Рождественский подарок

      »…Время 23:00. На часах почти полночь, и, пока Москву заметает сильнейший снегопад, а пробки достигают 9-ти баллов, предлагаю окунуться в новогоднюю атмосферу и пройтись по песням 80-х годов…»       Холодная рука сама собой тянется к убавляющей звук кнопке — не тот момент. Слабо, фоново, сквозь тяжёлое дыхание все же слышится звон колокольчиков и нежный женский голос, и Сабуров даже не пытается установить в машине тишину. Он иначе вообще с ума сойдёт.       Москва — город, бесспорно, неспящий и загруженный 24 часа в сутки. Заторы на дорогах, раньше казавшиеся каким-то восьмым чудом света, стали такой же привычной частью жизни, как и яичница по утрам, остывший кофе в обед и бубнящий голос Белого, капающего на мозги новогодней текучкой весь декабрь. Благо, месяц заканчивался, и выслушивание воплей Руслана и толкучка на МКАДе отойдут на второй план.       Нурлан справедливо заебался. Не устал, не выдохся, а по-настоящему крепко заебался. Он привык жить без перерывов и выходных, думал, что отдохнёт на пенсии или летом, но никак не планировал, что, почти встретив 25 декабря в собственном внедорожнике, поймает себя на тревожной мысли, что не хочется ничего. Ну, может только упасть лицом в подушку и проспать добрые 20 часов, не вздрагивая от звона будильника и не начиная утро с красноречивого «сука», за которое постоянно получал по лопатке от чутко спящей жены.       Новогодние каникулы сулили детский визг, разбросанные по дому игрушки, ещё более сбитый режим и поедание салатов под повтор прошлогодних выступлений — позитивного мало. Сабуров не называл себя интровертом, но в последний месяц ежедневно ловил себя на мысли, что хочет уехать. Неважно куда и насколько, важно только с кем.       Одному не вариант, да и семья как-то сама собой отсеилась — любовь любовью, но и от неё нужно отдыхать. Вариантов, с кем можно куда-нибудь эгоистично свалить, крайне мало: либо Рустам и Тамби, холостые и веселые, либо Лёша Щербаков, у которого празднование рождества сопровождалось традицией не пироги печь и венки на дверь вешать, а вдребезги разругиваться с женой и недельку кантоваться у Нурлана.       Вчера, кстати, примерно в это же время на телефон Сабурова пришло то самое сообщение: «Нурик, я снова с Ленкой поругался. Можно я Рождество у тебя спизжу?»       Ответ, что казахи вообще-то не католики, не принимался. Шутка про то, что зелёным Лёха может стать только после полулитровой бутылки водки — плавали, знаем — тоже прошла мимо. Оставалось соглашаться и со вздохом сообщать об этом жене. Она, конечно, против, но лишь рассеянно кивала.       »…Продолжим наш эфир спокойной композицией. Уверен, канун Рождества и последний рабочий день у вас выдался жарким, пора остудить пыл…»       Звуки пианино как-то изящно переплетаются с мыслями полуживого Сабурова, касающегося макушкой кожаного подголовника и закрывающего глаза. Тяжёлый вдох вырывается из груди. Навигатор показывает справедливые полчаса до загородного дома, и он почти равнодушно принимает мысль, что Рождество у него все-таки украли. Правда, католическое, да и вместо Гринча присутствует только свернувшийся клубочком Щербаков на пассажирском сиденьи. Как ни странно, такой расклад дел Нурлана вполне устраивает.       Не поворачивая головы, скашивает глаза к Лёше, подтянувшему ноги к груди и уткнувшемуся в колени кривоватым носом. Его спокойное дыхание вызывало зависть — сон не нарушали ни отголоски радио, ни периодические маты друга, ни сигналы машин. Он спал как младенец, разве что не пуская слюни, но на это был уговор ещё на парковке: «хоть чем мне машину заляпаешь — до следующего утра драить будешь, уж губку с мылом я тебе обеспечу». Под монотонный кивок Нурлан попытался завести очередную беседу, однако довольно быстро понял, что диалог превратился в сольник, а друг мирно сопит, иногда хмуря линии светлых бровей и что-то мыча.       На лице Сабурова даже ухмылка прорезалась. Порой ему казалось, что у простого и предельно понятного Щербакова проблем нет от слова совсем — жена-красавица, сыновья растут, популярность в гору идёт, деньги на счёт капают, а он как был Лёхой, который тогда протянул ему руку на какой-то техничке, так им и остался. Удерживать такой образ в голове было более, чем просто — стендапы ненавязчивые и жизненные, поведение всегда чуть дерзкое и туповатое, да и внешний вид добавлял соли: спортивные костюмы, темные куртки и обычные кроссовки, которые он, видимо, брал в Спортмастере. «— Где ты взял? — В смысле, где я взял? В магазине просто. — Ты просто пришёл в магазин и купил кроссовки? — Да, просто Лёха в основном ворует на даче обувь, ты видишь. — Я просто пытаюсь понять… — Что тебя так рассмешило здесь?»       Разница между Нурланом и Лешей, конечно, колоссальная. Дело не в разрезе глаз или цене кроссовок на ногах — просто они непохожие. Если Сабуров соткан из сложных контрастов и балансов, идеально сочетающихся между собой, то в Щербакове все было каким-то незаконченным и легкомысленным — не поступить в один универ с женой, сходить в армию, ради телека прийти в Comedy Battle и искренне удивиться на подкасте, хули он тут делает.       Если Нурлан — самый тёмный час перед рассветом, то Лёша тот самый первый рассветный луч, пробивающийся сквозь сумрак.       Снег все также медленно падает на дорогу и лобовое, пробка все так же двигается с минимальной скоростью. Дети уже наверняка спят, так и не дождавшись поцелуя в лоб и шутливого «щенячий патруль, давайте по кроватям, время видели?» от папиного друга, а жена точно закатывает глаза, видя, как время близится к 12, а ни одного сообщения, кроме «пробки ужасные, будем поздно» она за два часа так и не получила.       И не получит. Телефон лежит в глубокой отключке, да и сам Нурлан не в лучшем виде — растрепанные волосы, уставшие глаза, глубокие вдохи через рот и непроизвольные укусы собственной губы. Непрезентабельно, зато правдиво.       Щербаков снова вертится на неудобном кресле, что-то кряхтит и заходится совсем умиляющим жестом — прячет нос в мехе капюшона зимней куртки, продолжая мурлыкать что-то в сонной эйфории. Милый ужасно. Повезло же его жене, каждый день видящей его по утрам с помятыми волосами и следом от подушки на щеке. И его детям, которых он без устали гладит по головам при любом удобном случае, глядя с такой любовью, что даже сердце усмехающегося Сабурова начинает таить.       Лёша-комик — невероятный симбиоз примитивности, энергии и правдивости. Лёша-образ — что-то явно грубое и приправленное чёрным юмором.       А вот Лёша Щербаков — совсем другая история.       Вот сейчас Лёша Щербаков вызывает в Сабурове нездоровый приступ нежности. Его хочется накрывать одеялом, поглаживать по голове и лицезреть хмурую гримасу после долгожданного «приехали». В этих желаниях Нурлан себе, конечно, отказывает по понятной и, как ему казалось, логичной причине — хуйня какая-то, а не мысли. Оно и ясно после такого графика. Он просто устал. Выспится — и посмеётся с такого.       Так себе отговорки он выбрал.       Машина дергается на несколько метров вперёд, музыка все ещё новогодняя, звенящая, счастливая. Мысли сами собой касаются лежащих в багажнике подарков для семьи и разговоров с парнями о уюте предстоящих застолий: снег за окном, тёплые гирлянды, упакованная в красивую бумагу мелочевка. Рустам и Тамби, вроде как, собираются праздновать в общей куче, Макар с девушкой поедет к родителям, Нурлан, ясное дело, у себя, с семьей. А вот куда приткнётся Щербаков не знал даже он сам.       В прошлые разы ссора с женой была как-то размереннее и проще — подумаешь, переборщил с шутками, с этим она быстро свыклась и даже не старалась капать на мозги. Сбой произошёл в тот момент, когда при входе в квартиру в добрые три часа Лёша услышал недовольное «не знала, что работа тебе важнее семьи». Почву добрая Лена подготовила знатно, так что скандалили искрометно, но шёпотом, все же дети спят. Дошли до ручки к 6 утра, когда она решила, что разговор окончен, а он — что лучшим способом все разрешить будет свалить на несколько дней. Привычный план с ожиданием волнительного звонка жены не сработал, она даже не отвечала на сообщения.       Нурлан, слушая эту историю, предложил просто вернуться домой и не разыгрывать драму, однако внезапно проснувшаяся в Щербакове обида сразу отмела этот вариант. Поэтому и трутся в пробке уже два часа.       Затёкшие шея и спина дают о себе знать, вынуждая, насколько позволяет сидячее положение и крыша машины, потянуться. Широкий размах руки задевает макушку Леши, но тот даже не шевелится. К удивлению Сабурова, волосы у него не соломенные, а безумно мягкие, чуть поблёскивающие в тусклом свете. Внимательно наблюдая за реакцией, он, как всегда сваливая все на усталость, погружает пальцы в русые лохмы и едва ощутимо поглаживает. Щербаков спокойно сопит, значит, все в норме. Подобный жест смотрелся крайне странно, но до дрожи приятно.       И Нурик этого никогда не узнает, но приятно обеим сторонам.       В легком дреме Щербаков не отдаёт себе отчёт в том, что происходит, однако чуть поднимает уголки губ, подставляясь под внеплановый массаж. Ненавязчивый. Ни к чему не обязывающий.       У Нурлана что-то ухает глубоко внутри, когда он видит ласковую улыбку и спокойный выдох. Особого значения этим внутренним порывам, как всегда, придавать не хочет — ухает и ухает, пускай. Он не хочет понимать, что ухает только при виде улыбающегося Щербакова с новой, ужасно подходящей ему причёской, и мозг послушно, с легкой ухмылкой позволяет ему в это не верить.       Нижняя губа послушно уходит за зубы, и Сабуров вдруг с неприкрытым интересом проходится глазами по каждому сантиметру Лешиного лица: очерчивает сомкнутые глаза со светлыми ресницами, кривоватый нос, узкие губы — особенно задерживается на них. Кажется, даже в полумраке салона замечает небольшие трещинки на них и улыбается так искренне и тепло, что зябкие 18 градусов в машине превращаются в добрые 25.       До кончика носа Щербакова доходит лишь остаток от горячего выдоха, и он находит этому оправдание: наконец-то Нурик выключил свой холодильник и решил не замораживать его до смерти. — Спасибо.       Азиатский разрез глаз случайно превращается в европейский, и абсолютно ничего не понимающий Нурлан пару секунд молча моргает. Его язык начинает непроизвольно вырисовывать узоры на щеке, и приходится негромко прокашляться, чтобы унять разошедшееся сердце.       Щербаков не спит. И он явно не против его руки в своих волосах.       Ещё бы он был против. Иногда, сидя в гримерке, Лёша бесстыдно водил глазами по мужским рукам с ветвистыми венами и музыкально-длинными пальцами, думая о чем-то своём. Пару раз этот взгляд был перехвачен и переведён в шутку, однако юмором и не пахло. Если можно было влюбиться в человека не полностью, то именно этим Щербаков и занимался.       Руки. Блестящие в свете софитов темные волосы. Какой-то очень тяжёлый, но подходящий Нурику аромат, купленный, как он говорил, совершенно случайно. Нездоровая любовь к трендовым кроссовкам. Полный удовольствия взгляд и крепкое рукопожатие после каждой удачной шутки.       Получается, что он весь идеальный, что ли?       Такие мысли посещали Лешу редко и застревали где-то глубоко внутри, выныривая в самые ненужные моменты — например, сейчас, когда те самые музыкальные пальцы выводят узоры на его затылке и заставляют чуть не мурлыкать.       Нурик ведь тактильный. Он обожает хлопать по лопаткам и коленкам, сжимать плечи в попытках отсмеяться, ворошить укладку. Щербаков это вычислил довольно быстро и сначала не понял смысла — ну неужели ему так нравится лапать всех подряд? Когда в это «все подряд» вошёл и Лёша, разгадка оказалась как на ладони, тут же отвесившей подзатыльник из-за какого-то слишком колкого высказывания в сторону безобидного гостя.       А ещё он друг хороший (друг и только друг, конечно же, ничего более). Эта мысль теплилась в груди с самого знакомства. Он умел поддерживать, выслушивать, крепко обнимать, незаметно (как казалось Нурлану) утыкаясь в макушку, и прощать за все моменты, когда Лёша говорил «я удивлён, что ты нахуй меня не послал».       Сабуров вообще многое в этой жизни ему прощал — опоздания на съемки, за задержку которых с него потом шкуру сдирали, бессмысленную болтовню в перерывах и кражу его утреннего капучино по причине «мой не такой вкусный». Лёша каждый раз хмурился, когда злой Нурик одновременно отрывался на Тамби и протягивал ему свой кофе, однако вопросов задавать не решался — грозился лишиться и расположения друга, и напитка. Только однажды спросил, какого хуя у него что ни день, то прощёное воскресенье, на что получил довольно лаконичный ответ: «Тебе можно».       Ему, к слову, можно было все — доводить Нурлана до рычания в ЧБД, пихать свой видеоблог чуть ли не в лицо, напрашиваться в гости на Рождество. Из запретов он знал всего один — не лезть в душу. Ощущая, как пальцы друга после недолгого перерыва продолжают прочесывать его волосы, Лёша понимает, что видимо и этот нарушил.       Он решает чуть поменять положение головы и отрывается от нагретого дыханием меха, предоставляя Сабурову прекрасную возможность чисто по-дружески посверлить его тёмными глазами и в конец ебануться с щекоткой под рёбрами, какую последний раз ощущал, кажется, впервые увидев новорожденного сына. Тогда точно была нежность, умиление и бескрайняя любовь без видимой на то причины.       В ебанном Щербакове же причин любить было больше, чем стоило бы.       Дурацкие шутки, разбавляющие любую тишину и вызывающие глупые смешки.       Нурлан снова кидает взгляд на часы. 23:59. Ему неумолимо хочется чуда в первую минуту Рождества.       Жизненные стендапы, за которые ему жали руки, благодарили и в ответ на скромную улыбку приглашали на корпоративы. Лёша обычно отказывался.       От единственной лезущей в голову мысли по рукам Сабурова бегут мурашки, и он глубоко втягивает воздух носом.       Ласковые признания в любви своей очаровательной Лене, которая уже вторые сутки лежит в спальне одна и думает, когда же Щербаков наконец перестанет обижаться. На него такое затишье было непохоже.       Решительность сталкивается со страхом и тягуче заполоняет каждую клеточку тела — в конце концов, он может свалить все на усталость, ведь да?       Улыбка. Искренняя, сладкая, совсем не такая, какую обычно от него ожидают. Нурик в шутку называл его «дворовым быдлом с солнечной улыбкой», и Лёша кивал, находя это до одури милым.       Сабуров тянется к спокойному Щербакову, останавливаясь в паре сантиметров от его лица в качестве последнего знака «стоп» перед пустой трассой. Он уже давно нарушил все правила, врезался в столб и попытался вырулить обратно на дорогу. Получилось как получилось.       Ярко-голубые радужки, темнеющие при разговорах о его детях и деньгах. За первое готов был порвать, за второе — удушить. Он слишком любил своих сыновей и настолько же сильно ненавидел постоянные запросы о его заработке.       Лёша ощущает дыхание на своих губах и на секунду падает в пропасть, чуть не подскакивая на сиденье. Ему не кажется. Открой он сейчас глаза, впервые бы увидел Нурика настолько близко.       Просто за то, что он Щербаков, который всегда одинаковый и всегда безумно тянет к себе. Тянет к себе Нурлана.       А ещё Лёша не привык долго думать и взвешивать. Он если хотел, то делал, а не размышлял часами, стоит ли игра свеч, как Сабуров.       Поэтому и потянулся первым, сталкиваясь с сухими губами и едва ощутимо их касаясь.       »…Итак, наши ночные слушатели, на часах ровно 12, и я хочу поздравить всех, кто сегодня празднует Рождество, с этим чудесным праздником, пожелать вам всего самого наилучшего и продолжить наш эфир песней…»       Дальше Нурлан уже не слушал.       Мыслей была тьма, начиная от миллиона вопросов к гомофобному Щербакову, медленно и ненавязчиво уткнувшегося в него, и заканчивая тем, как он же тепло выдохнул в сомкнутые губы и уже почти открыл рот, чтобы, как был уверен Сабуров, сморозить очередную глупость, но в очередной раз был остановлен.       В «Что было дальше?» беспрерывный поток бессмысленных вопросов стопарил бессменный ведущий, всегда смотрящий и кричащий на Щербакова с живым извинением в глазах.       В темной машине его снова остановил Нурлан, но не красноречивым взглядом и уж точно не «заткнись, Лех, ебанный твой рот». Поцелуем.       Прохладная мужская ладонь легла на тёплую шею, запуская марафон непривычных мурашек. Сабуров целовал мягко, без напора и грубостей — Щербаков отвечал покладисто, позволяюще. Не знай они друг друга так хорошо, приняли бы это за выражение слабости.       У Леши голова шла кругом от тяжелого древесного аромата, поглаживающих первые позвонки мягких пальцев и опаляющего дыхания. Тишину салона разрушало мурлыкающее радио, влажные звуки соприкасающихся губ и громкие выдохи друга напротив, никак не выпускающего его из железных тисков.       Щербаков никогда не пил, зато умел пьянеть от каких-то своих вещей, например, от задевшего его нос своим Нурлана, укуса за нижнюю губу и привкуса железа на языке.       Сабуров уже несколько лет не надирался до потери памяти, но почти провалился в эйфорию, когда пальцы Лёхи оттянули ворот тёплого свитера и коснулись шеи. Он словно знал все эрогенные и умело давил на них по очереди — следующим под раздачу попал донельзя чувствительный затылок.       С мягким звуком Нурлан отдаляется, долю секунды смотрит в глаза потерянному Леше и растягивается в кошачьей улыбке, когда тот притягивает его обратно за свитер и чуть требовательнее впивается в опухшие губы.       Ставки приняты, заведение в выигрыше. Длинные пальцы спускаются чуть ниже, оглаживая заднюю часть шеи полностью и слыша, как Щербаков в сотый рад пытается вдохнуть — заведомо плохая идея, особенно когда твоими губами занялись более заинтересованно и сминают их под разными углами. В светлой голове вспыхивает воспоминание про тот дурацкий фанфик, или как там его, который все же «по приколу» скинул ему Шастун и который так же «по приколу» он решил прочитать. Глупость, конечно, несусветная, как сейчас помнит, ещё морщился тогда от одного лишь намёка на близость с другом.       Другом, который уже не знает, как проникнуться таким покладистым Щербаковым ещё сильнее.       Глухой стон все же вылетает изо рта, когда вторая рука Леши ложится на шею и начинает медленно ее поглаживать. Тёплый выдох ударяет в ноздри вместе с ароматом мятной жвачки и хриплым тембром, от которого начинает кружиться голова.       Ощущения странные. Сердце бьется где-то в животе, мышцы приятно тянет, а в голове полный бардак что у одного, что у второго. Ладно ещё Щербаков с его периодическими сбоями, но вот в строгом внутреннем мире Сабурова этот светловолосый вихрь абсолютно ни к чему, хотя, бесспорно, вписался туда органично. Ещё несколько тягучих минут прописывают это быдловатое безобразие в черепной коробке Нурлана перманентным маркером, и он понимает, что обратно ему уже не повернуть.       Лёша в этот момент продолжает гладить мужскую шею и ключицы, ощущая кожей, что у Сабурова чуть не закатываются глаза от удовольствия. Смысл тактильности этой ночью Щербаков отлично понял и даже подумал перенять подобную привычку, чтобы Нурик почаще мягко рычал и сминал его волосы.       Зайти дальше никто из них не посмел, хотя мысленно Нурлан давно задрал эту чёрную толстовку, а Лёша стянул свитер с дурацким высоким горлом.       В конце концов, ни один из них в католики не подался, поэтому чудо остаётся на несколько приземлённом уровне.       Нурлан отодвигается с громким выдохом, сбито дыша и кидая беглый взгляд на приборную панель. Половина первого. Это были самые быстрые полчаса в его жизни.       Губы пульсируют, во рту пустыня, а в голове какой-то плотный туман, блокирующий все, о чем он думал до этого: работа, семья, монологи. Католический праздник. — Я украл у тебя Рождество, — с распаленным румянцем и такими же опухшими губами шепчет Щербаков, сталкиваясь взглядом с другом, — зато вон какой подарок получился. — Лёша, казахи не католики, второй раз говорю. — Верни подарок?       Светлая бровь подлетает вверх, а Сабуров смеётся и чуть качает головой, но далеко не в качестве отказа. Он давит на педаль газа, подвигаясь к машине спереди, и хочет закусить губу, но ловит себя на мысли, что с этой задачей намного лучше справляется кое-кто другой.       Его личный Гринч, ведущий иногда себя также уебищно, но вызывающий тёплые чувства от одного своего вида.       Руки тянутся к чужому лицу, губы — к губам, но Лёша тормозит, откидывая сердце Нурлана в пятки. — Видишь, я был прав, заборы не препятствие. Даже заборы из принципов.       Сабуров закатывает глаза и чуть ли не рычит в ответ на добрую улыбку напротив. — Лех, закрой рот. — А ты заставь.       И Нурлан заставляет.