здесь

Прогорклый жёлтый дым плывёт по верхним этажам многоэтажек, забивает улицы и просторные скверы. Горожане спешат захлопнуть фрамуги как можно плотнее, отплёвываясь от оседающей на нёбе гари. Горит лес. Близкий ароматный массив, делящийся прохладой в самые жаркие дни лета. Люди коротко дышат и причитают; молодняк бежит смотреть, ловя на ходу слухи и передавая тревожный гомон: кто-то подхватывает лопаты, чтобы предотвратить распространение пламени на поле, кто-то в который раз звонит пожарным. Старики всем усердно сообщают, что прошлый раз был в далёком шестьдесят седьмом, и тогда, конечно, много зверья выгорело. Сам лес жив остался. Сейчас там попыткой местных властей и пионеров реабилитировать дышит смолами моложавая хвойная роща. Игорь водит носом, хмурится и ломится в решётку, в кои-то веки запертую. Трезвей, голубчик. Если что, ты говори, воды там... сигаретку... Смогом оседает далёкий жирный запах за язычком: ни сглотнуть, ни вдохнуть. Игорь матерится, не понимая п о ч е м у и м е н н о с е й ч а с Серёга вдруг решил, что ему нужно проспаться. Непонятный и непонятый поток брани перекрыт грохотом сходящей с петель ограды трезвяка. Жилин гундит в усы и принюхивается. Игорь вспоминает горе и слабость, взрывшие его юность. Когда он совсем не понимал, зачем так больно и тяжко, и горько как в канистре с соляркой. В груди вертится волчком грязный вязкий ворох, собирая злость и страх. Кто-то наконец звонит в милицию. Полковник мрачнеет и супится, коротко бросает что-то в трубку. Набирает номер. Понял. Так точно. — Выходи, мой хороший. Ты не нарушай больше, ладно? — Жилин несколько секунд косит на подраные жизнью и Катамарановым ромашки в щербатой чашке, разломанную металлическую перилу, предоставленную в качестве вещественного доказательства, фырчит, возвращая каску. Игорь срывается с места и встечает Жилина на чисти у леса, вдарив ему в грудь полумёртвую буйную лисицу. — Стой! Игорь! Жилин хватает Игоря за руки и телогрейку, пытаясь удержать его или хотя бы замедлить. Ватник остаётся в хватке. Безуспешно. Катамаранов, всегда бывший феноменально юрким и сильным, перемещаясь поразительно быстро и точно, — с учётом его извечного состояния — растворяется в задымлённом предлеске. Жилин склоняется к тому, что все эти возлияния — действуя на дисбалансный разум и свободное от всякого человеческого торможения тело крайне разрушительно — дают Катамаранову небывалый физиологический скачок. И эффект, что называется, потрясающий. Ужасающий своей реальностью, а точнее — отсутствием принадлежности к ней. Игорь не появляется целую вечность: пять минут, десять. Жилин меряет шагами линию пожара, выгоревшую хрусткую солому, дыша резким смрадом, забивающим глаза. Рычит в ожидании спецслужб, по несколько секунд вися на рации. Мысли вслух перехвачены треском и воем пожарища. Сергей едва ли может считать: для него всё слилось в громыхающей своевольной стихии. Игорь, шедший так уверенно и быстро ему навстречу, ломко рухнул в паре метров. Жилин знает, что он в бешенстве и отчаянии, но на исходе. Хрупкое совиное гнездо остаётся в его ладонях у груди. Жилин тащит его к машине: подальше, чтобы продышался и пришёл в себя. Обгоревший на плечах, боках и икрах, совершенно неадекватный, лихорадочно трясущийся Игорь пугает — бредит что-то об остатке сил и матери. И пока полковник тащит его подмышки, прислушиваясь, пространство глотает их просто и внезапно. И Жилин, убаюкивающий и обещающий, внезапно понимает, что заморочили его. Чёрная топь глотает Игоря в секунду, смыкая ледяную гущу на затылке и лопатках. Жилин с ужасом наблюдает мертвенное смирение, облегчение и покорность. Стоило Игорю припасть к мутной густой глади, та пошла широкими волнами, покрывая сантиметр за сантиметром грязные руки, которыми Игорь касался поверхности: ладони, запястья, предплечья; худощавые колени и бёдра в колыхающемся наилке — Сергей готов поклясться, что вода пришла в неестественное движение, даже воздух загустел влажной застоявшейся вонью.        Возникла мысль уйти, а лучше убежать. Жилин отшатнулся на несколько шагов, ярко почувствовав ледяную молнию страха, поразившую спину, окатившую больно от затылка. Волосы по телу вздыбились, как у животного; чувствительную вдруг кожу обожгло одеждой. Чем дольше он наблюдал, тем меньше понимал: реальность, казалось, размывалась в душную монохромную жижу. Кадрами фиксировался раздевающийся Игорь — окровавленный и осмоленный, сжимающийся судорогами, погружающийся в трясину, как завороженный. Как слепой и свободный, идущий по прихоти на зов.       Он усилием воли удержал себя на месте, поглубже вдохнув с рукава горчащую гарь, которой несёт от него и скудной одёжки Игоря. Заболела голова: по слизистой размазали серу и мел. Вдох дался болезненным судорожным движением всей грудины до спазма диафрагмы, несколько приведшим в чувство. Однако остаток ночи он провёл в тяжёлом ступоре, пялясь в густую шерсть травы под ногами, затёкших до состояния гробовых досок — таких же негнущихся и побитых. Глубокий душный мрак, незаметно заползший в сознание, парализовавший все органы чувств и способность мыслить, оставил его в недвижимом смятении, тупой уверенности в неправильности происходящего. Подкорку монотонно и медленно точила мысль, что нужно прийти в себя — проверить, что там с Игорем, где они, что. Её гасил смутный страх и понимание, что Игорь мёртв. Сгорел, задохнулся, утонул. Они оба. Только Жилин ещё не понял этого. Отчего же липкие сырые лапы ила и тины выдирают из груди воздух и тепло? Не иначе как жизнь покидает его одеревеневшее стылое тело. Чьё? Свет приходит в разум слишком медленно, словно он никогда его прежде не видел. Или вовсе не понимал, что это — свет. Вынырнуть одним усилием до невозможного трудно. Будто в запутанной чуши существовал настолько долго, что уже не способен что-либо разобрать в принципе, будто уже со дна видишь солнце сквозь воду. Ступни по щиколотку увязли в трясине. Игорь сидит неподалёку, привалившись к дереву и уронив голову на грудь, ровно хрипло дышит. Кадр сменяется другим. Облегчение приходит на вздохе. Почему именно на этом, а не предыдущем или следующем — задумывается. — С-серёг, — рука горячая и тяжёлая. Игорь почти виснет на плече. — Н-не успев-ваю. Жилин физически чувствует иронию, настолько загнанно и инертно понимание происходящего. Жилин ведь едва волочится, прикладывая чрезмерные усилия, чтобы переставлять ноги. Пустое белое пятно возникает в памяти, когда он смотрит Игорю в глаза. Пьяные и слезящиеся — от него воняет горелой шерстью, а красное от жара лицо темно и совсем невесело. Оглянувшись вокруг, Сергей видит редкий ельник, залитый бледным золотящимся туманом. В мозгу что-то щёлкает, его выбрасывает в лёгкое эйфорическое безразличие ко всему мирскому. Он бы остался здесь умирать от голода и жажды, просто распластавшись в песке и осыпавшейся хвое. Вернув взгляд к едва приоткрытым глазам друга, Жилин видит лишь темноту сквозь густые ресницы. Игорь видит то же, и вдруг смотрит на него прямо, трезво, почти надменно. Моргает, и лицо его расслабляется, а взгляд мягко мутнеет. Жилин идёт молча, стойко помня о бобике у кромки леса. О рыжем практически твёрдом чаде, бьющем в пространство. О радиусе поражения. О раскалённом гумусе под подошвами. У него так много вопросов, сбивающих друг друга и сливающихся в одно общее недоумение, что, даже решившись задать их, не смог бы. Они бредут меж светлой, пахнущей молодостью ельне, потемневшей на кисточках. По грунтовке, вихляющей к городу. По крайней улице, огородившейся от посадок трассой и пятиэтажками. Свербит в носу от въевшейся в слизистую пали. Когда Жилин оборачивается, придя в себя у подъезда, Игоря уже нет. Ноги подкашиваются, глаза едва видят. Автоматически его несёт в квартиру, кидает на застеленную кровать. Автоматически замечается, что через пару часов в участок. Глазные яблоки настолько болят, что, даже накрыв их уставшими веками, он чувствует горячечное жжение.

***

Короткий поверхностный сон не приносит ничего, кроме кисельного разморённого существования на грани прострации. Ему всё утро кто-то названивает, но, когда Жилин находит силы соскрестись с кровати и ответить, беспредельно глупо хихикает и похрюкивает. Полковник небрежно бросает трубку на рычаги — сил нет даже мысленно сматериться. Он длинно моргает, клюя носом над стационаром, и приходит в себя под звон разбившейся статуэтки. С жалостью вспоминает, что она стойко пережила шкодливого братца, их общее бурное юношество и даже любопытство Натальича, а вот критический недосып... это страшное явление. Мысли перекатываются вяло, как у пьяного, и складываются в аморфные воспоминания, почти абсурд: как они с Игорем стреляли из рогаток по жмырям и убегали — Сергей хохотал, вцепившись в горячую ладонь, чтобы не упасть через корни и не потеряться. Что за жмырь ещё такой? Приснилось что ли? Он чистит зубы, предварительно постояв с щёткой пару минут, переваривая её практическую цель. Выгребает из карманов измятых брюк клоки ряски, зачем-то бережно раскладывая на тумбочке, пытается вернуть кителю нормальный вид. Спешащие на работу граждане удивлённо здороваются с еле тащащимся по улицам — пешком! — товарищем милиционером в форме зимнего образца. На фуражке пятно зеленоватой грязи. Уазик аккуратно припаркован у отделения. Жилин приятно удивлён и совсем не хочет думать, как он отказался там. Меньший восторг вызывает мысль, что начальство будет недовольно отсутствием машины на протяжении всей ночи. До обеда рабочий день тянется соплями: противно пачкает и совсем е хочет отлипать. Сергей бесцельно перекладывает отчёты, создавая видимость деятельности, и впадает в дрёму каждые двадцать-сорок минут. Отчаёвничав крепкой и густой гранулированной стрельниковской "благодарностью" Жилин приободряется на целых полтора часа. — А, Игорь, — бесцветно замечает он, по привычке отпирая решётку. — Сам явился, голубчик. Раз так, всего двенашечка тебе, мой хороший. Игорь бодр, но скорбно тих. Уставший чистый взгляд гуляет по столу и шкафам с документацией. — Не, Серёг, — он ненавязчиво подталкивает в камеру самого Жилина. — Т-ты иди покимарь, я толкну. Полковнику не хочется сопротивляться: предложение хоть куда, а на койке имеется тёплое покрывало, которым он Игоря не раз заманивал. — Это ж ты у нас преступный элемент, — посмеивается Жилин, медленно, но верно втекая за решётку. — Усыпляешь тут... бдительность. Рот раздирает зевота. Так тепло и спокойно вдруг стало: Игорь здесь, значит не дебоширит нигде и не нажирается, вот приобнимает его легко, направляя. Сняв фуражку, Серёга укладывается поудобнее, что-то ещё бормоча. Тело мгновенно расслабляется, Жилин удовлетворённо стонет, потягиваясь и ёрзая. Игорь скромно убирает с его лба волосы под ..трезвый, хороший... мой Игорь.