Спичка

Ёсан заебался. Вот так, просто и по-человечески заебался. И даже не стрелять Сонхва сигареты на курилке за университетом, в который, сука, раз за день. Сам не курит, но в кармане постоянно находится пачка красного мальборо ради того заветного «сигаретка будет?» И сигаретка, и зажигалка, и сердце, который Ёсан всегда протягивает, в надежде что его примут. Но Паку хватает лишь первого. — Какая у тебя следующая пара? — спрашивает он и выдыхает дым прямо в лицо младшему, заставляя того зайтись в приступе кашля. Сонхва давит свою самую очаровательную ужасную лыбу, которую хочется стереть с лица либо кулаками, либо собственными губами. — Физкультура, — Ёсан пинает носком ботинка камень и смотрит куда-то в сторону, надеясь не услышать последующего предложения. — Тогда съебываем. Кан изо всех сил держится, чтобы не сболтнуть лишнего, но съебаться-то хочется. Правда, подальше от Пака и того мерзкого чувства, которое растёт в груди, пока он рядом. На физру нужно сходить хотя бы раз за семестр. Ёсан клянётся себе, что в следующий раз точно пойдёт на пару, хотя понимает, что не выйдет. Сонхва просто невозможно отказать, а младший и не сильно хочет это делать. Мазохизм в самом чистом его проявлении. — И что ты предлагаешь? — спрашивает Ёсан и смотрит на то, как старший выкуривает сигарету почти до фильтра, будто она — самое последнее удовольствие в его жалкой жизни. А может быть, так и есть. — Походить поебланить где-то, — Пак бросает окурок на землю и тушит его ботинком, выдыхая дым в последний раз. Привычка, выработанная за пять лет курения (ну, именно о таком сроке говорил он сам, но почему-то младший ему не верит). Как всегда. Поебланить-то Сонхва мастер. — Холодно, блять, и скользко, ты вообще себе мозг отморозил? — едко отвечает Ёсан и поправляет меховой ворот тёплой куртки, зарываясь носом в приятный материал, который уже напрочь пропах сигаретами. По сравнению со стоящим рядом старшим, блондин мёрзнет лишь одного его вида: несменяемая чёрная кожанка, высокие ботинки на шнуровке, которые позвякивают цепями при каждом шаге, чёрная водолазка с высоким горлом и зауженные джинсы, которые Ёсан хочет снять с него прямо, сука, сейчас. — Та ну чё ты ломаешься, — Пак закатывает глаза и поправляет лямку почти пустой сумки. — Давай, у нас же тут не каток на улице. — Ты ебнулся четыре раза пока переходил две дороги, — Ёсан прячет замёрзшие руки в карманы и смотрит на дорогу к университету, полностью покрытую льдом. Если же старшему не хватает адреналина в жизни, но это не значит, что Кан настолько сильно хочет разбить себе голову по дороге домой. — Так что уйми своё шило в жопе и пошли куда-то, где тепло. — Да бля, ладно, — Сонхва цокает и потягивается, разминая окоченевшие конечности. — Тогда пошли в магаз и к тебе. Вопросы ещё есть? На самом деле — дохуя. Очень. Но Ёсан не будет их задавать, потому что знает ответ заранее. Это все просто бесполезно. Когда...

я буду счастлив? же в этом мире мы останемся вдвоём? я наконец смогу тебя поцеловать?

На любой из них Сонхва скажет «никогда». Спичечный коробок в кармане непроизвольно напоминает о том, что осталось совсем немного — всего лишь несколько штук до конца. Конца их подобия отношений. И именно поэтому Ёсан заебался.

⚠︎︎⚠︎︎⚠︎︎

— Если у меня выпадут волосы, то я скажу Уёну что это ты сорвал его постеры со стены и ты получишь пизды, — бормочет Ёсан, смотря на собственное отражение в зеркале, пока он сидит на еле живом стуле в комнате общежития и вытирает пальцами краску, попавшую на лоб. И кто из них ещё неряха. — Они же висят... — недоуменно проговаривает Сонхва и осматривается, удостоверяясь в собственных словах — с десяток плакатов все ещё находятся на стене, прикреплённые кусочками скотча по краям. — Ну а в случае моей лысой головы не будут, — Ёсан вновь пытается вытереть пальцами краску с кожи, на что получает несильный удар по руке и неодобрительный взгляд от старшего. — Перестань дёргаться или у тебя будут светлые корни, — Сонхва расчёсывает некогда почти белые волосы и проходится кисточкой вдоль корней, стараясь не пропустить ничего. — Я ведь тебя не осветляю, а крашу, они точно не выпадут. Кан лишь тяжело вздыхает, распрямляя спину и смотря на отражение в зеркале, пытаясь скрыть улыбку. Все происходящее кажется настолько нереальным, похожим на сон — но от этого на душе ещё теплее. Возможно, некоторым желаниям суждено стать явью? — Ёсан, а ты не устал? — Что ты имеешь в виду? — младший на мгновение зависает, смотря в зеркало прямиком в темные глаза старшего и размышляет, серьезно ли он это говорит. Да, он устал. Устал притворяться, делать вид что все хорошо и замечательно, что ему вовсе не больно, когда рано утром на телефоне высвечивается выученный наизусть номер, подписанный так слащаво, что скулы сводит. Пак бы громко рассмеялся, увидев собственный контакт, но Кан старательно избегает этого и скорее руку даст на отсечение, нежели позволит произойти такому. Потому что «mon destin» с французского означает «моя погибель». Иронично, что пиздец. — Я говорю, не устал ли ты дёргаться, засранец? — Сонхва дёргает за прядь, целлофановая перчатка неприятно шуршит над ухом и младший втягивает носом противный запах химикатов. Конечно, ничего серьёзного. С Пак Сонхва ничего не может быть серьезно. — А ты не устал ворчать? — Ёсан шлепает парня по бедру, давая понять, чтобы тот наконец-то заканчивал начатое, а то сидеть на старой табуретке, что скоро развалится, не очень то хочется. — Завались, — шутливо отвечает брюнет и прокрашивает очередной локон. — Пососи, — в такой же манере парирует Ёсан и надувает губы. Пускать Сонхва в свою комнату, впрочем как и в сердце, было довольно опрометчиво. Хотя бы из-за того, что он способен разрушить все. Планы на ближайшее будущее? Ага. Душевный покой? Конечно. Эмоциональную стабильность? Да запросто. Любимую кружку с мемом? Получите-распишитесь. — Я тебя ненавижу, — совсем не иронично и озлобленно говорит Ёсан, попивая дешёвый чай из кружки соседа, пока Сонхва пытается убрать осколки разбитого сервиза. — Повторяешься, — он даже не ухмыляется, выбрасывая стекло в мусорное ведро и захлопывая дверцу под раковиной. Будто бы не он виноват, что доставая упаковку чая сбросил кружку вниз. — Ты ушлепок, — ворчит младший и противно сербает, специально стараясь побесить брюнета. — О, что-то новое, — Сонхва улыбается уголком губ и переводит взгляд на часы. — Ещё двадцать минут и смываешь. — Какой это вообще оттенок? — внезапно спрашивает Кан и тянется к упаковке, все ещё стоящей на столе, стараясь прочитать название и увидеть цвет. — Тёмный каштан? Звучит по-дедовски. — Надейся, чтобы ты не выглядел также, — язвит Пак и отодвигает стул, присаживаясь напротив и делая первый глоток напитка, ведя себя как обычно. — Ха-ха, как смешно. На какое-то время повисает неловкое молчание, сопровождаемое лишь размеренным тиканьем часов. Ёсан греет руки о тёплую кружку, поджав под себя ноги и старается не пялиться в сторону старшего и вовсе, но выходит не очень удачно, так что Сонхва выключает телефон и переводит взгляд вверх. — Чего? — брюнет поднимает брови в вопросе и встаёт с собственного места, подходя к окну и немного приоткрывая его. Шлепает по карманам и достаёт пачку сигарет (а вроде бы только час назад клялся, что все закончились) и берет спички с подоконника. — Только посмей высунуть руку, если заведующая спалит — мне жопа, — Кан тоже поднимается и ставит на поверхность небольшое блюдце, тут же отходя назад и запрыгивая на стол, отодвигая посуду в сторону. Ёсан смотрит на то, как тонкие пальцы обхватывают сигарету (а жаль, что не его шею) и обдумывает свои дальнейшие слова, взвешивая все «за» и «против». Но кого это ебет? — Останься на ночь, — четко и резко, без какой-либо недосказанности, глаза в глаза. — Ёсан, мы это уже обсуждали... — хрипло, выдыхая дым в воздух и потирая переносицу пальцами, начал Пак. — Останься. Хоть раз. Пожалуйста, — голос предательски дрогнул на последнем слове. — Нет, — резко отвечает старший и выкидывает сигарету в окно, тут же захлопывая его, заставляя стёкла дрожать, — мы это обсуждали... — Нихера мы не обсуждали, Сонхва! — терпение Ёсана рвётся, подобно старой струне музыкального инструмента, вытерпевшей многое. — Ты всегда делаешь, как считаешь нужным, совершенно не заботясь о чувствах других! — О, разве? — язвительно выплёвывает Пак и приподнимает брови в удивлении. — Так это я теперь виноват?

Да. Именно ты, чертов Пак Сонхва со своим чертовым красивым лицом.

— Я блять никогда ничего от тебя не требую! — повышает голос младший и спрыгивает на пол, подходя в порыве злости вперёд. — Терплю все твои сучьи заскоки и тараканов в голове, которых дохера. А на единственную просьбу за все эти года провести вечер со мной, а не с какой-то блядью в чьей-то квартире, пьяным вусмерть, ты отвечаешь «нет»? И я должен сказать «спасибо»? Ты одно сплошное проклятие на мою голову! Последняя фраза сопровождается резким толчком в грудь, пока Сонхва оказывается заключённым между чужим телом и подоконником. — Так почему ты ещё терпишь меня? — стараясь не сдавать позиций, задаёт он вопрос и решает начать двигаться навстречу. — Почему все равно проебываешь пары и пускаешь к себе в комнату? Почему не даёшь отпор? Почему ты такой трус, Ёсан?

Потому что у меня нет сил ни на что. Потому что я не хочу. Потому что это ты.

— Молчишь? — злобно шикает Сонхва и окончательно отталкивает от себя младшего, направляясь к выходу. Хватает куртку с вешалки и присаживается чтобы зашнуровать ботинки, а когда поднимается, кидает последний взгляд, полный презрения. — Ты ебучий слабак, Ёсан. Признай это. Дверь захлопывается и в ту же секунду Кан падает на колени, сжимаясь и начиная судорожно хватать ртом воздух. Тело содрогается, всхлипы разносятся на всю комнату, а голос не повинуется, выдавая лишь тихий скулёж. Пытается отдышаться, но слёзы все больше застилают глаза и льются нескончаемым потоком, подобно водопаду. Он никогда ранее не плакал. Было много поводов — ни одной слезы не было проронено. Устои не давали показывать слабость, всегда держать лицо. Сонхва раздавил его подошвой ботинка, разбил как любимую кружку. Ведь ему плевать. Парень не помнит, как через несколько минут дверь открывается вновь. Не помнит, как его тащат в ванную и умывают лицо холодной водой, вытирая нескончаемые слёзы с щек. Не помнит, как смывают краску для волос, а потом дают тёплую домашнюю одежду и укладывают на кровать. Ёсан приходит в себя лишь когда Уён заканчивает все свои дела и наконец-то опускается на собственную постель, а пружины неприятно скрипят. Кан ещё с час будет лежать, смотря в потолок и обдумывая прошедший день, строить несуществующие диалоги и продумывать события, которые могли бы закончиться совершенно по-другому. Из зеркала в ванной на него смотрит будто другой человек — уставший и истощённый, с красными и опухшими от слез глазами, бледными щеками и темными волосами, что сейчас ужасно мешают. Прочь. Все бесит. Но надоедливые мысли падают вниз, подобно темным локонам, которых становится все больше в раковине, и смываются холодной водой. С глаз долой, из сердца вон. Сонхва прав. Он трус. Но теперь некого бояться. Ещё одна спичка сгорает в руках Ёсана.

⚠︎︎⚠︎︎⚠︎︎

Эта ночь могла бы стать одной из самых лучших за последнюю неделю, которую Ёсан провёл совсем не думая о собственной проблеме, чьё имя теперь подвергалось всевозможной цензуре. Ключевое слово — «могла бы». Потому что сейчас три часа ночи и Ёсан знает лишь одного человека, который будет звонить в такое время. Интересно, а «ублюдок чертов» это цензура имени или нет? Или «мудак конченый» звучит лучше? Движения скорее рефлекторные, нежели осознанные, так что уже после сказанного «Алло?» в трубку, Ёсану хочется сбросить вызов. Но он зачем-то медлит, надеясь услышать что-то новое. Может быть Сонхва поумнел? — Забери меня отсюда... — первое и единственное, что слышит младший, еле разбирая сказанное среди множества звуков. Голос Пака ломается и даже дрожит, что совсем нехарактерно ему. Ёсан хочет послать его далеко и надолго прямо сейчас, заблокировать номер и больше никогда не иметь дела с кем-то, подобным Пак Сонхва. С кем-то столь эгоистичным и самонадеянным, ужасно нахальным и грубым. Но вместо этого спрашивает адрес и просить скинуть его сообщением, пока поднимается с кровати и направляется к шкафу, стараясь не разбудить спящего Уёна. Часы на стене показывают 3:17. Опять. Из раза в раз. Замечательно. Пак Сонхва нисколько не поумнел. Ёсан тоже. Выйти из общежития, на удивление, оказывается легче, чем ожидалось — просто потому что совсем никого нет. Кан пытается хоть как-то уложить до непривычки темные волосы, пока на экране телефона обозначается маршрут, по которому такси должно приехать. Ночная прохлада освежает и даёт осознать все происходящее ещё раз. Ужасно хочется покурить, но он прогоняет эти мысли, хлопая по карманам и не обнаруживая привычной пачки, которую раньше таскал с собой постоянно, а теперь необходимости в этом нет. Все кроме этого факта похоже на какое-то ебучее дежавю. Противно. Ёсан помнит тот день, когда Пак позвонил впервые — сидел за учебой допоздна, а когда собирался спать раздался звонок и непонятная просьба в трубке телефона. И Кан, как хороший друг, не мог бросить его в беде. Приехал, забрал и отвёз домой, при этом стараясь не разбудить строгого родителя Пака. «Невыполнимая миссия, всего разок», — подумал парень и со спокойной душой отправился убитый на учебу. А потом Сонхва стал звонить по четыре раза на неделю. Иногда три или вовсе два, когда неделя была экзаменационная, а в каникулы, если не уезжал, то пять как минимум. Сидя в такси и смотря на бесконечные ночные улицы, он понимает, что ничего почти не изменилось. О него все ещё вытирают ноги, как о ковёр на входе — а сам мчится верной псиной по первому зову помощи, хотя понимает, что ничего дельного из этого не выйдет. Сменились день и год, цвет волос и курс обучения, но все остальное осталось до мерзости прежним. Все ещё три утра, все ещё пьяный Сонхва, просящий забрать себя с очередной гулянки, все ещё влюблённый Ёсан. Он осознаёт, насколько все происходящее в данный момент плохо, мерзко и отвратительно, — сродни Паковской никотиновой зависимости — но бросить не может. Не сразу. Кан не в состоянии выкинуть этого, пусть и приносящего боль, но все ещё важного человека из своей жизни. Надеялся, что со временем отвыкнет, бросит, перегорит, а ломка началась ещё сильнее из-за одной чертовой фразы и он переживает теперь, подобно наркоману, трясущемуся по дозе.

Пак Сонхва — история самой сильной зависимость этого мира. Неплохое название для автобиографии, не так ли?

Ёсан немного улыбается с собственной шутки, уголки его губ тянутся вверх и парень считает, что это подобие утра ничего не может испортить больше. А потом он видит Сонхва, сидящего на улице и понурившего голову, пока в руке его тлеет сигарета, скуренная до фильтра, и сердце младшего взрывается тысячами фейерверков. Пак выглядит таким... не похожим на себя. Хрупкий и разбитый, он жмётся лбом к собственным коленям, как котёнок, желающий свернуться в клубочек. Он в той же одежде, что была на нем в тот день, когда они расстались, но сейчас она смотрелась настолько неподходяще и нелепо, учитывая состояние старшего. Сонхва не решается поднять голову, хотя слышит звук подъехавшей машины. В привычной манере делает затяжку, кидает окурок на землю и тушит носком ботинка. Только затем отрывает взгляд от земли и старается рассмотреть силуэт напротив, но влажная пелена перед глазами мешает. Ёсан душит первую реакцию сразу же, не позволяя той выйти за пределы сознания — стоит на месте, вместо того чтобы кинуться к старшему на шею и осмотреть с ног до головы, утешить и обнять, проговаривать, что все будет хорошо. Но Сонхва это не нужно. Ёсану тем более. Вместо этого лишь сверлит взглядом синяк на скуле и застывшую кровь, что раньше лилась из носа, а затем и стертые костяшки. Ничего, блять, нового. Мерзко-мерзко-мерзко. Даже жалеет, что это не он самолично так приложил старшего — может быть тогда внутренний садист ликовал бы и трубил в фанфары. Но Кан все ещё продолжает свысока смотреть, теперь уже приближаясь все ближе к нему, как хищник к жертве. Да, теперь его черёд почувствовать себя доминантом ситуации. И он ни за что не отдаст это право, пока не вкусит всё до последней капли. — Зачем? — глубокий голос Ёсана эхом раздаётся по тихой улице, пока он неотрывно пялится на старшего: не то желает узнать все и сразу, не то помучать и перемыть все кости разом. — Чт... — не успевает ответить Пак, как Кан тут же перебивает, не ставя собеседника ни во что. — Мне повторить ещё раз? — рычит брюнет и задирает подбородок, вены на шее вздуваются из-за значительного напряжения. — Ты вообще охуел звонить мне? — Ёсан, я... — Сонхва запинается и кашляет, показывает слабину и обнажает болевую точку, на которую тут же давят со всей силой. — Всегда есть только ты, Сонхва, — Кан подходит все ближе и наконец-то присаживается на колени перед старшим, наклоняет голову вбок и ухмыляется. — Только ты и твои блядские желания, ты и твои тараканы в башке, ты и твоё эго. У тебя никого нет кроме собственного эгоизма, верно? Пак сжимает ладони в кулаки с невероятной силой, до побеления костяшек и дрожит. Готов парировать в своей привычной манере — колкость на колкость, яд на яд. Но балом правит не он. Ёсан резко хватает его за подбородок изящными пальцами, сильно впивается пальцами в кожу и смотрит в глаза, показывая, кто из них сегодня главный. Кто наконец-то выбрался из той ямы, в которую был сброшен из-за любви, и теперь готов принять все те чувства, что бушуют внутри смерчем. — Ты ничтожество, Пак. Самое настоящее, — нежные поглаживания линии челюсти чередуются с жестким сжатием, мучениям старшего нет предела — не физическим, моральным. Впервые в жизни не он давит на кого-то, а сам ощущает это на себе, осознаёт, насколько ужасен он был. Насколько ужасен он есть до сих пор. — Никому не нужный, тебя даже некому забрать и отвезти пьяного домой. Звонишь мне в три утра, будто ничего и не было, будто не ты назвал меня слабаком и тряпкой, заставив ненавидеть себя и тебя, а теперь просишь помощи. Понимаешь, какой ты жалкий? Ж-а-л-к-и-й. Выжигает слово на сердце, оставляет шрам и повод для размышлений, возможно, единственных стоящих за всю жизнь. — Есть что сказать? — Кан резко дёргает его за подбородок и тут же отталкивает, наблюдая за смятением и непониманием на чужом лице. Приятно до чертиков. — Отец выгнал меня из дома, — дрожащим голосом говорит Пак и прячет лицо в ладонях, срываясь на плач. Впервые за все их знакомство, да и за всю жизнь наверное. Этот день бы красным кружочком обвести в календаре, запомнить как какую-то знаменательную дату, но... — Мне похуй, Сонхва. — Ёсан поднимается с места и улыбается из-за взгляда, полного недоумения, что устремлён прямо на него. — По-е-бать. Ясно? Это не мои проблемы.

Ведь тебе было похуй на мои.

Пак молчит — глотает горькие слёзы и Кан впервые в жизни упивается этим видом, осушает все эмоции на чужом лице до дна, как бокал красного вина. Ему по-настоящему нравится. Он поражён тем, какую власть имеют слова правды, и то, как Сонхва не в силах отразить его удары — все это сродни долгожданному подарку на Рождество. Как же ахуенно. Ёсану хочется смеяться во весь голос: пройти дальше по улице и озарить все дома громким, почти безумным смехом. От радости, от наступившей мести, от своего второго дня рождения. Эмоции внутри сменялись друг за другом, пока ментальное состояние раскрутило русскую рулетку, где нет ни одного холостого патрона в барабане. Каждый заряженный, в каждом вместо пороха — накопившиеся чувства, совершенно разные, но все подходящие Ёсану. Прокрутка. Остановка. Нажатие на курок. Возможно, младший не так представлял этот момент — в другом месте и в другое время, а не на холодной январской улице поздней ночью, пока один из них вытирает слёзы с лица, а другой злорадствует. Не в таком положении вещей. Но Ёсану уже плевать на это все — он вновь опускается на колени перед старшим и резко хватает за затылок, притягивая ближе к себе. Ёсан целует с тихим рыком, кусая чужие губы до крови и тут же зализывая ранки языком. Забирает главенство себе, не даёт управлять поцелуем, как точно сделал бы Пак, находись в привычном состоянии. Злость выпускает демонов — в глазах Кана целый ад мерцает огнём, распаляет чувства до неземных размеров. Происходящее пьянит не хуже крепкого алкоголя. Младший теряется, сильнее сжимая в пальцах чёрные пряди, жмётся ближе и вновь проводит языком по губам, приоткрывая их и проникая внутрь. Сонхва и вовсе будто не понимает, что происходит — не ощущает самого себя совсем, не понимает, что творит и почему. Осознаёт лишь, что трус здесь только один — он сам. Губы Ёсана идеальные, будто созданные для того, чтобы целовать-целовать-целовать, до потери сознания и нехватки воздуха в лёгких. Так по-правильному подходящие Паковским, всегда потрескавшимся и жёстким, горьким от сигарет. Сонхва не успевает сделать и вдоха, чтобы продолжить поцелуй, как его тут же отталкивают назад и парень опирается ладонями на холодный асфальт, шипя от боли. Ёсану будто плевать на это — поднимается с места, обтряхивая джинсы и улыбается, поднимая брови вверх. — Каково это — понимать, что ты проебал единственного человека, которому было не плевать на тебя? — издевается, режет по больному, наслаждается разбитостью Пака. Хочет позлорадствовать ещё больше, растянуть удовольствие как мятную жвачку, которую старший покупал после своих злополучных сигарет. Готов вечно мучать, но лучше закончить все сразу — оторвать, как пластырь, и выбросить прочь. Всему хорошему приходит конец. — Каково понимать, что ты мне больше никто, Сонхва? Выстрел насмерть. Смотря на слёзы старшего и отчаянные попытки сказать что-то, Ёсан наконец-то осознаёт все происходящее. Чужая грусть не вызывает прежнего желания защитить и помочь, лишь оттолкнуть и забыть обо всем плохом, как о кошмаре. Лицо не кажется уже таким красивым, а скорее раздражающим. Ёсану действительно плевать на этого человека. Зависимости по имени «Пак Сонхва» больше нет в его жизни. — Надеюсь, однажды ты подумаешь не только о себе и оглянешься на других. А затем поймёшь, сколько боли ты причинил им, — младший зачесывает темные волосы назад и в его взгляде можно распознать некую долю грусти — не потому что Сонхва сложно отпустить. Из-за того, что открывать новую главу жизни всегда нелегко. Пак пытается вытереть ладонями глаза, но те не перестают щипать от соленых слез. Он разбит. По-настоящему. Также, как и любимая кружка младшего — собственными руками, без попытки на восстановление. Живот скручивает от волнения и парень хочет вывернуть все наизнанку, прокричать слова ненависти, но не может. Его убили своим же оружием. Старший поднимает взгляд в надежде, что все вокруг — неудачная шутка и сейчас Кан засмеётся в своей привычной манере, обязывая его «глупым хёном» или как-то так, по-доброму и с нежностью, как было всегда. Но замирает, не в силах осознать происходящее. Не может принять, что наделал. Между пальцев Ёсана догорает последняя спичка.

— Прощай, Сонхва.

Когда спичка окончательно потухает, Ёсан уходит навсегда. А Сонхва не в праве его остановить. Именно так сгорают их отношения. В январскую ночь на пустой улице, полной сожалений и неозвученных чувств.