Оставаться

Сатору никогда не слышал, чтобы Сугуру так кричал. Конечно, они ссорились и довольно часто. Гето выходил из себя, а устав доказывать что-то непробиваемому Годжо кидал усталое и тихое «да пошел ты нахер» и уходил к себе, не в силах даже смотреть на друга. Сатору оставался один, полчаса дулся и обижался, потом выяснял, что был абсолютно не прав и шёл извиняться. Не словесно, но как умел: лез под руки, болтал чепуху, бесконечно много улыбался и рассказывал о тех глупых пираньях, бурых паку, кажется. Понять, что Сугуру его простил, всегда было легко: он строил серьёзное лицо долго-долго, а потом вздыхал и прятал улыбку под ладонью, и наконец начинал смотреть на Сатору, а не куда-то в пустоту комнаты. Иногда приговаривал что-нибудь вроде «надоедливый дурик, как на тебя злиться» и приваливался к плечу Годжо, продолжая слушать, как тот рассказывает очередную совершенно случайно выбранную чушь. Сатору ненавязчиво перебирал его распущенные волосы или трепал пучок, пока тот не распадался темными волнами по чужим плечам. Но сейчас? Хотелось отшатнуться в сторону, скрыться от чужого влажного взгляда. Затравленные тёмные глаза — в настороженные, неверящие, в которых вместо небесной лазури темнеет морской синевой пропущенная сквозь радужку чужая боль. Страшно даже руку протянуть, потому что Сугуру сейчас словно раненный зверь, загнанный в клетку. Понимание ударяет, как молния: если ты, Годжо Сатору, что-то не предпримешь, это тебе ещё аукнется. Не просто так ты шестиглазый, сделай уже что-нибудь, увидь чужую боль, прочувствуй во всех спектрах, схвати за хвост и растопчи затем. В конце концов, какой из тебя сильнейший шаман, если своего друга ненаглядного спасти не можешь? — Сугуру... — тяжелее слов благодарностей и извинений лишь чужое имя. Вроде привычное и родное, но в тишине падает камнем и от звука его Гето передергивает всего от макушки до пят. Они молчат снова; Сатору ловит разбегающиеся во все стороны слова и мысли, Сугуру смотрит куда угодно, только не на друга. — Я не знаю, что мне делать. Я не понимаю. Я не могу продолжать. Спасать их. Они никогда не поймут, Сатору. Зачем? Давай уйдем. Пойдем. Со мной, пожалуйста, я устал быть один с этим. — сорванный шёпот, от которого всё, что мог бы сказать наконец Годжо, бьётся. Как любимый чайничек, скинутый в пылу ссоры, в котором Сугуру заваривал им двоим чай. Расписные осколки хрустят под подошвами кедов с разноцветными шнурками, когда Сатору шагает по ним вперёд. Хрустят как слова, которые он всё-таки мог бы сказать. Но они из его души выходят выбитым из грудины вздохом, когда он вжимает Гето в себя, ограждая собственными руками и телом от всего остального мира. Рубикон ещё не перейдён, ещё есть шанс повернуть назад, отказаться от высказанных идей. Разобраться заново, вернуться к прошлому. Сугуру цепляется за чужую рубашку в задушенной сухой истерике, грудь у него ходит ходуном, чужой пульс отдаётся в собственный — и Сатору терпит. Он терпит, когда приходится опуститься на колени, продолжать укачивать Гето в своих руках, пока цветной фарфор впивается в кожу, полосует её алым. Сатору шепчет глупой мантрой: всё будет в порядке, слышишь, теперь я с тобой. Мы же сильнейшие, помнишь, мы справимся, справимся, справимся. Со всем справлялись и с этим справимся тоже — это легко, это просто, это как дважды два, Сугуру, веришь? Как упражнение на доверие, помнишь, Яга-сенсей заставлял делать, чтоб в команде лучше работалось? Ты ведь всё ещё веришь мне, Сугуру? Гето хочет верить, хочет просто снова дурачиться. Чтобы всё абсолютно было как раньше, как до миссии с Аманаи Рико. Сжимает чужие плечи крепко, что натягивается, трещит ткань рубашки, загнанно дышит — потому что жить хочется неимоверно, потому что хочется по-прежнему быть рядом. — Только останься со мной, Сугуру, слышишь? — шепчет, шепчет и шепчет. Шепчет: только не уходи, не делай глупостей, только останься. Мы всё исправим и всё сможем, мы же силь-ней-ши-е, иначе никак. — Только останься со мной. И никто уже не уверен, кому в итоге принадлежали эти слова.

***

— Долгая миссия? — спрашивает Сатору. У него на коленях яркие пластыри, расписанные кошачьими мордами — видно сквозь прорези джинсов. Под глазами, частично спрятавшись под очками, пролегают тени. Сугуру за это бесконечно стыдно, но Годжо улыбается ярко, как и всегда, перекатывает на языке чупа-чупс. И от этого отпускает. — Уверен, что не хочешь, чтобы я составил тебе компанию? — спрашивает Сатору, покачивая своей бестолковой головой в такт музыке, играющей в комнате. Тон у него весёлый, но сквозь него набатом бьёт волнение, прорывается замаскированное «только попроси и я хоть в глотку сенсею вгрызусь, но поеду с тобой». — Всё будет в порядке. — обещание, клятва, обет магический. — Всего пара дней и я вернусь, ты даже соскучиться не успеешь тут без меня. — Неправда, я начну умирать через секунду после того, как ты выйдешь за дверь. Смеются. В воздухе виснет теплая неловкость. Сатору поднимается с места, ловит Сугуру в кольцо рук. Тёплые ладони, сомкнувшиеся на спине, напоминают Гето о том, что он жив. Всё ещё здесь. Всё ещё борется и идёт вперёд.

***

От знакомого тошнотворного вкуса хочется вывернуться наизнанку. Сугуру прижимает ладонь ко рту, чудом не сгибаясь пополам. Будто в первый раз поглощает. В глотке скребется подступающая желчь. Закашливается. Хлопает по карманам в поисках хоть чего-то, чем можно перебить вкус — где же, носил же жвачку специально, знал, что на задание и нужна будет... Находит. Что-то небольшое и твёрдое, завернутое в розовую бумагу. Конфеты. Мятные и ядрёные, вкус перебивают мигом, даже дышать холодно становится. И от этого отпускает, как от тепла саторувских рук и улыбки с торчащей меж зубов палочкой чупа-чупса. Мир становится терпимее, отступает тошнота. Сугуру трепетно разглаживает записку и усмехается. Сердечки, смайлики, звездочки скачут по ней рисунками чёрных чернил. Но самое важное — в середине, каллиграфическим почерком: «Возвращайся скорее».

***

Ветер сквозь створки открытого окна колышет зелёные листья растений на подоконнике. Тихо шуршат, приподнимаясь, прикрепленные к пробковой доске над кроватью разноцветные бумажки. — Мне нужна доска побольше. — задумчиво бормочет Сугуру, перебирая светлые пряди лежащего у него на груди Годжо. Тот, явно уже растекшись мороженым на июльском солнце, по-кошачьи лениво приоткрывает один глаз и поворачивает голову, чтобы посмотреть тоже. — Зачем? — с зевком. — Хочу, чтобы все твои записки было видно. А то скоро придётся лепить их друг на друга. — Я не писал никакие записки. Гето заранее закатывает глаза. Сатору поворачивает голову так, чтобы видно было и чеширскую его улыбку, и небесную лазурь во взгляде. — Они все написаны моей любовью к тебе. — мурлычет почти Годжо, растягивая гласные. — Придурок. — и несмотря на грубо брошенное слово, оглаживает большим пальцем щёку Сатору. Тот льнёт к руке, подставляется под прикосновение. Сугуру тянет его к себе, вынуждая упереться ладонями в кровать и приподняться. Соприкасаются лбами. Гето прикрывает глаза, просто запечатлевая мгновение. Дыхание мягко щекочет ему губы. — Может и придурок, но ты всё равно остаёшься со мной. — шепчет Годжо. — Всегда.