О чём споют барды

Saint Motel — Happy Accidents

      Рыцари Ордо Фавониус прекрасно знали о закрытом заведении в сердце Мондштадта; возможно, в их должностные обязанности не входило мешать отдыху добропорядочных граждан, но Дилюку приятно было считать само наличие такого заведения очередным промахом. Ордо Фавониус промахивался постоянно. Начать хотя бы с капитана их кавалерии...       Капитана кавалерии Дилюк и выслеживал. Не то чтобы ему требовались доказательства, что Кэйа здесь бывает. Это Дилюк и так знал, как знал, что во многом благодаря Кэйе на «Золотую копну» закрывают глаза. По большому счету Дилюк никого из посетителей не осуждал. Осуждал со всей искренностью только дерьмовое вино, которое здесь стоило вчетверо дороже, чем надо бы, и паршивую музыку. В своей таверне он бы такого беспорядка не допустил. В его таверне, впрочем, не было бы и полуголых гостей, танцующих в масках под пусть и фальшивые, но задорные переборы лютни, и комнат за тяжелыми шторами, где можно уединиться с тем, кто сегодня пришёлся по душе. Дилюк бы и сам не отказался приятно провести ночь вместо того, чтобы торчать у барной стойки с бокалом отвратного вина и выслеживать своего непутёвого сводного брата, но даже у лжи самому себе были границы.       Ни к кому у него не лежала душа, ни этой ночью, ни любой другой. Может, стоило для порядка ответить на ужимки симпатичной девицы или миловидного юноши, благо, подходили они то и дело и заговаривали о пустяках, но принуждать себя Дилюк не любил, а по доброй воле... Нечасто его по доброй воле тянуло проявлять симпатию. Да и местное вино убивало всё настроение.       — Эй, красавчик, один тоскуешь?       Только этого не хватало!       Капитану кавалерии стоило бы хоть для приличия замаскироваться получше. Но Кэйа не ведал приличий и заморачиваться ими не хотел, да и кто бы его не узнал уже по одному голосу?       Дилюк надвинул ниже мерцающий капюшон и рванулся в танцующую толпу, но знакомая хватка повыше локтя его остановила. Вырваться хотелось невыносимо, но это значило разрушить маскировку, а своей миссией Дилюк жертвовать не собирался.       — Не убегай, хитрая лисичка, — протянул Кэйа и приткнулся к стойке рядом. Дурным вином от него, по счастью, не несло; хоть какой-то вкус у него остался. — Я всего-то хочу узнать, почему ты в такой вечер не веселишься. Если кто обидел — только скажи!       Больше, чем подвыпившего Кэйю, Дилюк ненавидел только Кэйю, притворявшегося дурачком. В детстве ему это казалось даже милым, но тогда всё было иначе. Не так, как сейчас. Вообще не так.       Тянуло по привычке вырвать руку и уйти, но маскировка обязывала себя вести как полная своя противоположность. Поэтому Дилюк выдохнул сквозь зубы и заставил себя посмотреть Кэйе прямо в глаза.       — Никто меня не обидел, мастер. Мне просто не нравится здешнее вино.       — Клянусь Архонтами, мой братик тебя бы поддержал, — усмехнулся Кэйа, и что-то в том, как блеснул в прорези маски его глаз, навело Дилюка на мысль, что раскрыт его маскарад был ещё в тот момент, когда он перешагнул порог «Копны», — но Дилюк предпочёл эту мысль проигнорировать. Рыцари Ордо Фавониус не могли его переиграть, такого удара его гордость не перенесла бы. — Он бы с таким вином даже рядом стоять отказался.       — Могу его понять, — покачал головой Дилюк. — Если вы закончили с историями о своём брате, я бы предпочёл...       — Вы кажетесь интересным собеседником, — с дурашливого тона Кэйя перешёл на заигрывающий, и Дилюк не смог бы решить, какой вариант хуже, — хотите, я угощу вас сидром? Обещаю, он много лучше вина. Быть может, после бокала-другого вы улыбнётесь. Или, — добавил он с улыбкой, — можете вылить мне его за шиворот, если вам не понравится.       — С удовольствием, — слегка кивнул Дилюк, имея в виду, конечно, последнее предложение.       Кэйа, вероятно, рассчитывал на успех: бармен, которого Дилюк уже успел мысленно пожурить за неприветливость и нерасторопность, вручил ему самый большой кубок. То, как их пальцы соприкоснулись на отполированной медной ножке, Дилюку не понравилось. Да что ему вообще нравилось в этом заведении?       В том, что ему нравится, с какой почтительностью Кэйа протягивает кубок, он не признался бы ни за что на свете, — но в груди предательски потеплело.       — Тебе понравится, — бархатно проговорил Кэйа, слегка склоняя голову, будто не сидр вручает незнакомцу, а испрашивает в обмен на дары благословение у статуи Архонта. — Попробуй.       Дилюк не планировал ничего брать из его рук, но маскировка вынуждала. И, конечно, Кэйа не постеснялся обласкать его затянутые в ажурную перчатку пальцы. Стоило немалых усилий не закатить на это по привычке глаза. Кэйа всегда был таким, раздавал знаки внимания направо и налево, вносил сумбур и всех одаривал дружелюбием; он и для Дилюка не жалел своих улыбок и шуток, вот только Дилюк все годы спустя хотел больше, чем полагалось многочисленным приятелям и случайным собеседникам, и эта мысль его бесила больше прочих.       В тёмной поверхности напитка отразился белый капюшон, под который Дилюк убрал свои приметные волосы, и похожая на морозный рисунок вычурная полумаска.       Не сидр — виноградный сок поднёс ему Кэйа, и не надо было других подтверждений, что обман раскрыт. Стиснув зубы, Дилюк потянулся к полумаске, чтобы швырнуть её Кэйе в лицо, но Кэйа перехватил его запястье — и вместо того, чтобы стиснуть, огладил большим пальцем ладонь.       — Не здесь, — проговорил он шёпотом. — Твой наряд в самом деле хорош.       — Не так уж хорош, раз ты меня раскусил, — выплюнул Дилюк. Проклятый Кэйа снова использовал любую возможность к нему прикоснуться, а Дилюк ненавидел прикосновения. Особенно от него. — Отпусти меня.       — Так ты за мной приглядывал? — Кэйа искренне расхохотался и тут же склонился к нему; рубашку он, разумеется, сегодня надел ещё бесстыднее обычной, и Дилюк волей-неволей уставился на его голую грудь и синий кулон, лежащий ровно под ключицами. — Чем я провинился в этот раз? Снова не оправдал ожидания?       Ударить его мешало только то, что Дилюк не хотел привлекать внимания. Так, стоя рядом у барной стойки, они походили на флиртующую парочку. Если начнётся драка, местные вышибалы выбросят на мороз их обоих, и пусть Дилюк не очень-то дорожил репутацией Кэйи, таких постыдных историй в его биографию вписывать не хотел.       — Отпусти, — проговорил он так спокойно, как мог, хотя под кожей уже клокотала огненная буря, и кончики пальцев стали горячими.       И ещё горячее, когда Кэйа коснулся их губами.       — Тебе к лицу белый, — пробормотал он, словно забывшись, и его туманный, мечтательный взгляд вернул Дилюка на годы назад, к летним вечерам, когда они валялись на траве после тренировок и делились новостями, и коснуться рукой руки ещё не было преступлением.       — Кэйа, — укорил Дилюк — мягче, чем ему бы хотелось. Жалить и язвить было куда безопаснее, за щитом из недовольства и сарказма он мог прятать всё уязвимое, что оставил ему Кэйа из прошлого, человек, которым Дилюк всё ещё дорожил. Ни за что не признался бы, но дорожил. — К чему этот фарс?       — Понятия не имею, это же ты так вырядился, — тут же парировал Кэйа, натягивая привычную бесшабашную улыбку. — Я бы выбрал для тебя что-нибудь красное.       — У тебя нет вкуса, — упаднически констатировал Дилюк.       Его рука всё ещё была в плену, и Кэйа продолжал поглаживать его ладонь, касаясь дыханием пальцев. Не та ситуация, в которой Дилюк желал бы оказаться по доброй воле.       — Возражаю, — промурлыкал Кэйа, — мне же нравишься ты.       Закрыть лицо рукой Дилюку помешал только кубок с соком; больше из желания скрыть свои эмоции он пригубил немного. Вкус оказался неплох.       — К делу, — продолжил Кэйа; он менялся как ветер, вот ластился к ладоням — а вот уже готов мясо с костей оборвать, и взгляд как остриё шпаги. — Раз уж вечер взаимно испорчен, предлагаю его продолжить наверху. Ни к чему тебе в таком виде мозолить завсегдатаям глаза.       — Вот как? Дорожишь моей репутацией?       — Может, своей, — огрызнулся Кэйа, и вот теперь его хватка на запястье стала по-настоящему крепкой — и всё же не настолько, чтобы стало больно. — Будь лапочкой, сделай вид, что я тебе нравлюсь.       — Нелёгкая задача, — бледно усмехнулся Дилюк и по враз помрачневшему лицу Кэйи понял — задел за живое, больно задел.       Вопреки ожиданиям, стало скорее горько, чем приятно.       — Держи меня за руку, — бросил Кэйа и через толпу потянул его за собой к лестнице. И пусть он бесился и поступь чеканил, как всегда, если таил обиду, всё равно следил, чтобы Дилюка никто не тронул и не толкнул, и от этого становилось до отвращения приятно.       По скрипучим ступеням поднимались рука в руке. Пусть никто здесь на них уже не смотрел, но Дилюк лучше прочих знал — у стен есть глаза и уши. Играть так до конца. Кэйа молчал, и против обыкновения это молчание было тяжёлым. Чем дольше оно тянулось, тем ближе подкрадывалось чувство вины, и это Дилюку не нравилось ещё сильнее всего остального.       — Почему никто здесь не занимается убранством? — проворчал он раздражённо. — Разве хозяевам мало выгоды? Взгляни только, доски шатаются. Что будет, если кто-то их проломит?       — Всегда думаешь, как бы всё починить и наладить, — протянул Кэйа, и яда в его словах оказалось больше, чем Дилюк ожидал.       — Считай, что это профессиональное, — мягко отозвался Дилюк. — Присматривать за всем вокруг — моя работа.       — Послушай, — Кэйа остановился на ступеньку ниже и почти грубо рванул его к себе, так что их лица оказались слишком близко, — сколько заплатить, чтобы ты починил меня?       — Что? — беззвучно переспросил Дилюк.       Кэйа поднял его руку и прижал ладонь к щеке.       — Я думал, что смогу, — Дилюк больше читал по губам, чем слышал, и всё внутри него противилось тому, чтобы Кэйа был таким — разочарованным, сломленным; Кэйа был последним, кого Дилюк хотел бы таким видеть, — что соберу себя по кусочкам, что мне никто не будет нужен. Но мне всё ещё нужен ты. У тебя так много огня, разве жалко всего лишь искорки для того, кого ты называл братом?       Он был прекрасным фехтовальщиком, Кэйа, которого Дилюк когда-то знал лучше всех, Кэйа, которого Дилюк называл братом и другом; все слова, все до последнего попадали в цель, и не было шансов отразить удар.       Дурацкий кубок с соком всё ещё был в руке, и Дилюк с отвращением швырнул его на грязную лестницу. В тусклом свете по ступеням потекли густо-красные ручейки. Теперь он мог бы оттолкнуть Кэйю, может, даже ударить, но почему-то не стал.       Кэйа не шевельнулся, продолжал жадно смотреть в глаза, словно ища в обороне Дилюка хоть крошечную брешь. Дилюк на его месте уже отступился бы, но Кэйа никогда не отступался. Не оставлял его в покое, сколько бы Дилюк его ни отталкивал.       — Я всегда был на твоей стороне, — продолжил Кэйа, и было в его голосе больше страдания, чем Дилюк мог вынести, — я просто хотел быть с тобой честным, брат.       — Не называй меня так, — огрызнулся Дилюк и прянул от него, но Кэйа не пустил, дёрнул назад, и на этот раз Дилюк оказался у него в объятиях — снова лицом к лицу.       — Кем тогда называть прикажешь? — усмехнулся Кэйа. В бою они стоили друг друга, но здесь, в чужой таверне, в окружении мирных жителей, была не война, и Дилюк не мог себе позволить выпустить пламя и унести чужие невинные жизни. Архонты свидетели, только потому Кэйа ещё не горел. — Может, другом сердечным?       — Я не хочу продолжать этот разговор, — процедил Дилюк сквозь зубы, пытаясь вырваться, но Кэйа только крепче прижал его к себе.       — Всего одна ошибка, Дилюк. Почему ты не можешь простить мне всего одну ошибку? Я бы всё для тебя сделал, — зашептал он словно в горячке, и этот удар снова попал в цель. — Ты же всегда стараешься восстановить справедливость. Почему я твоей справедливости не заслужил?       Дилюк дёрнулся; капюшон свалился с головы, чёлка упала на лицо, дурацкая маска съехала на глаза. Хуже не придумаешь.       — Такой же упрямый, — протянул Кэйа с чем-то, похожим на нежность, и поддел маску носом, сдвигая ещё выше. Дилюк панически забился в его руках, уже понимая, что сейчас случится, и всеми силами желая этого избежать, но Кэйа всегда был ловчее и удары сносил легче. — Когда ты уже поймёшь, что есть варианты кроме победы и поражения? Давай заключим мир, Дилюк.       «Нет!» — хотел выкрикнуть Дилюк, но Кэйа прижался губами к его губам и нежно скользнул ладонью к пояснице.       Что бы он ни нёс про перемирие, Дилюку осталось признать только абсолютное поражение.              Они никогда не заходили дальше, чем позволяли приличия, — и годы спустя, засыпая в своей роскошной спальне, рассчитанной на одного, Дилюк, случалось, жалел. Стоило выпить бокал-другой вина — на него наваливалась сентиментальность, и юный, сияющий улыбкой Кэйа снова шептал, что устроит всё как надо, что Дилюк будет самым роскошным в Мондштадте женихом, и все на свете барды сложат песни об их свадьбе. Дилюк смеялся и не верил — но позволял ему воровать поцелуи. Тогда его сердце было таким тёплым и горело так ярко, что могло бы осветить целый город; с той поры только холодный уголь катался в опустевшей груди. Дилюк хотел бы солгать, что забыл, как это — быть счастливым, что благополучие родного города для него важнее любви одного человека, но ни одна победа во славу общего блага не таяла на губах такой пьянящей сладостью.       Кэйа целовался бесстыдно — так же, как делал всё остальное, и Дилюк знал, что нельзя ему верить, но отрицать очевидное тоже больше не мог. Он тосковал, тосковал по Кэйе всё это время. И сколько бы ни отталкивал, только сильнее хотел вернуть всё назад. Но того Кэйи больше не было.       Стоило всего самообладания упереться Кэйе в грудь и оттолкнуть ещё раз.       — Кэйа, — прохрипел Дилюк, едва двигая зацелованными губами, и стряхнул бессмысленную маску, — нет.       Кэйа медленно скользнул взглядом к его ладони на своей обнажённой груди, прижал его пальцы своими, двинул ниже, к украшенному вычурной вышивкой узкому корсету.       — На нашей свадьбе ты будешь в белом, — проговорил он, склоняясь, и Дилюку нечем было отразить его атаку; смешно, огонь был его стихией, но его руки всегда были холодными, а кожа Кэйи, способного заморозить что угодно, всегда оставалась такой маняще тёплой. — Я позабочусь о том, чтобы барды сложили о нас лучшие песни. Огонь и лёд, Дилюк, мы созданы друг для друга. Разве ты не чувствуешь, как сильно нам друг друга не хватает?       Дилюк знал, что совершает ошибку, чувствовал каждой частицей своего существа; знал и то, что дороги назад не будет, что стоит один раз выпустить монстра из клетки — и этого монстра придётся убить.       Никогда прежде он с такой силой не хотел ошибиться.       Кэйа вцеловался в его рот, и Дилюк его не остановил.              Дилюк представлял, что всё случится в его спальне, на выглаженных надушенных простынях; после он отринул глупые детские фантазии в пользу проблем более насущных. Он не исключал, что однажды влюбится снова, но не хотел ничего представлять заранее. В его жизни не осталось места романтическим сказкам.       Всё случилось на скрипучей кровати в замызганной таверне с сомнительной репутацией, и в другой день Дилюк для начала поинтересовался бы, сколько парочек до него использовали эту грубо сотканную простыню.       В другой день — может быть, но Кэйа всё ещё обладал редким талантом любое место превращать во дворец, и, позволяя себя раздевать, Дилюк чувствовал себя наследным принцем, не меньше. Потому что Кэйа всегда оставался Кэйей и по-прежнему не ведал стыда: целовал и трогал всюду, и каждая ласка разжигала в Дилюке тот жар, о котором он так старался забыть.       Ложась с Кэйей в постель, Дилюк смутно надеялся, что сработает его последний план. Когда Кэйа клялся ему в любви, тело Дилюка всё ещё можно было назвать красивым. Было что-то символичное в том, как много шрамов появилось на нём с поры их разрыва. Возможно, Кэйа отступится — но чем дольше Кэйа его целовал, тем меньше Дилюку хотелось его отпугнуть.       И когда Кэйа вытянул из петли первую пуговицу на его рубашке, Дилюк перехватил его руку.       — Не смотри, — прошептал он.       Кэйа притянул его ладонь к губам, забрал в рот пальцы — и рванул полу рубашки. По полу загремели отлетевшие пуговицы. Зажмурившись, Дилюк отвернулся, не в силах увидеть на лице Кэйи разочарование или, того хуже, отвращение, — и вздрогнул, когда самого заметного шрама на груди коснулись горячие губы.       — Мой жених самый красивый во всём Тейвате, — упрямо прошептал Кэйа, и злые слёзы в его голосе ранили сильнее, чем лёд, — а кто скажет иное — позабочусь, чтобы говнюку отморозило язык.       — Я не соглашался за тебя выходить, — пробормотал Дилюк. — Ты даже предложение мне не делал.       Кэйа замолчал. Мгновение Дилюк был уверен, что всё-таки перегнул палку, и Кэйа оставит его, — но Кэйа всё ещё сидел на его бёдрах верхом и едва ли собирался уходить. Недоверчиво открыв глаза, Дилюк нахмурился: Кэйа возился со своей серьгой, на вкус Дилюка такой же нелепо броской, как всё, что он носил.       — Что ты делаешь?..       — Подожди, — проворчал Кэйа и, совладав с хитрым замочком, открутил кристалл. — Я столько лет ждал подходящего момента.       — Для чего подходящего?..       Из того, что Дилюк искренне считал кристаллом, Кэйа вытряхнул себе на ладонь кольцо — самое простое, с крошечным синим камнем.       — Выходи за меня.       — Что?! — вскинулся Дилюк, но Кэйа поймал его руку, ловко надел кольцо на безымянный палец — и тут же прижал к губам.       — Выходи за меня, — повторил он с улыбкой от уха до уха. — У нас будет самая роскошная свадьба в Мондштадте, и если барды не воспоют её как полагается, у меня для них плохие новости.       — Кэйа, — покачал головой Дилюк.       — Надеюсь, что это «да»? — Кэйа снова склонился к нему, скользнул ладонью под тонкую рубашку, и Дилюк опустил ресницы.       Он не мог согласиться здесь и сейчас, когда его разум затуманили эмоции. Возможно, он и вовсе не мог согласиться.       — У меня есть ещё аргументы, — усмехнулся Кэйа и потянулся к застёжкам его штанов.       Дилюк снова его не остановил.              Сколько раз Дилюк повторял себе, что Кэйа предал его, что в нужный, единственный нужный момент не оказался рядом, что былую дружбу не вернуть, — но сколько бы яда он ни вкладывал в каждое адресованное Кэйе слово, Кэйа всегда был с ним нежен. Нежен был и сейчас, когда Дилюк метался под ним, оставляя на его спине пылающие царапины.       — Я не сделаю больно, — шептал Кэйа, касаясь губами его ключиц, обцеловывая соски и полосы шрамов на груди, — клянусь, ты и без меня страдал достаточно.       — Без тебя я страдал даже слишком много, — пробормотал Дилюк. В отличие от его идеально прибранной спальни, в укромных гнёздышках «Копны» было всё нужное для любовных утех, включая душистое масло, в которое Кэйа обмакнул пальцы, чтобы его подготовить. Уже это, кажется, было для Дилюка слишком. Нет, ему не было больно, хотя боли он не боялся и, признаться, даже хотел. Он боялся не совладать со своей силой и сжечь проклятую таверну и половину города впридачу; Кэйа превращал его в кого-то иного, несдержанного, может, слишком искреннего и слишком отзывчивого, и Дилюк совсем отвык таким быть.       — Всё закончилось, — проговорил Кэйа, заглядывая ему в глаза; по мнению Дилюка, ничего ещё толком не началось, но улыбка у Кэйи уже была такая сытая, словно они успели предаться любви не один раз. — Я здесь, с тобой, и больше глаз с тебя не спущу.       Кэйа всегда был Кэйа — вездесущий, смешливый, бесшабашный, невыносимый, — Дилюку так сильно его не хватало.       — Кэйа, — прошептал он, — присмотри за мной прямо сейчас.       И если он о чём-то просил, Кэйа никогда ему не отказывал.              Дилюк думал, будет как минимум неприятно, но в этот раз Кэйа не солгал. Было сладко — от поцелуев и объятий, от того, как медленно Кэйа двигался в нём, умело разжигая пламя, не позволяя ему выплеснуться раньше времени. И ещё слаще было от слов, которые звучали лучше любых песен.       — Я так долго о тебе мечтал, — шептал Кэйа, зарываясь лицом в его растрепавшиеся волосы, — грезил о тебе день и ночь, о том, как ты вновь назовёшь меня другом… снова скажешь, что наши созвездия рождены сиять рядом…       Вскипая под ним, распалённый и жадный, Дилюк выдохнул огонь — но раньше, чем успел испугаться, с губ Кэйи сорвались снежинки, и обоих окутал пар.       — Я за тобой присматриваю, — проговорил Кэйа, обхватывая его лицо ладонями, и Дилюк доверчиво закрыл глаза, позволяя страсти забрать себя без остатка.       Было что-то честное в том, чтобы открыться вот так, позволить себе быть уязвимым, — и пусть Дилюк говорил себе, что Кэйа потерял его доверие, всё равно верил ему больше, чем смог бы кому угодно ещё.       Кэйа был рядом — с ним и в нём, — держал его в крепких объятиях, словно величайшую драгоценность, и в его неразборчивом шёпоте, изрезанном вскриками и стонами, Дилюк слышал, может, даже больше, чем Кэйа готов был сказать.       И ни о чём, совершенно ни о чём не жалел.              — То есть тебя не волнуют мои шрамы?       — Почему они должны меня волновать? — лениво поинтересовался Кэйа. Его пальцы скользили по свежим и старым, побелевшим уже следам ран, оставляя за собой лёгкий морозный узор, и это унимало эхо прежней боли. — Меня волновали бы те, кто их оставил, но, раз они столкнулись с тобой, мне их уже не достать.       Дилюк не смог удержать польщённую улыбку. Кэйа снова бил без промаха — даже когда они лежали обнажённые на смятой постели. Может, следовало бы говорить о чём-то другом, но Дилюк не знал, о чём. Не о виноделии же.       — Я знаю тайный выход, — прервал Кэйа его размышления. — Никто не узнает, что ты здесь был. Кроме меня, само собой, но я буду держать рот на замке.       Разочарованный грядущим расставанием, Дилюк упустил шанс ответить колкостью. Всё оказалось проще в таверне, созданной для тайных свиданий; за её пределами… кто знает, чем обернётся эта ночь.       — Ты ведь не думаешь, что я тебя отпущу? — Кэйа приподнялся на локте и повернул Дилюка к себе, хмурясь, заглянул в глаза. — Думаешь.       — О чём ещё я должен думать? — буркнул Дилюк.       — О том, как я приведу тебя к себе, — промурлыкал Кэйа, — уложу в свою огромную постель и подарю тебе все ласки, которых ты заслуживаешь, чтобы к рассвету ты сорвал голос от стонов. О том, как ты уснёшь у меня на плече, а я буду целовать твои пальцы и шептать, как сильно ты мне нужен. О том, как Архонты благословят наш союз. И о песнях, которые барды будут петь в твоей таверне, конечно.       — Пусть барды сами думают о своих песнях, — фыркнул Дилюк, но улыбку снова не удержал — и Кэйа обласкал её губами.       — Делай так почаще, — попросил он, и на этот раз Дилюк не захотел спорить.

***

      — День величайшей радости и величайшего разочарования, — усмехаясь, проговорила Джинн. — Два самых завидных жениха Мондштадта вместе — где справедливость?       — Жизнь вообще несправедлива. — Кэйа одёрнул полы белого сюртука, расшитого золотом и сапфирами. — Я, например, хотел, чтобы в белом костюме был он!       — Потерпишь. — Джинн подтолкнула его вперёд. — Ты же не думал, что будет легко?       На их свадьбе Дилюк, как всегда, был в чёрном и, вопреки уговорам Кэйи, традиционно застёгнутом на все пуговицы костюме. Но кое-что изменилось: даже будь этот день пасмурным, его улыбка могла бы согреть весь Мондштадт — и она сияла для Кэйи.       — О красоте и доблести моего мужа сложат песни все барды Тейвата, — промурлыкал Кэйа. — Я прослежу лично.       — Жените уже нас, — буркнул Дилюк, утомлённо опуская ресницы. — Не хочу остаться вдовцом до собственной свадьбы.       Как предписывала церемония, они перед всем городом сплели свои стихии — вихрь огня и льда, окруживший их, был хорош, и восхитительно звучали тихие слова брачной клятвы, но ещё лучше было то, что Дилюк улыбался в поцелуй. И про себя Кэйа поклялся, что никогда не позволит этой улыбке погаснуть снова.       

06-07.01.2021