Весь твой

— А вот и нет, — говорит тебе Эгберт. Ты закатываешь глаза. — Вриска — сука, и я могу понять часть ее хуйни, типа, окей, я и сам насрал приличную такую кучу жизненного говна, но оно воняет и вполовину не так сильно, как… — Ты даже не пытаешься ее понять! Ты пытался понять всех так долго, что просто устал, поэтому ты просто выкручиваешь звук телевизора на самый минимум и готовишься слушать, глотая обиду, потому что пора бы тебе прекратить делать вид, будто ты тут самый несчастный. Джон вздыхает. — Она реально делала много всякого, но это не должно затмевать хорошие вещи. И то, что она в принципе не так плоха! — Ты наивный болван, вот ты кто, — просто отвечаешь ты. Джон шлепает тебя по руке. — Да слушай, блин! Во-первых, она красивая! — О, ну все, прости, пожалуйста, все обвинения сняты, я забыл, что внешние признаки у нас теперь перевешивают нанесение непоправимого, блять, вреда здоровью своего друга! Эгберт, а как думаешь, я уже достаточно симпатичный, чтобы свернуть тебе шею, или мне нужно сделать ринопластику, м? — Я не об этом! — краснеет он. Ты отворачиваешься, потому что все твои чувства весьма очевидно изображены прямо на лице. — Просто… Она в моем вкусе касаемо девушек, а те, кто в моем вкусе, заставляют меня относиться к ним более снисходительно, типа, блин, я знаю, что это неправильно, но… — Джон обреченно стонет. — Забей, я понимаю, — выдавливаешь ты, и Эгберт удивленно пялится в ответ. Ты вздыхаешь. Ты просто вынужден показать ему, что он — не мудак, поэтому продолжаешь говорить. — Бля, ну, очевидно, это не то чтобы нормально, ну, точнее, это несправедливо по отношению к остальным, но… Я тоже сначала прислушаюсь к тому, кто мне нравится, а потом к кому-то ещё. Давай уже дальше. — Так вот, — послушно соглашается Джон, осторожно смотря на тебя, — и она всегда такая веселая и любит покомандовать, но в хорошем смысле. У нее было тяжелое детство и очень специфичное воспитание, и, конечно, это не оправдывает… Ты хотел бы сказать, что задумался и прослушал все, но ты ловишь каждое его херово слово, потому что ты — хороший друг. Про то, какая Серкет замечательная, и как она страдала, и как она, конечно, права не во всем, но это не отменяет того, что Эгберт бы отсосал кому-нибудь за семь минут в раю с ней, хоть он и не произносит этого вслух. Ты сворачиваешься в комочек и слушаешь. Тебе хочется позвонить Канайе, но ты не придумаешь, что ей сказать, даже если сделаешь это, потому что у тебя нет права возражать против болтовни о влюбленностях. Ты не можешь требовать от Эгберта заткнуться и никогда не упоминать Серкет, или Лалонд, или кого угодно еще, но чем дольше он говорит, тем сильнее тебе хочется разораться, и ты чувствуешь себя Ампорой, что совсем плохо. Беда. — Ладно, я заткнусь, — говорит он, наконец, и теперь ты чувствуешь себя виноватым, потому что вот он наоборот имеет полное право трещать о своей дурацкой Вриске, — просто… она не так плоха, ладно? Его пальцы проходятся по твоей макушке. Ты не двигаешься, пока он гладит тебя еще пару секунд и отстраняется. — Каркат? Ты спишь? — С тобой уснешь, — бормочешь ты. — Ну прости, — Джон наклоняется к тебе, — я заболтался. — Тебе так не хочется, чтобы он извинялся, потому что он просто влюблен, это не то, за что стоит простить прощения. Ты мечешься, стоит ли это озвучивать. — Эгберт, харе, ты просто запал на нее, это не стоит извинений, я тебя, типа, поддержу. Меня ведь угораздило волноваться о тебе чуть больше, чем о ретвитах с цитатами на закрытках, так что… Джон смотрит на тебя и медленно кивает. Твое сердце не то чтобы разбивается в осколки, оно скорее будто… резко выключается, будто кто-то нажал на пульт. Он все-таки в нее влюблен. Это нормально, напоминаешь ты сам себе, все в кого-то влюблены, больше или меньше, и раз уж у тебя изначально не было шансов, какой толк расстраиваться, но нутро все равно свербит горечь. Ты ненавидишь себя за то, что не рад за него. Ты немного ненавидишь его за то, что он не чувствует и доли твоих страданий. «Страданий». Подумаешь, разнылся. Ты напоминаешь себе относиться ко всему нормально. Ты и не планировал быть с ним, в конце концов, но воображаемое сердце распахивает воображаемые клапаны, и по сосудам разливается желание мстить. — Мне, вообще-то, тоже кое-кто нравится, — говоришь ты, не думая, и только потом спохватываешься, пялишься на Эгберта, который так же пялится на тебя, но думать уже поздно. — С-серьезно? Кто она? — тотчас спрашивает он. Ты мысленно чертыхаешься. — Никто! Ты ее не знаешь! — Я многих знаю! — возражает Джон, и это, увы, правда. Плюс один — ты ненавидишь себя за то, что бесишься от его социальной жизни. Ты просто хочешь запереться с Эгбертом в кладовке и целоваться, пока кто-то из вас не устанет, а этого не случится, и он будет прижимать тебя к полкам, которые в твоей чудесной вселенной не вопьются в поясницу, и немного нерешительно исследовать, что тебе нравится, а что — нет, своим языком и руками, и вызнает, как твой мозг плывет, когда он шепчет тебе на ухо всякую херню, и он будет делать это так долго, что ты совсем потеряешься, и его бедро внезапно окажется между твоих… — Каркат! Алло, вернись к нам! Ты вздрагиваешь и инстинктивно посылаешь его нахуй. — Ну, какая она хоть? Почему она тебе нравится? Опиши тогда! Не может быть, что у тебя есть подруга, которую я ни разу не видел! Ты ненавидишь себя. Бля, такое количество ненависти, наверное, невозможно. — Успокойся, блять! Я не буду тебе ничего говорить! Джон резко серьезнеет, и ты видишь его лицо только краем глаза, но тут же испытываешь порыв извиниться за грубость, когда вдруг… Он начинает тебя щекотать. Ты визжишь, пытаешься его ударить, схватить его за руки, но Эгберт в заведомо выигрышном положении, так что это совершенно бесполезно, и ни одна угроза его не пугает. — Расскажи, и отпущу, — говорит Джон в очередной раз. Тебе приходится согласиться, потому что ты больше не можешь смеяться — глаза совсем влажные и дыхания уже не хватает. Когда ты оказываешься свободен, ты покрываешь придурка даже не трёхэтажным, а ебаной Эйфелевой Башней из мата. Он успокаивающе (держит тебя на месте) гладит тебя по плечам со спины. — Надеюсь, ты не наврал, — повторяет Джон, щипая тебя за бок. Ты снова взвизгиваешь. — Я тебя ненавижу. — Знаю, — кивает он очень серьезно, но улыбка в голосе выдает паршивца. Тебе приходится реально следить за словами. — Она… То есть, этот человек, он очень красивый, — ты закрываешь глаза. Руки Эгберта покоятся на твоих плечах. Как бы сказать без подробностей… — Типа, не типично-красивый, а такой… комбинация особенностей. — Ты тоже комбинация особенностей, — бурчит Джон, — глаза там, веснушки, ухи твои, — он проводит пальцем по ряду колец от мочки до хряща, и ты не можешь дышать, но уже не от того, что смех мотивирует твои легкие самоуничтожиться. Ладно, может, оно и стоило того. Пусть Эгберт погрустит, что умудрился проморгать твою влюбленность в кого-то, с кем он даже не знаком. Это все равно даже вполовину не так больно, как твое ебаное сердце, разбитое его дебильным крашем в дебильную Серкет. Тебе мгновенно становится стыдно, потому что ты должен быть счастлив, что у твоего лучшего друга есть реальный шанс быть любимым взаимно, но это просто… не поддается контролю. Ты обещаешь себе, что никогда больше не столкнешь его с пути истинного, как только закончишь этот спектакль. Рука Эгберта все еще рядом с твоим ухом, и если осознание этого заставляет тебя едва ли не дернуться, то её плавное движение обратно к плечу определенно срабатывает. — Он, ну, тот человек, не такой. Я — это хуевый эксперимент, а он — удачный. Самый удачный. И вообще, речь не обо мне, отстань. — Ты пытаешься собрать мысли в кучу. Эгберт обхватывает тебя за плечи, поэтому это сложно, но ты правда стараешься. — Он вообще не похож на меня. Такой… общительный. С кучей друзей. Постоянно постит дурацкие сторис, прям как ты, знает всех в округе, но при этом он — не зазнавшийся мудак, а такой… приземленный. Дружелюбный. Как пес. — Я думал, тебе такие не нравятся, — отзывается Джон негромко. Ты качаешь головой. — Ну, этот — нравится. Вот и все. — Не все! А сколько ему лет? Он хоть нормальный? А-а… ну, нормальный? — Эгберт резко заминается. Ты растягиваешь рот в неловкой гримасе. — Эгберт, бля, я не больной, конечно, он нормальный! Ему тоже семнадцать, — отвечаешь ты, надеясь, что это не сильно сузит круг поиска. Джон глубокомысленно «хм-м»-кает. — Ну чего? — Слушай, я, может, принимаю желаемое за действительное, тьфу, то есть ошибаюсь, но… Это случайно не парень? Ты был вполне уверен, что он скажет «это случайно не я?», поэтому от облегчения готов сознаться в чем угодно. С другой стороны… Ладно, это довольно удобный момент для маленького каминг-аута. Ты медленно киваешь. Это не так страшно, потому что Эгберт уже знает, что тебе не важен гендер человека, но рассматривать парней теоретически и признаваться в том, что ты влюблен в одного из них — слегка разные по весу вещи. Джон ничего не говорит. Ты пугаешься. — Э-эм, — начинаешь ты, и он мгновенно спохватывается. — Ой, извини! Это нормально! В смысле, я так и подумал, просто хотел убедиться, чтобы тебе не пришлось, ну, знаешь, зря подбирать слова и все такое. — Круто, — говоришь ты. — Круто, — соглашается Джон, и вы неловко молчите. Он кладет подбородок тебе на плечо. — Ну так… У вас есть шанс? — Нет, — признаешься ты раньше, чем обдумываешь свое решение. Кажется, это тебе в принципе не светит. Будь что будет. Даже если будет отсутствие навыка контроля собственной речи, наверное. — Почему? — Он не интересуется парнями, и я ему не нравлюсь. — Ты спрашивал? — напирает Джон. Бля, нет, он ведь не начнет уламывать тебя признаться ему же? — Эгберт, давай разберем сразу: нет, не спрашивал, нет, не буду, нет, мне не жаль не попробовать, меня все устраивает, я привык. Еще вопросы? Хотя нет, погоди, я больше не собираюсь ни на что отвечать. И так сказал слишком много. Джон молчит и, наконец, по-нормальному обнимает тебя со спины. Твое сердце заходится бешеным стуком — больше не слышно совсем ничего, даже его громкого дыхания. Тук-тук-тук-тук. — Но почему? А вдруг ты ему тоже нравишься? — спрашивает он. Ты резво пытаешься собрать мысли в кучу. — Эгберт, ну, а ты почему не скажешь Серкет? — срывается с твоего языка прежде, чем ты успеваешь хотя бы для профилактики усомниться в правильности своего решения. Опять. Мерзкая сторона тебя (занимающая девяносто девять и девять в периоде после запятой процентов) удовлетворенно урчит, довольная тем, что испоганила пародию на личный разговор. Она же отражает любые сомнения аргументом «он первый начал». Ты ненавидишь себя. Ты так же ненавидишь то, что Джон молчит подозрительно долго. — …при чем тут Вриска? — интересуется он, наконец. Блять, тебе придется повторять. Это самая отвратительная вещь на свете. — Ты влюблен в нее. Ты сам сказал, — объясняешь ты быстро, потому что верхушки деревьев уже зажглись, и засыпать огонь песком нет никакого толка. — Не говорил, ты путаешь. — Эгберт, не вешай мне лапшу на уши! Ты так и сказал! Ну, — ты корчишься, — ладно, я так сказал, но ты согласился. Ты кивнул. Джон снова молчит, и ты уже жалеешь, что начал настаивать. Да кому нужны его уродские тайны, пусть молчит сколько хочет, ты отлично пострадаешь и без этого. Ты решаешь, что окончательно напоминаешь себе Эридана, и от этого на душе совсем кисло. — Ладно, я наврал, — выпаливает Джон тогда же, когда ты начинаешь говорить «ладно…», чтобы закончить эту дурацкую сцену. Ты обращаешься в слух. — Я просто подумал, что проще будет сказать так, чем объяснять тебе почему я в нее не влюблен и в кого… влюблен. Прости, — он вздыхает. Ты паникуешь. Не Вриска? А кто? А нахуй ты тут сидишь и страдаешь, больной? Ревнуешь, как мудак, а она ему даже не нравится? Бля-я-я. — Так ты мне напиздел? Ты издеваешься? — возмущаешься ты, и на этот раз каждый миллиметр нутра совершенно возмущен, как будто ты — хренова феечка из Питера Пэна, и тебя может заполнять только одна эмоция. О чем ты вообще думаешь? — Эгберт, блять, я тут распинаюсь, выскакиваю из шкафа с конфетти и серпантином, а заодно открываю свою грудную клетку, типа, попялься-ка на мое голубое нутро чуток, а ты даже не смог сказать мне, что не влюблен в Серкет, пока я сижу тут и… — ты спохватываешься. Не хватало еще так тупо спалиться. — Я реально не могу рассказать, чел! — подхватывает он, игнорируя твою заминку. — Почему? Не называй ее имени, расскажи, как я! Это просто, блять, нечестно! Джон издает протестующий звук, замолкает, тяжело вздыхает и продолжает молчать. Ты тихо трясешься. Метафорически, потому что физически Эгберт бы точно заметил это. Увы. — Ладно, знаешь, ты прав. Это реально по-мудацки, — внезапно говорит он. Ты обращаешься в слух. Вернее, обратился бы, если бы руки твоей, типа, любви, типа, не обвивали твою шею, и ты, типа, не хотел бы это чувствовать. — Просто, эм… Давай проведем этот разговор как-нибудь побыстрее. Ты киваешь, вспоминаешь, что сидишь к нему спиной, собираешься согласиться вслух и снова вспоминаешь, что он так-то чувствует движения твоей головы. В комнате царит полумрак — горит только экран телека и свет в коридоре, а батя Эгберта ходит черт его знает где, и интимность обстановки не настраивает на болтовню о любви твоей любви к кому-то, зато напоминает о твоих сомнительных идеях про кладовку. — Хорошо, этот человек… Слушай. — Ты чувствуешь, как его руки расцепляются, и вдыхаешь столь же огорчённо, сколько и облегчённо. Ты мог бы сидеть так вечно, но при этом ты потел, и тяжело дышал, и он наверняка заподозрил бы что-нибудь, если бы его ладонь была ближе к твоему сердцу. Джон усаживается на противоположный край дивана. Ты делаешь максимально обычное слегка суровое выражение лица и складываешь руки на груди. Жарко. — Ты не хочешь попробовать угадать? — Угадать? — переспрашиваешь ты. Джон кивает. — Это тупо, но я, типа, не хочу говорить тебе напрямую. Но хочу, чтобы ты знал. В смысле, если ты скажешь, про кого говорил, то я могу тоже, но… — Нет, Эгберт, — отрезаешь ты, — я хочу знать, но если ради этого мне придется раскрыть своего, — ты делаешь многозначительное движение бровями вместо пропущенного слова, — я пас. Серьезно, извини уж, но я не могу. — Это я хочу, чтобы ты знал, поэтому если угадаешь правильно, я расскажу, — говорит Эгберт, забираясь на диван с ногами, чтобы обхватить свои колени. — Но если нет, то нет. Не в ближайшее время, по крайней мере. Забились? Ты киваешь, боясь анализировать свои чувства в принципе. Ты взволнован, заинтригован, напуган, и твои ребра изнутри скребет ревностью, что совершенно неуместно. Ты делаешь все, чтобы ненадолго отключить эту хуйню и включить мозг. — Подсказки? — спрашиваешь ты. Джон тянет задумчивое «хм-м». — Точно да, но я пока не решил, просто рассказать или придумать что-то поинтереснее. Я мог бы описать этого человека, например, или, о, как насчет тепло-холодно? — По какому признаку? — Придется угадывать, — усмехается Джон. — Что угодно, от прически до отношений с кем-то. — Ты морщишься, но он лишь убедительно кивает. — Ну, так ведь интереснее. К тому же, это так очевидно, что… давай, первый вариант. — У меня ведь не ограничено количество попыток? — спрашиваешь ты, чувствуя себя совершенным придурком, но, кажется, твои интерес и участие успокаивают Эгберта, поэтому ты тоже нервничаешь малость меньше. — М-м-м… Пока я не решу, что ты безнадежен, — Джон снова усмехается. Ты глубоко вдыхаешь — Ладно, давай по проторенной. Серкет? — Холодно, — тут же отзывается он. Молчит пару секунд. — Очень холодно. — То есть вообще не нравится? — уточняешь ты. — Вообще не близко, типа, совсем не похожа. Но и не нравится тоже. Исключительно романтически, в остальном я все еще считаю… — Завались, Канкри кинни, — бурчишь ты, и Джон смеется. — Тогда… — список возможных партнерш Эгберта жил в твоей голове рент-фри, так что за вариантами не приходится лезть в карман. — Лалонд, которая Рокси. — Хо-о-олодно, — задумчиво протягивает Эгберт и немного склоняется в противоположную от тебя сторону. — Сильно. Примерно как с Вриской. — Да ты, бля, ржешь… Пайроп? — Теплее… довольно тепло, на самом деле. — Он склоняется в твою сторону. Тебя, честно говоря, тоже пошатывает. — Но не она. — Значит, связанная с Терези, — бормочешь ты, принимаясь за мозговой штурм. Адекватные варианты внезапно заканчиваются. Джейд? Его сестра. Роуз? В отношениях. С другой стороны, возможно, именно поэтому он не хочет говорить, внезапно осознаешь ты и пугаешься. Приходится уточнять: — Бля, это же не Джейд? — Каркат! Нет! Господи, блин! Холо… Нет, знаешь, вообще, чуть-чуть ближе, чем Вриска, но дальше, чем Терези, наверное. И ты упускаешь один очень важный признак, без него горячо точно не будет! Тебе горячо в районе задницы, потому что головоломки начинают тебя бесить, но ты так же и понимаешь, что заебать Эгберта в этот раз ещё хуже, поэтому продолжаешь работать мозгами. — Роуз? — все-таки уточняешь ты. Эгберт стонет. — Нет! Боже, не могу поверить, что мой типаж в твоих глазах… такой. Холодно! Холоднее всех, наверное! А, стой. — Он внезапно затыкается. — Нет, если судить по другому признаку, то тепло, но… — Это нереально! Я вообще не врубаюсь в твою логику! — злишься ты. Эгберт пожимает плечами, откровенно развлекаясь. — А ведь мог просто сказать мне своего! — Заткнись! Джейн? — Самая холодная. — Мои соболезнования, — хмуро сочувствуешь ты. — Канайя? — М-хм, тепло! Жарко, я бы сказал, — Джон ерзает, продвигаясь ближе к тебе. Ты нервно теребишь рукава. — Но все еще упускаешь важную хрень. — Ты просто невозможный. Я её, блять, не знаю, а ты устраиваешь тут… — «Её» я тоже не знаю, — соглашается Джон негромко. Ты замираешь, ошарашенный догадкой. Не может, блять, быть. Ни за что. — Сдаешься? — Страйдер? — выпаливаешь ты, ожидая, что он заржет или стукнет тебя. — Дейв или Дирк? — спокойно уточняет Джон. «Дейв», — отвечаешь ты, и он резко кивает. — Очень горячо! Горячее почти некуда! — То есть Канайя и Страйдер… — подытоживаешь ты. Яснее не становится. — И что это, блять, означает? Как они вообще связаны, если не через Лалонд?! — Я начинаю уставать, — вздыхает Джон. Ты хлопаешь его по ладони. — Нихуя ты не начинаешь! Сиди на жопе ровно! Не Серкет, не Лалонды, не Харли, а кто, блять? Это… парень? Дирк? — Дирк — холодно. Но теплее, чем Серкет. Вриска. Ты просто вынужден провести эксперимент. — Хорошо, просто для опыта. Эквиус. — Ты издеваешься?! Холодно! Ледник! Вот знаешь, Титаник затонул? Это потому что однажды один Каркат… — Заткнись! Теплее, чем Вриска, или холоднее? Джон молчит. Ты ждешь ответа. — По одному из признаков, — но только одному! — он вздыхает. — Теплее. Блять. Это парень. Джон Эгберт влюблен в парня. Ты запал на парня, который тоже запал на парня, и ты только что трепался, какой твой краш (ОН!) замечательный, в то время как этот мудак мечтал о… Блять! Ты ревновал его к Вриске! А он! Влюблен! В парня! Этот козел дрочит на чью-то задницу, в то время как твоя буквально находится в пяти дюймах от него и только и ждет, когда Эгберт разложит ее прям на этом ебаном скрипучем диване! Если раньше жизнь была к тебе несправедлива, то сейчас она решила просто поржать. — Каркат, если ты понял и боишься озвучить, то это нормально, мы просто не будем об этом… — Блять, Эгберт, ты просто издеваешься, ты измотал мне все, сука, нервы! Я хожу за тобой, как ебаный гусь за мамой-уткой, и только и слышу, как Серкет то, Лалонд сё, а какой размер груди тебе нравится, а давай пройдем тест на гея, поржем, но я не гомосексуал, Каркат, ты что-то путаешь! Ты, блять, очки носил так долго, что у тебя мозг сложился в прямоугольничек, как линзы, и поделился на два, потому что ты можешь размножаться только как клетки, примитивные, блять, организмы?! Я просто… — ты переводишь дыхание. Джон смотрит на тебя напуганно-виновато, и его лицо ужасно красное, хотя твое сейчас наверняка даже краснее. Запоздало тебе становится стыдно за свой срыв. Это не то, как друзья должны реагировать на твой каминг-аут, осознаешь ты, и тебе резко хочется убить себя нахуй. Ты даже не пытаешься продумывать слова — важнее просто извиниться за эту хуйню. Господи, в кого ты такой… — Блять, о Боже, Джон, мне так жаль, я… я даже не думал, блять, я вообще ни о чем не думал, — ты бьешь себя по голове кулаком. Джон хватает тебя за руку и крепко держит, не позволяя сделать этого снова. — Серьезно, извини, пожалуйста, я не это имел в виду, я… Я даже не подумал, что это может быть связано с внутренней гомофобией, или твоими триггерами, или еще чего, я просто решил, что ты делал это все, потому что ты — придурок, хотя на самом деле придурок — я. Я клянусь, я что угодно сделаю, чтобы ты просто не чувствовал себя хуево из-за этого… Джон вдруг притягивает тебя к себе за талию, и ты крепко обнимаешь его в ответ. Он мягко гладит место, по которому ты себя стукнул. Голова как раз начинает болеть. — Я… На самом деле, я вел себя как мудак в некоторых ситуациях. Я должен был поговорить с тобой раньше. В смысле, я вообще мог с самого начала опираться на твою поддержку, которую ты всегда предлагал, и это было бы куда правильнее и проще, а я даже не смог сказать прямо… — Ты, идиот, именно поэтому я и должен был поддержать тебя! Раз ты не можешь говорить прямо, значит, это проблема, и над ней надо работать точно не тем способом, который показал я, блять, Эгберт, мне так стыдно. — Ты сжимаешь руки за его спиной сильнее. Он похлопывает тебя по спине. — Что мне сделать для тебя? — Угадай его, — внезапно просит Джон, выпуская тебя из объятий. Ты молчишь, — я дам еще подсказок. — Ты хочешь?.. — Да, я хочу, чтобы ты угадал. Прям совсем. — Джон задумывается на жалкую секунду. — Закрытыми вопросами, только «да-нет», лады? Ты киваешь, хотя у тебя самого вопросы вполне себе открытые, и их целый список. Тебе нужно время, чтобы приспособиться к ситуации, а сегодняшний вечер только и делает, что бросает их в тебя, как теннисные мячи. Но ты не можешь проебаться и здесь. — Он учится в нашей школе? — Да. — Он… ходит с тобой на какие-то предметы? — Да. — Я его знаю? Джон усмехается. — Да, знаешь, но, эм, возможно не совсем так, как думаешь. Не ориентируйся на это, просто помни, что ты по-любому знаешь его имя. Ты задумываешься, но киваешь. В голову как назло не лезет ничего толкового. — Он… Погоди секунду, эм… Он… Высокий? — гениальный вопрос, браво, Каркат, аплодисменты. Джон, впрочем, качает головой. — Нет, совсем нет, — он улыбается, — не в обиду ему. — Какой-то твинк? Джон начинает ржать, и тебя адски бесит, что ты не понимаешь, почему. Это ощущается как странная локальная шутка, до которой тебя еще не повысили. — Я не буду отвечать уверенно для своей же безопасности, но вообще да, типа того. — Он снова хихикает и треплет твои волосы. — Ну же, я хочу, чтобы ты понял. — Он… белый? — Ага. — Вы с ним встретились в старшей школе? — Нет, еще раньше. — Ты встречался с ним вне школы? — Да-а. Мы постоянно тусуем вместе. — Он в нашей компании? — Нашей это какой? — интересуется Джон. Ты замечаешь, что его уши покраснели — кажется, ты близок к тому, чтобы раскрыть этого мудака. Запоздало возвращается злость и на Эгберта, который предпочел тебе какую-то местную омежку, — даже не Серкет! пацана! — и на уебка, которому Джон теперь поет серенады. Тебе бы хватило, если бы он просто посидел с тобой в обнимку, сегодняшний день тому доказательство, а тот урод выбил главный приз, сорвал куш и даже не подозревает об этом. Безмозглый. Но ты все еще держишься, пытаясь сосредоточиться на вопросах и представить варианты. Их экстремально мало: какие-то ботаники из класса английского, одного из немногих предметов, в которых ты хорош, между прочим, может, кто-то из биологов или с волейбола, хотя едва ли Джон имел в виду это. — Ну, нашей — я там, Канайя, Лалонд, Пайроп, дейвджейд соответственно… — О-о, тогда да, точно да, — кивает Джон. Ты окончательно теряешься. — Это… не Дирк? Ты говорил про него. — Не он, Боже, Каркат, ты так тупишь, — сетует он. — Заткнись! — Ты уже и сам бесишься, но варианты просто не идут. Ты панически перечисляешь всех, кто хоть косвенно связан с тобой: Соллукс, Гамзи, Страйдеры, а с ними и Инглиш, Ампора, Таврос и Заххак. Вот бля. — Нитрам? — предполагаешь наугад. Джон вздыхает. — Нет, — отвечает он, и тебе с одной стороны немного легче, когда он в очередной раз отметает твои предположения, но с другой, какого ублюдка этот ублюдок себе нашел? А главное, откуда? — Давай еще вопросов, ты тычешь пальцем в небо. — Боже блядский… Он встречался с девушкой хоть раз? — Да, увы, — не Дирк и не Джейк, не Гамзи, хотя учитывая то, что он ростом с колокольню, логично, не Заххак и не Ампора, скорее всего, хотя… — Прямо встречался? Целовался и все такое? — Не уверен по поводу поцелуев, это было довольно давно, но я не знаю всё. Может, он это тщательно скрывал. Ампора бы не скрывал. Не он. — И подкаты не считаются? — Нет, вот прям встречался, говорю же, — кивает Эгберт. Кто вообще остается?.. — Он носит очки? — Не носит. Ты молчишь. Молчишь и пытаешься думать. — Каркат, если ты не хочешь об этом говорить, я пойму. Просто скажи, и я не стану развивать тему, закончим сразу и больше не вспомним об этом, — начинает он, но ты пресекаешь этот бубнеж на корню. — Эгберт, я тут кипячу мозг уже час, похоже на то, что мне неинтересно? Но я нихрена не понимаю! Давай последовательно: ты, я, Дейв, Дирк, Джейк, — даже по именам! — Соллукс, Гамзи, Таврос, Эридан и Эквиус. В себя ты быть влюблен не можешь, Страйдеры, Инглиш, Заххак и Каптор носят очки, плюс в жизни не видели девушку ближе, чем на другом конце коридора, Тавроса ты отшил, к тому же, его с Ампорой девственность тоже не покинула, а Макара — блядский переросток! И это мне еще не вспомнить их расписание, но там тоже чуть ли не все отлетят! Кто еще в нашей компании? Калиборна я не беру, пошел он нахуй, остальные старше и не то чтобы часто мелькают. Не остается никого! Твое сердце колотится, и ты не понимаешь, почему. Ничего ведь не произошло, помимо того, что Эгберт — тупой? Ничего ведь?.. — Скажи это про себя еще раз, — просит Джон с тем выражением лица, которое говорит сразу обо всем. И одновременно ни о чем. — Остается один человек. Ты прогоняешь свои слова в голове ещё раз, хотя тебя это уже порядком заколебало, и вдруг… — Нет, — говоришь ты раньше, чем волна эмоций накатывает на тебя. Этого не может, блять, быть. Это невозможно. — Да. — Нет, блять, погоди… Ты. Остаешься ты. И хотя читателям это, разумеется, было очевидно с самого начала, и они успели порядком устать от твоей тормознутости, ты, не ведая раздражения метафорических лиц, смотришь на краснеющего Джона. И не можешь понять. То есть все то время, пока ты пускал на него слюни, он смотрел на тебя? Любил тебя? Хотел поцеловать? Дроч… нет, окей, это слишком, не об этом тебе нужно сейчас думать. Твои руки слегка трясутся, и ты даже не понимаешь, началось ли это сейчас или еще в самом начале. — Каркат, мне жаль, я просто подумал, что это звучит как момент признаться, но теперь мне кажется, что зря я это вообще начал, — сбито объясняет Джон, — пожалуйста, давай все равно останемся друзьями, я обещаю, я и намека не дам, а со временем это, может быть, пройдет… — Может быть пройдет? — глупо переспрашиваешь ты, чувствуя себя так, словно у тебя отбирают только что подаренную игрушку. Джон морщится. — Да. Нет. Не знаю. Если честно, я очень долго пытался вывести это, но ты просто… Такой. Это невозможно. Но все равно, надежда умирает последней, может, нужно время или еще чего… — Эгберт, — перебиваешь ты, — ты не мог бы, пожалуйста, сказать это по-нормальному, чтобы… Чтобы я просто, знаешь. Был уверен. Джон смотрит на тебя недоуменно, но виновато, и кивает. — Я, эм. Влюблен в тебя. С четырнадцати или типа того. Но это не отменяет моих слов по поводу того, что если ты согласишься, мы можем делать вид, что ничего не произошло, и я не буду делать ничего стремного, типа, смотреть на тебя или еще чего! Просто дружба, хорошо? — он замолкает. — Что, даже не перебьешь меня? — Нет, говори. — Оу, окей, — он неловко чешет в затылке, — так вот. Я просто очень не хочу потерять тебя совсем, потому что, эм, не так важно, будем ли мы, — продолжает Джон нетипично смущенно, — целоваться, — твою налево-твою налево-твою налево, — и все такое, просто… ты такой хороший друг. — Он нервно посмеивается. — Такой хороший, что я на тебя запал. И в этот момент ты окончательно веришь ему. Веришь его красному лицу, руке, которая треплет волосы на затылке, бегающему взгляду и, кажется, пересохшему рту. Ты не можешь сдержать улыбки, хотя очень стараешься — она просто тянет твои губы за уголки вверх, хоть убейся. Но тебе все ещё нужно ему ответить. Жаль, нельзя просто передать ему в голову твои чувства. Это объяснило бы все гораздо лучше, чем твои неумелые разглагольствования. С другой стороны, ты можешь… — Джон, — говоришь ты и берешь его за руки; Джон вцепляется в них, но смотрит напряжённо, а ты вообще не можешь заставить себя посмотреть ему в глаза, — угадай, в кого влюблен я. — Ты серьезно? — Заткнись и угадывай, — отзываешься ты, рискуя прижаться к нему и заключить его в объятия. Эгберт обнимает тебя в ответ, устраивает голову где-то у виска и понижает голос. По твоей спине бежит по меньшей мере миллион мурашек. — Но ты говорил, я его не… — Забудь к херам! — Ладно, эм… Я его знаю? — теплый воздух щекочет твое ухо, и ты улыбаешься то ли из-за этого, то ли от того, что ты, наконец, чувствуешь себя счастливым. Не то чтобы ты этого достоин — совсем нет. Ты плохой человек, и ты это знаешь, но и чувствовать себя хуево сейчас, когда твоя любовь призналась тебе, ты просто не можешь. Какое-то там драматично разбитое сердце не то чтобы склеено назад — ты даже не можешь восстановить эти ощущения. Они просто… пропали. Что, наверное, нехорошо, потому что ты все равно чувствуешь себя ревнивым мудаком. Но только на словах. — Да. — Он из нашей компании? — Да. — Ладно, эм… Он блондин? — Нет, вообще нет. — Значит, с темными волосами… Носит очки? — Носит, — подтверждаешь ты, чувствуя, как сердце бьется все быстрее. И ведь ты знаешь, что чувствует он, что бы было с тобой, если бы ты играл в это вслепую? — Он выше тебя? — Да, — бля, вспоминаешь ты, он назвал меня твинком. Мудак. Ты очень мстительно обнимаешь его еще крепче, тем самым проявляя глубочайшее презрение. — Он был влюблен во Вриску когда-либо? — Да, стукнула моча в голову как-то раз, случается. Я его прощаю, — хмыкаешь ты. — Э-эм… Он… — Джон замолкает, и ты почти слышишь, как движутся шестеренки в его голове. Ты знаешь это ощущение, хотя ему, конечно, не в пример проще. Он хотя бы может представить, что в него влюблены. — Просто уточняю… он случайно не фанатеет от Ника Кейджа, лучшего актера во вселенной? — Ну, если под «фанатеет» ты подразумевал «трамбует свои шары каждую ночь», то да, точно да, — отзываешься ты и замираешь, только дышишь тяжело, потому что теперь все карты вскрыты. — Каркат, — говорит он. «Что?» — бормочешь ты в ответ. — Ты серьезно? — С тринадцати, сразу после Терези, — совсем тихо признаешься ты. Эгберт трется своей щекой о твою. Думает. Растерянно спрашивает: — Ну и чего мы, блин, ждали? Второго пришествия? Ты абсолютно с ним солидарен. И больше ждать ты не можешь. — Ну, в плане… может, пора перестать, раз так? — Перестать что? — спрашивает он. Ты вздыхаешь. — Ждать, идиот. Джон слегка отстраняется, чтобы посмотреть на тебя, и ты в ответ пялишься на него, борясь с желанием стыдливо отвернуться. — Было бы очень красиво сейчас молча тебя поцеловать, но, эм, я, пожалуй, все-таки уточню, ты не против?.. — Не против чего? — мстительно отзываешься ты. Он морщится. — Ты понял! — Совершенно нет. Ты опять бормочешь. — Джон облизывает губы, и ты впервые так близко, когда он это делает, поэтому опускаешь взгляд и тут же вскидываешь обратно. Горячо. Тоже облизываешься. Эгберт начинает улыбаться, и хотя он пытается это сдерживать, ты вместе с ним не выдерживаешь; мышцы лица уже начинают ныть. — Каркат, — начинает он очень проникновенно, — не против ли ты… — Эгберт наклоняется еще ближе к тебе, между вами остается буквально пять сантиметров, и твое сердце пропускает удар, — почесать наши десна друг о друга? — Я действительно рассматриваю вариант «против», — отвечаешь ты, пока он хохочет, но и сам начинаешь смеяться. Очевидно, это совсем не так смешно, и это просто нервы шалят, но тебе так хорошо, и тебя потихоньку отпускает напряжение, оставляя только легкое веселье и нежность, окружающую тебя, словно летний мягкий песок. Когда вы успокаиваетесь, Джон чуть более расслабленно устраивает ладони по бокам твоей головы, легонько цепляясь пальцами за челюсть. Ты нелепо хватаешь его за плечи. Джон бормочет «нет, погоди» и спускает руки ближе к твоей шее. Ты немного ежишься от щекотки, но в целом это ощущается удобнее, так что ты в ответ кладешь ладони на его талию. Вы стукаетесь носами в первый раз, но во второй все проходит нормально, и ты резко осознаешь, что ожидание «того самого» для первого поцелуя стоило того на сто процентов. Несмотря на то, что это всего лишь слегка затянутое прикосновение, по твоему телу пробегает мелкая дрожь, а каждый волосок приподнимается. Ты — одна большая мурашка. И тебе неважно, насколько стремно это звучит, потому что все, о чем ты можешь думать, это то как сильно ты влюблен, и какой Эгберт деликатный, и как ты хочешь сделать это еще раз, как только оно закончится. Джон отстраняется, но совсем чуть-чуть, так, что говорит тебе буквально в губы. — Я подумал, что лучше будет спросить, можем ли мы попробовать поцеловаться, ну, ты знаешь… Сильнее. — Сильнее? — усмехаешься ты, хотя твое сердце сходит с ума. — Ты понял, — говорит он, и ты только успеваешь утвердительно промычать, как он снова целует тебя, на этот раз мягко прихватывая твою нижнюю губу своими, и ты быстро втягиваешься, повторяя то же с его верхней. Это так хорошо, и нежно, и тепло, и ты хочешь уметь мурчать, чтобы хоть как-то высказать, насколько тебе нравится все, что Эгберт делает с тобой как осознанно, так и просто фактом своего существования, но ты можешь только нежничать, пока он ласково надавливает на твой затылок пальцами. С другой стороны, этого, наверное, достаточно — в ином случае ты бы просто не выдержал всех этих чувств. Когда вы отстраняетесь друг от друга, ты чувствуешь себя совершенно ошарашенным, но в хорошем смысле. Просто совсем не можешь соображать. Ты с рассеянной улыбкой смотришь на его выпирающие резцы и вдруг вздрагиваешь. — Бля, я уже ел после того, как чистил зубы, — вспоминаешь ты. Эгберт делает сложное лицо. — Каркат, если ты собираешься чистить зубы перед каждым поцелуем, то, — он мягко касается твоих губ на мгновение, — боюсь, — еще раз, — эмаль, — еще один, — совсем, — еще раз, — сотрется, — снова поцелуй. Ты вообще не врубаешься, что он только что сказал. Ни малейшей идеи. — Я… Что? — переспрашиваешь ты. Джон прижимает тебя к себе и расцеловывает твою щеку — буквально покрывает ее мелкими легкими прикосновениями, пока ты едва не теряешь сознание от того, какой он теплый, сахарный, бережный и вообще самый-самый. — Как ты вообще про это вспомнил, если тебя так ведет? — интересуется он с улыбкой — ты слышишь ее в голосе и замечаешь совсем краем глаза. Какая разница? Кто вообще хочет разговаривать, когда их парень ведет себя так? Погоди. Не парень. — Чего ты напрягся? — спрашивает Джон, успокаивающе прижимаясь губами к твоему виску. Это едва ли имеет какой-либо седативный эффект. — Джон, ты… Хочешь со мной, ну, знаешь… Встречаться? Типа, официально? Джон смотрит на тебя и улыбается, и в его глазах ты видишь отражение того легкого любовного помутнения, которое владеет тобой. Ты кротко целуешь его в уголок губ. Он утвердительно угукает, а затем валит тебя назад на диван и крепко обнимает. Вы едва помещаетесь на нем вместе лежа, но он крепко прижимает тебя к себе, так что упасть на пол будет непросто. — А словами? — просишь ты, когда отстраняешься во время третьего или даже четвертого поцелуя. Губы малость покалывает, но ты не в силах перестать, потому что не можешь поверить, что тебе еще хоть раз будет так хорошо. — Я могу хоть сейчас записать твой ник себе в био во всех соцсетях и написать «бойфренд» в скобочках рядом. Это достаточно серьезно? — Невероятно. Если еще поставишь рядом сердечко, все точно решат, что наш союз был сложен на небесах, — хмыкаешь ты. — Надо только убрать оттуда Вриску… Ты прикусываешь губу Эгберта, потому что отлично помнишь, что никакой Вриски там нет, ты бы точно знал, но придурок все равно смеет над тобой издеваться. Он в отместку влажно лижет твой рот. Становится жарче. — Если ты думаешь, что твое поведение хоть сколько-то удержит меня в узде, то, боюсь, это работает строго наоборот, — неловко признается Джон. Ты лежа устраиваешься в его объятиях, потому что и правда пора прекращать — тебе семнадцать, в конце концов, и если держать руки на столе ты ещё можешь, то за вещи, происходящие под ним, ты не в ответе. Джон нежно прочесывает твои волосы, целует за ухом (тебя пробирает до костей в очень положительном, но не очень уместном плане) и, наконец, успокаивается. И ты мысленно позволяешь ему считать Серкет клевой. Потому что, в конце концов, у тебя теперь есть так много, что ты готов позволить ей иметь хотя бы расположение Эгберта. Все остальное он добровольно вручил тебе.