не о любви

Мятые белые простыни, рвущиеся из грудной клетки протяжные стоны, грубые руки, в шрамах заводящие хрупкие запястья над головой, ничего нового, все как всегда. Опять эти чертовы грубые пальцы очерчивают грудь, сминая её своей крепкой хваткой. Очередной стон, сорвавшийся с потрескавшихся губ. Бесконечные следы от укусов на нежной, изящной шее. Подушечки пальцев, что доводят лишь своим прикосновением до оргазма и рваные вздохи. Худые руки в тату ощупывают бедра и скидывают ненужное кружево, на белый ковёр в каплях вина. И опять эти длинные фаланги пальцев доводят до пика, снова и снова, раз за разом. Наутро она накинет на свои худые плечи белоснежную помятую рубашку, найдет брюки и уйдет, по-английски.       Вика не станет вставать и искать потерянную в порыве страсти футболку, накинув лишь на плечи пододеяльник, на котором всё ещё остался её запах вперемешку с остатками прошедшей бурной ночи. Она, забрав пачку любимых сигарет и пепельницу на балкон, пойдет приводить свои мысли в порядок, пытаясь разложить их аккуратно по полочкам. Сигарета будет медленно тлеть между тонких пальцев, а вихрь в голове не утихать. Слишком сложно, сложно её попросить остаться хоть на секунду подольше, сложно сказать, что хочется не просто секса, а хотя бы позавтракать вместе, сложно смотреть в глаза человека, когда ты для него ничего не значишь, сложно. Докуривая уже по счёту третью сигарету, она все-таки решает сходить за одеждой.       Все в этой квартире напоминает о ней. Вмятина на двери в ванной, оставленная в порыве еë гнева, пятна от её любимого вина на белоснежном ковре, оставленная в спешке еë пачка стиков.       Все напоминает о ней. Алëхина аккуратно подходит к тумбочке, берёт картонную пачку, проводит по ней пальцами, губы содрогаются в усмешке. Усмешки боли и отчаяния. Секунда, пачка летит в стену, врезаясь в препятствие глухим стуком, падет на холодный паркет, рассыпая содержимое. Вика зарывается в волосы руками и медленно опираясь об стену опускает свой корпус на пол. Губы содрогаются в немом крике, по щекам текут неровные дорожки горьких слёз, но она не признается ей, как та важна для неё.       Как любит её улыбку, как любит её нежный голос со смешным акцентом, как любит запах её волос. Как дорожит каждой пусть и такой, но их встречей, как ждёт каждый раз её в этой квартире одна, как хочет, что бы Юля хотя бы спросила, как Алёхина себя чувствует, как у ней дела, нет, она не скажет, ей ни за что. Она прекрасно знает, наступит следующая пятница, опять будет на часах восемь, опять раздаться гулкий звонок в дверь. Опять она будет плавиться от её грубых рук. От её напористых губ. От её отпечатка зуб на своей шеи. От её пальцев в ней. Юля не напишет, что приедет, не позвонит, она просто, как по расписанию нажмёт на эту чертову кнопку дверного звонка и без лишних слов возьмет Алёхину. На столе, на полу, на балконе, на мятой белой простыне, не важно где. Слова тут не к месту, есть только животная страсть, пышущая ненавистью Чигринец и влюблённая дурочка Алёхина.       Юля, как всегда найдя свои вещи, скинутые в порыве страсти, уйдёт, ровно, так же как и пришла, не проронив ни слова. Вызовет такси, и отправится назад в свою холодную съёмную квартиру, где будет её ждать только Банзур. Она потреплет собаку по растрепанной шести и, приляжет на кровать долго размышляя о своей жизни и в какую пизду она катиться. На очередном эфире будет притворяться радостной, и отрицать любые связи с Викой. Покрывать её кучей негатива, а потом опять возьмет её на этом чертовом кухонном столе. Точно так же, как и Алёхина она, никогда не скажет о своих настоящих чувствах и переживаниях, оставляя между ними лишь секс. Грязный, пьянящий, дурманящий секс без обязательств.       Опять она встанет у этой двери и нажмёт этот проклятый звонок, надеясь, что когда-нибудь это дерьмо в её жизни закончиться.