривает со шкафом оружия и жестикулирует. Связанными руками теперь пытается выбраться, надо бежать отсюда нахуй, шатает стул, но это не помогает. Джонни оборачивается опять на мужика, хочет понять, что изменилось за эти секунды. Они не успели еще его допросить должным образом, а его уже по кругу пустила паника.       — Господи, да ты же конченная! — кричит он на всю комнату. — В соседней серверной в черном чемодане твой чип, забирай и съебывай! Пиздец, как тебя вообще наняли?!       Джонни тривиально пожимает плечами и смотрит на Ви, которая в замешательстве смотрит на него.       — Ну, или можно и так.

***

      Ноги страшно ноют после двенадцати часов в грубых ботинках и педалей. Горячий душ не особо помог расслабить напряженные мышцы, но помогает теплая постель, носки и кот, который мирно сопит у Ви под сиськой.       Именно так выглядит ощущение дома?       Тихо, аккуратно поглаживает дремлющего котика, вспоминая прошлое. Друзей, дела, людей, деньги, которые не стали ее. Старается делать это ненавязчиво, не будоражить свежие шрамы. Дрючить незаживающие раны — худшая мука, которую может себе устроить перед сном.       Ночевать часто дома не приходится. Сродни мечте придти домой и лечь под одеяло. Кот успокаивает, не дает далеко зайти в себя. Возвращает в реальность легко, скромно, без излишеств. Сопение сфинкса медленно утягивает ее в сон, на фоне телевизор прокручивает вечерние новости. Только она лениво моргает, напротив нее, у стены, появляется Джонни.       Прогонять его нет смысла. Голосовые связки тоже хотят спать. Утомительно рассматривает Джонни, который смотрит вовсе не на нее.       — Я хочу погладить его.       — Гладь. Запрещаю, что ли?       — У вас такая идиллия создалась. Прям разрушать неохота.       — Ага.       Немного отодвигается от кота, чтобы не разбудить, и Джонни протягивает железную руку, лаская за ушком. Ви пристально следит за ним, как любящая мать, чтобы не обидел ребенка или не спугнул. На ее удивление, Джонни ничего подозрительного не делает, — лежит головой на подушке, словно тоже нормальный, и вяло гладит сфинкса. Кот Богов, хули.       — Джонни.       — Чего тебе?       — Сними ботинки.       Джонни изогнул бровь, не поняв просьбу. Поднимает взгляд на нее, чтобы понять серьезность слов.       — Ботинки?       — Это моя кровать, где я сплю, а ты завалился еще и в уличной одежде, — через полуоткрытые глаза говорит ему, как мужу, который только что пришел домой. И от которого уже заебалась по самые гланды. — Так что встал, снял обувь, и можешь гладить кота, сколько угодно.       Мираж нормальной жизни. Джонни понял подтекст.       Джонни встает и переползает через нее, стараясь не задеть ногой кота и снимает ботинки. Ви слышит грохот, как вошкается, но не оборачивается. Итак знает, что не исчезнет. Не сейчас.       Не тот момент. Даже он не хочет разрушать этот ветхий фундамент.       Возвращается к ней на кровать в майке и брюках. Ви смотрит вниз — снял обувь.       — Я замерз.       — А я — нет.       — Тебя кот греет, — поворачивается к ней, вновь поглаживая горячий килограммовый комок.       — Возьми одеяло.       Протягивает ему добротный кусок одеяла, и Джонни принимает его, укрываясь всем телом. Она не жадная.       Веки сами закрываются. Спать хочется сильнее прежнего, а усталость ног только хуже усиливает сонливость вместе с греющим котом. Рядом Джонни, бескомпромиссная сволочь, которая доебется до каждого слова и столба, ведет себя подчеркнуто живым. Своим. Словно своя душа, свой человек рядом.       Вовсе не боится спать с ним на одной кровати.       Кот реагирует на прикосновения Джонни, смотрит прямо на него, ведет ушами. Оба не понимают, как именно это работает и каким чудом видит его. Но сейчас вовсе не до этого… глаза тяжелые, а мозг тупеет, тупеет, тупеет…       Ви быстро заснула и проспала всю ночь, ни разу не проснувшись. Обычно у нее чуткий сон, на любую мелочь подрывается. Но такая приятная смесь под ночь полностью расслабила, даже если присутствовал Джонни.       Раскрыв глаза, она не находит его рядом с собой. Как и кота — толстый уже нежился на диване, вылизывая свои ляжки.       Кровать пуста. Место, где, гипотетически спал Сильверхенд, холодное. Ледяное. Подушка не помята, покрывало не скомкано.       Гнетущая пустота. Бескрайняя, бездонная, вечно дающая знать о себе.       Как бы они не обманывали друг друга, все становится на круги своя.       Садится на кровать, протирает глаза. Утро начаться не успело, а уже на душе так, словно толпа народу насрала и сказала «убирай сама».       Видит ботинки Джонни, которые так и остались лежать на полу и ждать, когда к ним вернётся хозяин. Грязные. Идеальные.       — Джонни… ты здесь?       Джонни ей не отвечает. И на второй раз, и на третий.       У него есть дурная привычка не отвечать с первого раза. Или вместо оперативного ответа появляться, как бы намекая, что можно продолжать свою мысль.       Но он ни отвечает, ни показывается. Ничего, чтобы придало Ви уверенности в их несбыточных мечтах. Ви в неудержимом безумии опять швыряет таблетки к выходной двери, проклиная Джонни и все, на чем стоит свет.       От него кровь закипает в жилах.       Кричит в небытие, когда Джонни стоит над раковиной, сжимая пальцы в кулаки от злости, которую некуда выплеснуть.       Кажется, Джонни начинает Ви понимать.

***

      Что будет, если два упертых барана, смотрящие на бетонную стену, будут долбиться в нее, пока не пойдет первая кровь? Правильно, стена выдержит, а бараны рано или поздно или отступят, или помрут. Они видят цель, и не видят препятствий — когда надо на ту сторону, даже если тебе мешает толстая стена, все уходит на второй план. Все теряет смысловую нагрузку, и баранов разорвет в клочья, пока не получат желаемое.       А что будет, если гору раков в ведро пустить? Правильно, тоже ничего хорошего. Один начнет вырываться наружу, и найдется дружочек, который стянет обратно на дно к остальным. Раки не позволят друзьям выползти, хватая за лапки. В какой-то степени, Ви и Джонни на половину эти раки в ведре, и бараны у стены. Стене похуй на баранов, ракам похуй на друг друга. Но вдруг раки и не знают, что их ждет на свободе, а баранов — что за стеной?       Вдруг они так друг друга спасают?       Озлобленные на Мир, на корпорации, на людей; вечно недовольные, с хмурым взглядом, с револьверами в кобурах. Ви хотелось бы оставаться дальше в глупом неведении, жить уличной жизнью и вести свою жизнь в нужное русло. Только это осталось в далеком прошлом, в темном ящике в темной комнате, к которой уже нет смысла подкрадываться.       Она так ненавидит его. Потому что обожает.       Потому что по-другому быть не может. Джонни не стоит пороха в пороховницах.       Джонни ее раздражает, как бесится бык на красную тряпку. Бесится от его присутствия, от его косых осуждающих взглядов, от остроумных комментариев; своим ровным дыханием, длинными патлами и высокомерной манерой общения. В нем нет ничего привлекательного. Ничего, что может выловить ее, как тупую рыбу на приманку.       Но почему ей вовсе не кажется, что она давно на крючке, когда Джонни прижимает ее к стене лифта?       — Думала, что не достану тебя и здесь? — несдержанно грубо цедит рокер, сверяя ее взглядом. — Лифт и люди не станут для меня помехой, я тебе это обещаю.       Останавливает лифт, нажав на кнопку.       — Джонни, мы вообще-то, работаем, — как бы ненароком говорит Ви, когда самой уже стало резко поебать на работу и клиентов. — У нас дедлайн по времени.       — Ты просто не представляешь… ты просто не представляешь, как мне похер, — он молниеносно выставляет руку поверх ее головы, и телевизор от электромагнитного удара забарахлил. — Ты ничего не стоишь. Ты пустышка, которая умеет лишь одно — это держать пистолет в руках и стрелять. В тебе нет любви. Тебе ее вышибли вместе с пулей.       Его энграмма бесится, как злобный бес. Ви смотрит на него снизу, дыхание рваное и быстрое, будто за ней гонится обезумевшая гончая. Джонни лжет, врет, пиздит, как дышит, смотря ей в выразительные глаза.       Она хватает его за шею, чувствует жесткие волосы и как его шея напряжена.       Они обожают друг друга.       — Я не подарок, но не забывай, что твоя судьба оставляет желать лучшего. Ты ни за что не станешь отрицать, что мы стали на друг друга похожи.       — И почему мне это так, сука, нравится?       Сумасшедшие. Два в одном, — как дешевый порошковый кофе с молоком у кассы. Два разума на одно тело, которое сейчас стоит в одном платье для прикрытия, и мельком дрожит от яростного напора Сильверхенда. Никаких пауз. Никаких форс-мажоров.       Терпение выходит за края, когда Джонни отстраняется от нее рывком, убирая железную руку: она притягивает его к себе не позволяя сориентироваться, и грубо врезается губами. Джонни пропитался ненастоящим запахом сигарет. Рецепторы лгут ей, это все сплошной обман. Ни Джонни, ни сигарет не существует — это просто забавная игра мозга с чипом. Но она чувствует его всего: он отвечает ей в поцелуй страстью, жадностью, словно в последний раз.       Придерживает ее за голову, не даст отстраниться. Не сейчас. Не в этом скрипучем лифте, который завис посреди этажей. Как он и предполагал, Ви отдает всю себя: не включает монашку и сразу, без должных прелюдий, раскрывает свою колоду, упоительно целуясь.       Словно эти губы и взаправду ее целуют с алчностью.       С жуткой алчностью, со страшной алчностью, от которой хочется откреститься.       Ее руки на его щеках, и жесткая борода жалит лицо. Руки сползают на шею, плечи, и обнимает его, дыша с ним в унисон. Джонни не хочет сдерживать свой пыл, который переливается за края и стекает водопадом.       Ви горячая, страстная, безрассудная и полна энергии, от которой Джонни не может скрыться. Его руки машинально сползают к ней на задницу, сжимают всей силой, выуживая из нее знакомые для него высокие стоны.       Ви прекрасна. Джонни прекрасен.       Но как же они друг друга заебали.       Лифта больше не существует. Существуют только они и нетерпимый жаркий поцелуй, который отдается в каждом участке тела приятным импульсом. Они соперничают, кто лучше доведет друг друга до белочки.       Ток прошибает каждый ее нерв, система хочет большего, воет от желания. Поцелуй с Джонни — самая последняя вещь, которую хочет Ви. Да кому она пиздит?       Даже несмотря на все факторы, не может прекратить прижимать к себе ближе и стонать в поцелуй. Обреченно, желанно, горько.       Лифт тронулся. Быстро спускается на первый этаж, и Джонни не прекращал ее самозабвенно лапать и целовать, а она — его. Уверена, что теперь пропахла его сигаретами.       Она пропахла им самим.       Лифт открывается, и за железной решеткой показываются два наемника с жутко недовольным лицом. У одного моргенштерн на плече, у второго — ноги нет, и стоит на костылях.       — Не постесняюсь спросить, дамочка: какого хуя я ждал лифт вместо минуты, полторы? — гундосит с моргенштерном.       Дамочка?       Ви не сразу фокусирует взгляд на уродах, не торопясь приходить в себя от сокрушительного напора Джонни и потрясающего поцелуя. Как-то слишком уж быстро мозг отключился…       — Ну… лифт встал… я не жала кнопки, — Джонни телепортируется у входа в лифт, и почему-то его энграмма начинает покрываться помехами.       — Ой бля, да похер. Все равно опаздывать собирался, — они заходят, и Ви выходит из лифта на шатающихся ногах. — Эй, детка. Выглядишь так, будто с бодуна. Мне нравится. Поделись номерком, окей?       Детка?       Наемник, не спрашивая Ви, отправляет ей свой номер, но Джонни это вообще никак не устраивает и он сам блокирует запрос. В злости перемещается перед уебком с моргенштерном, готовый рвать и метать мудло, которое посмело доебаться до его милой и зацелованной Ви.       Не теряя времени, Джонни решительно перехватывает контроль рук Ви, достает знакомый револьвер, взводит курок и в ту же минуту убивает наемника с первого выстрела. Мощный выстрел оставил на стене лифта кровь и мозги, и бездыханное тело с тремя глазами скатывается вниз, как мешок с дерьмом. Джонни овладела ярость, и он сразу стреляет взглядом на второго, одноногого компаньона, который ни разу бровью не повел из-за смерти кореша.       Ви не может отобрать контроль. Джонни сильнее нее. Джонни сейчас на пределе.       — Бля, от души благодарю, подружка, — выпаливает калека, тем самым делая роковую ошибку. — А то меня заебал уже, все никак не мог от него избавиться.       Не за что, сука.       И этого он застрелил.       — Джонни! — Ви не выдерживает такого спектакля. — Ты чего творишь?!       — Подружка? Подружка, блядь?       Джонни возвращает контроль, и его энграмма от резко наступившей ярости расходится пикселями. Ахуеть. Давно не чувствовал себя настолько… живым.       Живым из-за нее.       — Они не стоили двух пуль, Джонни! — бардак на голове от рук Джонни слегка опал, и Ви поправляет платье, которое успело задраться вверх из-за его приставаний.       Джонни не понимает, зачем она ищет им оправдания, и телепортируется к ней в упор.       Хватает за руку, сжимает стальными пальцами, демонстрируя, что сейчас не самое лучшее время проверять его на прочность.       — Не спорь со мной, ничего не говори, — пальцы сильнее сжимаются, и Ви делает шаг назад. — Ты опаздываешь на место встречи. Но ты никуда не пойдешь, пока не приведешь себя в порядок, тебе ясно, блядь?       Ясно.

***

      — Ладно, ладно. Можешь мне не говорить. Дай я сам угадаю: я опять виноват в твоем нервном срыве? Это ты хотела сказать?       В руке крутит пустую банку из-под пива, Ви сжимает ее и швыряет в Джонни, но она не долетает.       — Все говоришь за меня! Вылези из моей головы, сволочь!       — Пиздец! А я прям мечтал попасть в твою ебучую голову и кататься на американских горках каждый вечер пятницы! Прекрасно проводишь время в компании эмоционального истощения, подруга!       Опять подбирает какую-то банку из мусорки и кидает в него, на этот раз увернувшись. Джонни не против сейчас вызвать у нее сбой чипа, чтобы не слушать ее истерику посреди доков. Не меньше нее устал от такой дружбы, которая не приносит ничего хорошего и позитивного.       От такого никто не будет в восторге.       Банки не приносят облегчения, потому что Джонни уворачивается или они просто-напросто не долетают. Каждый проклятый раз, когда Ви отдается эмоциям в лапы, это приводит к одному: сильный скандал, оскорбления, от которых устают оба. Ругаются до последнего, до победного. Без жалости и компромиссов — этому Ви научилась у него — добивать жертву, потому что она выбрала такую роль.       Но Сильверхенд очевидный охотник. Беспощадный, принципиальный, целеустремленный. А такие не привыкли оставлять последнее слово не за собой, поднимать лапки кверху. Таким, как Джонни, похер на окружающих.       Но ему не похер на Ви. Ему совсем не все равно на нее, пусть даже она это и не хочет осознавать.       Пусть Ви и скрывает, что тоже переживает за него.       Ви понимает это все только тогда, когда их ссора находит логичный конец в молчании.       Любить Джонни невозможно. Это противоестественно, незаконно, табу. Сложно.       Ненавидеть Джонни невозможно. Это слишком легко, обыденно, заезжено. Его все ненавидят, и для него это не будет фурором, что Ви, наконец, смогла по-настоящему невзлюбить.       Это он в ее голове, а не она в его.       Банки кончились. Скатывается по кирпичной стене на землю, где бегают тараканы и гниет мусор. Джонни смотрит на нее, как она уныло сидит в окружении мусора. Ее щеки вновь, в тысячный раз, красные от злости, руки сжаты в кулаки. Чувствует на своих костяшках ее напряжение, на своих висках ее завышенное давление.       — Как же ты становишься на меня похожей, — стоит поодаль, закуривая. — Никому не ищешь оправданий.       — Идиоты не заслуживают оправданий, как и ты, — тихо говорит она, но Джонни услышал ее.       Устало подняла взгляд на него, откидывая голову на стену. Изучает его при свете фонаря, рассматривает каждый ненавистный сантиметр, татуировки, металлическую руку. Как столько сарказма, желчи и ненависти поместилось на одном чипе? Где они нашли такой огромный объем памяти, чтобы втолкнуть самого Джонни? Видимо, даже под его раздутое до ебнутых размеров эго нашлась управа. Тяжко им было, наверное, с терабайтами.       Но как он смог ужиться с ней?       — Вот смотрю на тебя, и пытаюсь полазить в твоем чипе, и все без толку, — на выдохе говорит, привлекая внимание Джонни. — Ты совсем перестал фонить.       — Ага, я тоже это заметил. А еще я перестал так сильно тебя ненавидеть. Прям поражаюсь с себя.       — Че, серьезно, что ли?       — Ага, — Джонни телепортируется к ней. — Понимаешь, тебя бессмысленно ненавидеть. Ты закроешь на это глаза и будешь делать по-своему, даже если я буду против. Ничего бы не поменяло, если бы ты на полном серьезе меня ненавидела. Может быть, таблетки бы раньше кончились. А так… все прозрачно.       — Прозрачно то, что мы притерлись к друг другу?       — Да, при том теснее, чем ожидали.       Фыркает, делает глубокую затяжку. Да уж, если его и смерть не остановила, то Ви уж тем более ничто не по уровню. Надо будет и горы свернет. И чужие шеи вдобавок.       — Я тоже что-то передумала в тебя швыряться банками, но бесить меня не перестал.       — А другого нельзя ожидать. Два упертых человека не дадут жить ни себе, ни людям. Такая доля у нас: ненавидеть не только окружающих, но и себя самих.       Ви улыбается ему. По-доброму.       — Тогда почему я каждый раз говорю с тобой, как с лучшим другом?       — Я не доктор, — облокачивается на стену, складывая руки на груди. — Задай сама себе этот вопрос, обещаю не подслушивать.       — Да ты и без меня все знаешь, вижу по глазам.       Джонни мягко улыбается, и возвращает авиаторы на переносицу.       — А так?       — Грязно играешь.       — Еще бы, по-другому не умею.       Ви беззаботно смеется, и встает на ноги, забыв, с чего все началось. Стряхивает с себя грязь, немного успокоившись от неконтролируемого приступа.       — Не хочешь перекусить?       — Это ты так издеваешься надо мной? — чеканит Джонни.       — Нет, я серьезно. Хочу тарталетки, а неподалеку неплохая пекарня есть.       — Ненавижу сладкое.       — Ну, выберешь себе что-то другое. Я заплачу, но будешь должен.       — Вот так просто?       — Вот так просто, Джонни.       Докуренная сигарета больше не приносит никотин — она вообще его не приносила, — и тушит ее носком ботинка. Хмыкает на нее, вскидывая руками.       — Ладно, поехали. Только с тебя курево.       — Нет.       — Ну ради меня, ну? Могу вежливо попросить.       — Я подумаю.       — Блядь, обожаю тебя.       Джонни исчезает, стоило ей моргнуть.       Они все знают. Все, что висит в воздухе нерешенным вопросом.       И Ви, смотря теперь на пустое место, пропащую сигарету, на потертые красные кирпичи, понимает, что ненавидеть Джонни не имеет абсолютно никакого смысла для нее.       Как и любить его.