Замена

      Цзян Чэн смотрел на ровную спину, по которой змеились длинные черные волосы. Хуайсан всегда собирал их сзади, связывал золотистой лентой, на манер того, как носил старейшина Илин. В темноте его глаза становились бесцветными. Лента — едва различима. Он был благодарен за этот обман: в его покоях Не никогда не собирал волосы в привычную причёску, оставляя их распущенными, как это делал Усянь. На точеной, красивой спине созвездиями рассыпались родинки и порой Цзян Чен соединял их бездумными касаниями пальцев, заставляя любовника вздрагивать.       — Их я спрятать не смогу, — трактовал это по-своему Хуайсан, и в его голосе слышалась хрипотца сорванного голоса и властная заносчивость, присущая бывшему старейшине Илин в те годы, когда его именем пугали юных адептов. Чэн обычно фыркал на это и валил мужчину на постель, отбрасывая в сторону копну спутанных волос и впиваясь в лопатку жадными губами. К тому времени, как на белой прохладной коже расцветали горячие звёзды от его укусов, оба уже были готовы продолжить и тьмы ночи ещё хватало, чтобы обманываться.        Хуайсан умен, силен и даже жесток в своем стремлении к желаемому. Тихий, робкий и пугливый юноша казался в детстве слишком изнеженным и трусливым, да только вот половина планов Вэй Ина, в которых его не словили и не наказали, была умело скорректирована младшим Не, робко подававшим голос из-за веера. Усянь всегда гордился своими планами, и все признавали — у мальчишки была светлая голова, полная сумасшедших и на удивление действенных идей. Но мальчик-тихоня с веером порой видел изъяны в планах старшего друга и легко их исправлял, когда было настроение.       — О чем ты, братец Цзян? — отмахивался он каждый раз своим дурацким веером, сознательно корча из себя дурачка, а золотые глаза поверх шёлковой ткани смеялись над бессильным раздражением. Не пойман — не преступник, верно ведь? А Хуайсан свои следы заметал ничуть не хуже, чем хули-цзинь своим длинным хвостом.        Актерские навыки часто помогали ему ускользать от неприятностей и даже нрав брата нередко он успокаивал этой чертой, сглаживая углы. Минцзюэ прекрасно это знал и порой злился еще больше, но брата любить не переставал, признавал его дипломатическое мастерство. Тонкое чутьё, почти лисья хитрость и змеиная изворотливость. Можно было подумать, что на самом деле братом Хуайсана был Мэн Яо, чей пример был у мальчика перед глазами порой куда чаще, чем воинственный старший Не.        — Нет ничего сложного, чтобы дать человеку то, чего он жаждет. Заменить другого, подарить эмоциональный отклик. Это, конечно, выматывает… Но к каждому можно найти ключик и этот ключ находится ближе, чем каждый думает, — однажды младший Не разоткровенничался за вином, сидя в покоях Чэна, и рассыпанные по плечам черные волосы притягивали взгляд, а надменная улыбка на красивом лице лишь больше придавала ему схожести с главной слабостью Саньду Шэншоу. И понимание в золотых глазах юноши раздражало до зубовного скрежета, равно как и тот, кто сбежал на свою чёртову гору, будь она проклята четырежды, и чей образ сидел перед молодым главой, дразня неуловимостью и одновременно доступностью. Тогда он не решился протянуть руку, дабы ухватить желанный призрак, но в его сердце прочно поселилось тёмное, мутное ощущение, что Хуайсан мог, играючи в любой момент надеть на лицо маску старейшины Илин.       — Зачем тебе это? — голос предавал, срываясь в хрип, а от вина и жара в комнате голова кружилась, смазывая детали. Золотые рысиные глаза смеялись, почти что издевались над Цзян Чэном, но улыбка на губах принадлежала Незнайке, робкая и безобидная, как у глупого щенка.       — Не знаю, — младший Не лишь пожал плечами, прищурившись так, что свет множества свечей янтарем пробежал по радужке. — Почему бы и нет, если я могу? Будь Цзян Чэн хоть немного трезвее, он бы наверняка задумался, как свой талант может использовать Хуайсан. Если лисице прищемят лапу капканом или зажмут в углу, она пойдет на любую уловку, чтобы сохранить свою жизнь. Наденет любую маску, станет кем или чем угодно, чтобы остаться в живых. Младший Не, впоследствии ставший главой, отточил свои навыки до совершенства, не хуже лисицы-обротня меняя шкуры, когда того требует ситуация. Наверное потому Лань Хуань так тянулся за младшим Не. Тот был идеальной заменой. Милый, хитрый, улыбчивый мальчик находил ко всем подход. Где надо — улыбнулся, где уместно — разревелся, каждый шаг — будто элемент замысловатого танца или ритуала, отвлекающего от сути. Если бы Цзян Чэн не видел сам, как маленький и хрупкий Хуайсан может управляться с боевыми веерами, вскрывая горла лютых мертвецов одним движением отточенных пластин, то ни за что бы не поверил. Но все же очаровательное лицо не могло помогать в ночной охоте, в отличие от прекрасных боевых навыков, на удивление скупых и чётких, будто у профессионального охотника. Даром что с веерами, названия которых Цзян Чэн не запомнил, посчитав ранее детской игрушкой. Веер — и оружие? Смех какой-то! Как и Незнайка на троне главного заклинателя, стоящего над всеми остальными.       Замена умершему старшему брату, пусть не похожая ни в чем на грозного воина. Вместо воли камня — текучая вода и показательная нерешительность, скрывающая острый разум и стальные когти. Котёнок вырос лютым зверем. И порой даже Чэну было страшно в его обществе, когда он ощущал, что Хуайсан раздражен или зол. А с его умениями ощутить гнев главы Не можно было лишь в состоянии крайнего бешенства последнего, когда тот был на грани от необдуманного поступка.       Замена сумасшедшему Усяню — Чэн готов был заплатить любую цену за этот самообман, даже продав душу этому златоглазому демону. Его болезненная, невыносимая любовь к старейшине Илин была тайной ото всех, кроме А-Сана, каким-то невероятным образом выведавшего секрет Саньду Шэншоу. Хуайсану нужна была лояльность Чэна, поддержка, сила и покорность клана Цзян новому Верховному. Цзян Чэн интересовался только Вэй Усянем и даже то, что воскресший в теле мальчишки-рукава названный брат ушёл со Вторым Нефритом как его законный муж, мало повлияло на желания Чэна. Одержимость утихла, свернулась клубком ядовитых змей и все, что мог сделать с этим клубком мужчина, — заливать его дорогим вином, а то и более крепкими напитками по вечерам, наблюдая, как ветер беснуется над озерами лотосов. Тогда-то Хуайсан и словил его в свои сети, будто паук — неосторожную бабочку, мгновенно опутывая. Влетел растрёпанным призраком в черно-алом и выбил из руки пиалу с очередной порцией алкоголя, гневный демон, только Ченьцин не хватало. Чэн проводил взглядом посуду и осоловело моргнул, поднимая взгляд на неожиданного визитера.  -Какого чёрта, А-Чэн? — злое веселье в знакомо-незнакомом голосе - и все тело Саньду Шэншоу встряхивает, будто молния, полыхнувшая снаружи треском Цзыдяня, прошлась по его коже. Оглушительно пахло озоном и очередной порыв потушил все свечи. В частых сполохах грозы стоящая перед ним темная фигура с горящими глазами мало отличалась от нарисованного воображением и алкоголем образа темного магистра.       — На кого ты похож… — не то презрение, не то горечь, все равно, что любой оттенок жжет по шрамам на душе. — Мне нужен не пьяница, жалеющий себя тихонько, пока никто не знает и не видит. Мне нужен бешеный пёс Цзян, Саньду Шэншоу, который перегрызет горло любому, кто посмеет возразить.        — Да иди ты, А-Сянь, в бездну, откуда явился, — пробормотал Цзян Чэн, попытавшись подняться, когда его вновь сбила с ног пощёчина, хлесткая, сильная, нанесённая тонкой изящной рукой, будто ивовым прутом по лицу стегнули. Это был первый и последний раз, когда Хуайсан поднял на него руку. Но Чэн даже благодарен: та пощёчина словно вернула ему возможность соображать снова, вырывая из алкогольного тумана. В ту ночь они и заключили сделку с демонами: талант главы Не за преданность своевольного дикого пса. Странную, но выгодную обоим.       Хуайсан оказался прекрасной заменой Яо — Сичень едва ли не ноги готов был целовать новому Верховному за его искусство иллюзии, которыми он окружал себя и давал возможность на мгновение забыться в разговоре с ушедшим в небытие прежним Верховным. Цзян Чэн часто наблюдал за тем, как ведёт себя Хуайсан рядом с Цзэу-цзюнем. По-лисьи улыбается, убирая веер в сторону, услужливый и вежливый, и на языке мед и патока, манеры плавные, точно выверенные движения. Сичэнь обманывается почти сразу, смотрит больным, влюбленным взглядом, тянется следом охотно, поддерживает. Винит себя в смерти дорогого брата, хотя Чэн сам видел, что все было подстроено именно так, чтобы самый дорогой и любимый человек проткнул Яо мечом. Талант манипулятора у них с покойным главой Цзинь уж точно «семейное».       Чэн смотрел на спектакль перед ним, поставленный умелой рукой нового Верховного и не мог избавиться от кислоты на языке. Ему почти интересно было, падал ли Хуайсан хоть раз перед Сичэнем на колени, глядя так, что хотелось схватить черную копну волос, растрепывая, и поскорее заткнуть слишком яркие, искусанные в кровь губы, будто их хозяин пользовался косметикой. Впрочем, глава Цзян бы этому совершенно не удивился. Но судя по той невиности и обожанию, которые скользили в каждом движении Нефрита, тот все ещё не ведал, что с этого тела можно содрать вычурное, богатое одеяние и разложить на кровати, предварительно заткнув рот ладонью: Хуайсан был громким, каким был Усянь с его криками и постоянной суматошностью. Впрочем, Гуанъяо наверняка был тихим, как мышь… Чэн с недовольством отпил глоток вина: ещё о громкости покойной змеи Цзиней он не рассуждал.       Хуайсан напоследок улыбнулся и легко ускользнул из общества Сичэня, будто и не заметив, как тонкая кисть с длинными пальцами скользнула по рукаву, безотчетно стремясь удержать. Брошенный взгляд из-за веера приятно обжёг Цзян Чэна и они оба прекрасно знали, что вдоволь испивший уксуса и подогретый вином из степных плодов Цинхэ заклинатель этой ночью придет в покои Верховного. О, это они уже давно проходили, ещё в первый раз, когда совсем неопытный и поспешный Хуайсан вздумал наведаться в покои «эргэ», тщательно подготовившись. Однако маска «Гуанъяо» слетела с него и разбилась в осколки, стоило перехватить нежное запястье и заставить стоять на месте. На коже потом ещё несколько недель цвели пурпурным следы пальцев, а сам Чэн вдоволь тогда раскрасил в цвета Юньмэна спину младшего Не, пока тот кусал губы в кровь. И к слову, это лишь пошло на пользу: Цзэу-цзюнь явно мало интересовался плотской стороной такого обмена, а потому общение с «призраком» полностью подчиняло Нефрита желаниям Хуайсана. И Верховный был достаточно умён, чтобы не пользоваться такой покорностью больше необходимого. Ох, не матушку следовало паучихой звать… Цзян Чэн потянулся было к пиале с вином, но отдернул руку, словно щеку вновь обожгла та хлесткая пощёчина. Хуайсан хорошо надрессировал его. Выучил бешеного юньмэнского пса строго, приручил, заставил слушаться команд и ластиться к обманчиво хрупким на вид рукам. Сколько бы Цзян Чэн не уговаривал себя прекратить мучения, он все равно возвращался. Ластился и прижимался сильнее, закрывая глаза доверчиво, будто и правда шавка дворовая, к которой проявили доброту, а она уже готова вылизывать чужие ладони, зная, что ласка эта недолговечна и хрупка, словно лепестки лотоса.       — Так зачем тебе это все? — Цзян Чэн лениво смотрел на то, как Хуайсан расчесывает волосы, практически полностью одетый в тончайшие, едва ли не полупрозрачные нижние одежды, и от вида силуэта под белоснежной тканью внизу живота горячо потяжелело, прогоняя утреннюю дрему. Уже было слишком светло, чтобы обмануться внешностью «гостя», однако это, как ни странно, не мешало испытывать вполне однозначное влечение к красивому стройному мужчине, вновь помеченному цветами клана Цзян. Глава Не на мгновение замер, а затем повел плечами и Чэн уже готов был смириться с тем, что сейчас услышит уже привычное лепечущее «Я не знаю». Однако мужчина, чуть повернувшись к собеседнику, все же ответил:       — Каково быть Верховным заклинателем, который стал им просто потому, что остальные посчитали его самой последней кандидатурой, худшим из подходящих? Я прекрасно знаю, какая у меня репутация. Ты медленно спивался от тоски по своему возлюбленному и тебя требовалось срочно приводить в порядок. Оба Нефрита подходили примерно так же, как… — Незнайка сделал в воздухе пренебрежительный странный жест. — Один в глубокой печали после смерти Гуанъяо, второй никого и ничего не видит, кроме Вэй Ина. Который, к слову, тоже совершенно не подходит на роль Верховного, потому как сам по себе старейшина ученый, а не политик и руководитель. Да еще и его именем пугают детишек и юных заклинателей. Куда такому во главу? — Хуайсан поджал губы и вздохнул тяжело, качнув головой и Чену в голову пришла мысль, что сейчас тот выглядел невероятно уставшим, несмотря на свой юный для заклинателя, возраст. — Вы оба были мне нужны. И нужны трезвыми, адекватными и в здравом уме. А потому нужно было срочно приводить вас обратно в чувство. Любым способом, который только я мог придумать, даже если придется выстроить заново ваши же иллюзии и заставить разорвать с ними связь, несмотря на то, что это может быть болезненно.       Цзян Чэн не был удивлен. Где-то в глубине сознания он прекрасно знал, какие именно преследовал цели его неожиданный любовник. В его голове давно сложилась головоломка из действий мужчины и его мотивации, но он все равно хотел услышать лично, насколько догадка была близка к истине. Однако, голос Хуайсана был немного скованным, и тот явно что-то еще скрывал за своими словами. То, что он точно не хотел бы раскрывать никому, даже если для него это был вопрос жизни и смерти. Или лояльности Саньду Шэншоу, что не слишком отличалось из-за важности поддержки второго по влиятельности после Сичэня. Не то чтобы его ручной пес умел читать между строк, но было еще кое-что, что он считывал гораздо успешнее: сигналы тела, движения, эмоции на лице и во взгляде. И то, как глава Не вздрагивал от прикосновения к небольшой впадинке на пояснице, чувствительной до дрожи, но не отдергивался. А еще Хуайсан даже слишком легкий для своего возраста, хватает одного точного и быстрого движения, чтобы затащить его снова в постель и прижать к простыни, уже успевшей остыть под утренним ветерком, проникавшим через окна в просторную комнату.       — Оставайся тут, — глава Цзян практически лег сверху, утыкаясь носом в пахнущую теплом и степными травами ложбинку между плечом и шеей. Напряженное тело под ним замерло, будто парализованное, и Чэну очень захотелось вздохнуть погромче над недогадливостью одного из самых хитрых и умных людей их поколения. Порой этот заклинатель казался слишком наивным, как если бы они вновь вернулись в годы своего обучения в Гу Су.       — Оставайся тут, А-Сан, — повторил он и почувствовал, как мужчина почти сразу расслабился, облегченным выдохом взъерошив чуть влажные волосы на макушке. На губы просилась спокойная улыбка, а в голове было пусто и легко. Впервые с того момента, как Усянь поселился в его голове, словно неисправимая и неизлечимая одержимость. Кажется, как минимум одного человека Верховному Незнайке удалось спасти от его персональных демонов и вырвать из иллюзии. И судя по всему, ни один из них не был против такого итога.