Дорога обратно домой

Картинная галерея Черён обширна разновидными стилями и даже меньшие её работы получали признание от капризных критиков. В какой-то мере, забытые иллюстрации, давно отбывшие своё, должны были не входить в список выставочных работ и быть проданными ещё в конце августа прошлого года, но многие любители её искусства писали письма, где писали о прочувствовании ностальгии по старым временам и неоднократно восхищались ими. Однако, столь популярные выставки и их составляющие элементы не приносили Ли какого-то душевного наслаждения или гордливой сласти за себя и свой прирождённый талант. Как правило, они приносили неплохой доход, но не более. Черён широко известна за пределами Южной Кореи, благодаря своим работам, отчего список желающих посетить её именитые выставки был большим. Все, вплоть до бедного менеджера, который чуть волосы на голове от волнения не начал рвать, переживали критические минуты. Даже Черён, не показывающая волнующего предвкушения до определенного момента, была полностью уверена в своей коллекции произведений, уже не так сильно уверена в ней. Руки подрагивают, сердце подступает к горлу, отчего дышать становится тяжелее, и Ли часто отпивает из бутылки до омерзения тёплую воду. Человеку, у которого в будущем не намечается встреч с важными персонами, может показаться, что страшного в приезде ассистентки Тома Форда ничего нет, но не для людей, у которых впервые подобный опыт. По слухам его ассистентка та ещё грубиянка с хорошими манерами, занятая девушка, выполняющая целый комплекс заданий от самого Тома Форда, но верить СМИ, значит, не доверять себе. Это одно из самых важных событий в жизни Черён, благодаря которому ей, наверняка, достанется титул амбассадора крупного бренда, что послужит неплохой рекламой в Европе. Ведь подобное сотрудничество принесёт немалую прибыль Ли, а лишних денег отнюдь не бывает. Черён требует от себя многого. Например, проявить первое хорошее впечатление, но с холодной головой оно будет в разы лучше, а не с трясущимися руками и дрожащим голосом. С каждой минутой частицы в воздухе напряжаются, а в помещении казалось, что температура поднялась на градусов десять. Черён слегка расслабляет чёрный галстук на рубашке, затем поправляет воротник, чтобы дышать было легче. Последующие пять секунд неотрывно заглядывает на время на наручных часах и пристукивает ногой. « Опаздывает... » — проносится у Черён в голове перед тем, как окинуть взглядом массивные, из чёрного дуба двери, на которых местами слезла краска, и в них скоро появляется виновница торжества. Блондинистые волосы, аккуратно уложенные в укладку, верхние две пуговицы на чёрной рубашке растёгнуты, рукава закатаны по локти, а лисий взор интересующе пронизывает сначала менеджера, осматривая его снизу-верх, словно изучая стоимость его костюма, а потом и всё остальное. Интерьер явно подобран Черён. Только у её бывшей жены был такой изысканный вкус. Черён замерла от шока. Она не ожидала увидеть здесь ту, кто сделала ей больнее всего, бросив на произвол судьбы с маленькой дочерью ради какой-то официантки в её любимом кафе. Не смотря на то, что Хван исправно переводила алименты на карту, покупала дочке подарки, которые передавала через Юну, и приезжала к ней один раз в год, и то на день рождения для галочки. Но этого однозначно мало для ребёнка, который почти каждый божий день спрашивает один и тот же вопрос « где мама? », а Черён только успевает придумывать разные отговорки. Именно Хван Йеджи оставила после себя Черён с невыносимой болью в груди. А сейчас пережитые чувства отображены тёмной расцветкой на белых холстах, чего Йеджи знать необязательно. Ей, в принципе, о Черён и её жизни знать необязательно. Обида в глубине души шепчет провокационные фразочки, заставляя устроить бывшей жене “тёплый” приём и язвить между переходов от картины к картине. Но она не из таких людей, что ведутся на поводу своих чувств и эмоций, обычно её сдержанность становится точкой в любых внутренних конфликтах. И, наконец, избавляется от лишних мыслей, но отнюдь не улучшает ситуацию ни с каких сторон. — Не ожидала увидеть тебя. — Прерывает долгую тишину Ли и её жилки чуть вскипают от одной её только обыденной ухмылки. Неприятно снова видеть эту ухмылку хочется содрать с её лица, хочется проехаться по её лицу ладонью и хочется сделать больно, но за эти « хочется » можно получить двузначный срок, и тогда придётся смотреть на небо в клеточку. Ненавидит ли её Черён по сей день? Она не уверена в этом, но боль уже не такая сильная, как раньше, значит ли это, что Ли почти простила её? Возможно, мозг давно утилизировал всё, что связано с Йеджи, но сердце оставило на память какие-то просроченые счастливые воспоминания. Черён произносит вполне внятное и безэмоциональное « угу » себе под нос и жестом указывает на первую картину. Йеджи пропускает мимо уха историю данной картины, будто ей это совсем не нужно и не интересно, хотя так оно и есть. Изредка Хван позволяла нагло заглянуть в глаза Черён, в которых остались моменты тёплого летнего заката. Она забыла, насколько красивы могут быть глаза её истинной, и наполнены они чем-то неземным, притягивающим к себе и заманивающем пальцем в чёрный омут. В них однажды была влюблёна Йеджи. Её грудной, тихий голос создавал спокойную атмосферу вокруг, и завораживает слух, как раньше, когда она читала сказки дочери, сидя на краю кровати, или готовила семейный ужин, или когда что-то шептала на ухо Йеджи, чтобы успокоить её пыл. Хван не заметила, как в трансе, застыла взглядом на родных чертах лица. И понимает, как же сильно она скучала по ней: по её низкому голосу, по её глазам, в которых виднелось бушующее море, и по её, как Хван говорила без устали, сексуальному носу. Они подходят к следующей картине. На этот раз Черён делает максимально длинную паузу, будто собираясь с мыслями, несколько секунд смотря на неё, и вдруг прерывает тишину. — Я написала её во время нервного срыва, — Хван от такой честности приоткрыла рот в немом звуке, но перебивать не стала. — поэтому краски легли неравномерно. Эта одна из моих самых любимых работ. — Черён замолкает, вроде ничего лишнего не сказала, а кажется, что надавила на жалость. Значит, Ли помнит, а если не Ли, то её душа так точно. Помнит каждый, прожитый на каких-то повторяющихся эпизодах и эмоциях, день, словно длящийся целую вечность, ведь он был похожим на следующий и предыдущей, без капли преувеличения. Несомненно, воспоминания не из приятных и явно, что они ещё кровоточат. Йеджи должно быть стыдно, хотя бы потому что никто не тянул её изменять, а затем подавать на развод, из-за чего у их дочки не самое счастливое детство, и зная, что Черён из кожи вон лезла ради того, кто даже свои обещания по-человечески выполнить не может. Грудь стянули железными цепями с шипами, а наждачкой проехались пару раз по душе. Но ещё недельные ссоры с Ли перед семилетней дочерью оставили свои протухшие плоды в сердце дочки и распустили крепкие узы между ними. После душераздирающих для их дочери скандалов именно Черён брала её на руки, прижимая к сердцу и убоюкивая, нашёптывала куда-то в тёмную макушку вполне помогающую чушь. А Йеджи молча забирала ключи от машины, не говоря ничего жене, которой потрепала пошатанные нервы, уезжала прочь и пропадала на несколько дней или недель, пытаясь прогнать злобу на Черён. На рассвете их отношений Хван никогда не позволяла себе раньше грубости и чёрствости в словах, уж тем более повысить голос по ерунде, но это снова и снова происходило. И Йеджи сожалеет где-то в глубине души, приняв за бытовуху все сказанные слова. У всех среднестатистических женатых пар и беспочвенные ссоры, и нелепые скандалы, и время от времени кризисы присутствовали, и Хван считала, что они не исключение, что такое происходит со всеми. Но Черён думала обратное, собирая по кусочкам отношения и заодно разбитую им же тарелку. Йеджи безусловно надоедала такая жизнь, и она порой позволяла себе заглядываться на других омег в кафе, на работе – везде, где только можно, не обращая внимания на то, что перед ней могла сидеть обиженная жена. Она помнит свою бывшую коллегу-омегу: длинные чёрные волосы, каждый раз искусно уложенные, щедро намазанные губы каким-то дешёвым блеском со вкусом персика. Иногда во время мимолётных переговоров, губы, которые Лиа прикрывала ладонью, когда хихикала из-за очередной шутки, и Чхве подумать не могла, что в мыслях Йеджи она умело делает старшей куни. И помнит излучающую радость кассира в любимом кафе. Рюджин, будучи её второй женой, помогала ей ночью получить ту массу удовольствия, которую от Черён заполучить не могла. А ещё Ли всегда находила уже всем знакомые отговорки, но вполне имеющие значимость. Порой Йеджи задавалась вопросом: что ей движет? Неконтролируемая похоть? Или неудовлетворённость? Может нехватка интимных отношений с Черён? Она часто отказывалась от секса, находя убедительные причины для этого, а вместе с этим пробуждая гнев и разбражённость в Хван. Йеджи, как самой альфе казалось, совсем не ветреная, не с гулящей натурой, скорее наоборот, полагала, что ей одной требуются внимание, забота и ласка со стороны Черён, чего омега давала жене в критических размерах, на её взгляд. Но всё равно перед ней появлялась омега, которая ослепительно улыбается, готовит по утрам ароматный кофе, и в этот раз Хван не отказалась бы от свежих булочек. Ей нет оправдания, стоило Черён почуять перед стиркой на грязной одежде альфы слишком приторные феромоны, как сразу же вещи жены оказались раскиданы по чемоданам и оставлены у двери в прихожей, а на телефон в тот вечер пришло смс. Черён выгнала её без скандалов, без криков, без ругани. — Сколько? — спрашивает Йеджи, останавливаясь перед картиной, чью историю узнала только сейчас, и вглядывается в неровные и расплывчатые чёрные линии. — Вы про стоимость? — Нельзя сейчас ошибаться, как никто другой Черён понимает это, и не хотя соблюдает субординацию. Но всё-таки ей было интересно, про что именно она спрашивает. — Нервных срывов. — Нехотя уточняет Йеджи. Черён останавливается напротив следующей картины и ненадолго задумывается, отпуская слова с тяжёлым выдохом. — Около 10 раз. Черён зарыла все свои чувства глубоко в душе, как самую глобальную ошибку, потому что Карина не должна была чувствовать то же. А ведь тогда, изо дня в день, когда Карина только заканчивала учёбу в средней школе, тревога, как и боль цвели душисто-отвратным букетом из пышных бутонов и острых шипов, что со всех сторон воткнулись в сердце. А ведь Карина надеялась. Но надежда умирает последней. Именно по этой причине, Черён завалила себя работой, полностью отдавая себя ей, пытаясь восполнить глубокие раны в сердце. Глупый, наивный ребёнок в теле взрослого, которому нужны были тёплые объятия вместо холодных вечеров с тонким пледом на плечах. Звучит, по-детски, но Йеджи чужды её чувства, пока она всё полностью не осознает. Черён разлюбила какао и давно привыкла к постоянному морозу в душе. Слишком уж банально всё это ей досталось, как по щелчку пальцев. — Но ты не говорила об этом. — Йеджи подходит немного ближе, но инстинктивно останавливается, боясь чего-то, но это "что-то" уже давно иссякло. — А ты не говорила, что у тебя есть другая семья. Мы квиты. — Черён заводит руки за спину и несильно сжимает запястье в ладони, а в голосе слышытся до боли истерическая ирония. — Послушай, если ты хочешь поговорить об этом. — Йеджи запускает пальцы в аккуратно уложенные волосы и с тяжёлым вздохом делает паузу. — Сдались вы мне. — Черён разворачивается лицом к ней. — Ты сюда пришла не языком чесать, так что, будь добра, выполни свою работу. — И пяти секунд не прошло, как в голосе проявилась сталь, а с лица спала дежурная улыбка. — Ты слишком много на себя берёшь. — Черён сжимает ладони в кулаки, за несколько шагов сокращается до минимального расстояние между собой и Йеджи и грубо хватает её за воротник рубашки. — Ты променяла меня и дочь на другую омегу, а теперь смеешь упрекать меня в чём-то? — С каждым словом Черён постепенно срывалась на крик, сжимая до побеления ткань. В помещение неожиданно слышится крик, отчего посетители и его менеджер вздрагивают. — Ты хоть знаешь, что она видела?! Нет?! А всё потому что тебя не было в её жизни. — Прикусив нижнюю губу, Черён усмехается и отходит от неё. Уж слишком ей подобная сцена напомнила дешёвый фильм. Почему-то до тошноты обидно, сердцу снова хочется взвыть, а самой Ли не хочется ворошить давно забытое, но Хван сама, словно пытается вывести на эмоции, с силой надавить на больное и стереть в порошок последние остатки её гордости. — Можешь убираться отсюда. — Она еле сдерживает дрожь в голосе и старается не дать слабину, оставив на лице каменную маску, а глаза всё также стеклянные. Она не даст себе слабину. Не перед ней. — Я уйду. Только не жалей об этом потом. — Как-то зло цедит Йеджи, будто угрожая, но уходит, хлопая за собой дверью. Но они обе знают, что это не последняя их встреча. Черён прикрывает ладонью рот, как можно тише шмурыгает носом, боясь побеспокоить остальных посетителей, в том числе и менеджера, заметившего резкую перемену настроения у Ли. Она и сама не понимает, что Йеджи такого сказала ей, или это просто неприятный осадок поднялся, давая напомнить о былых ссорах. Нервы натянулись до предела, не успеешь дотронуться, как они порвутся от напряжения. А ведь ей когда-то казалось, что всё не так плохо, как могло быть на самом деле. Но в жизни всё в сто раз хуже, даже последние капли гордости вдребезги разбились от раздражённого тона Йеджи. Ли так не любит сердитый тон её бывшей возлюбленной. — Я позвоню вашей дочери, госпожа Ли. — Слышится где-то с краю от уха, и лишь спустя несколько секунд до неё дошло сказанное менеджером. — Не нужно. — Тихо бормочет Ли, но так, чтобы менеджер отчётливо смог расслышать, и беря его запястье, останавливая на середине звонка. — Просто отвези меня домой. — Уставшим тоном просит Черён, уходя в сторону выхода. Ей хотелось, чтобы весь этот кошмар забылся прямо здесь и сейчас, остался в помещении, в стенах которого неоднократно остались маленькие трещинки после очередной ссоры, которой в помине не должно было произойти.