Кристалл силы: дьявольская любовь

Как умирают герои? Оставляя чувство несправедливости в сердце. Столь огромное и необъятное, что нельзя было высказать словами. Нельзя прокричать. Нельзя выплакать. Нельзя расстаться с ним до конца. Нельзя убежать от него. Вечно гнетущее, вечно стоящее позади тебя чёрное чувство несправедливости. Они уходят, оставляя за собой светлый шлейф чистоты и невинности. Улыбаясь тебе на прощание так тепло и нежно, будто совсем не сожалеют. Будто всё случилось так, как должно было случиться. И лишь ты понимаешь, что судьба была слишком жестока. Что ты поступил слишком глупо. И каждая клеточка тела и души желает всё изменить… Как умирают герои? Заставляя губы содрогаться от осознания горького сожаления. Вынуждая твоё тело трястись от понимания безысходности. Подводя к твоему горлу ком, сотканный из самых тяжелых чувств. Ты плачешь, не можешь не плакать. Слезы из глаз выступают чаще, чем совершается очередной вдох. А тело почему-то не двигается. Будто внутри теплится надежда, что это лишь глупая иллюзия, что сейчас она развеется. Главное, не шевелиться, чтобы не помешать ей просто исчезнуть. Вот сейчас. Да. Всё должно закончиться. Жизнь рассмеется тебе в лицо, ведь это просто злая шутка. И ты стерпишь этот смех, лишь бы всё поскорее прошло. Как умирают герои? Отпуская тебя навсегда. Уходя из твоей жизни насовсем. Но если это так, и если смерть и правда обрывает вашу связь, отчего же так болит душа? Почему сдавливает легкие, мешая дышать? Почему сердце отказывается биться? Хочется кричать, но горло перекрыло. Губы высохли. Силы будто покинули. И ты не шевелишься. Как скованный, ведь эта боль крепче любых цепей. Потому что если ты хоть немного шевельнешься, та дыра, которую оставили у тебя в душе, убьёт тебя следом. Лишь слезы текут по щекам, увлажняя своей горечью сухие дрожащие губы. Ничего и никто больше не имеет значения в тот самый миг, когда умирают герои. Мари была для Евы именно такой. Её героем. Её светлым, самым ярким солнцем. Такая бойкая, такая стойкая. Полная противоположность тихой скромной девочки, которая при любых конфликтах пряталась или улыбалась своим обидчикам, а потом горько плакала наедине с собой. И вот в жизни Евы так давно появилась эта громкая, ничего не страшащаяся девчонка. Та, что всегда заступалась за неё. Та, что оберегала своим нескончаемым светом. Так почему же в момент, когда ей понадобилась помощь, Ева не смогла, не успела, не уследила? Самый яркий луч света в жизни приемной девочки, не принимаемой ни семьей, ни сверстниками. Как она могла дать ему угаснуть? Почему её солнце лежало сейчас на земле столь бледное, холодное, больше не греющее своей улыбкой? Как Ева посмела опоздать? Нет. Её Мари не могла умереть. В ней было слишком много жизни, чтобы вот так варварски просто забрать всю эту энергию. Она хотела так много увидеть, так много попробовать. Она так хотела жить. И в отличие от Евы, в отличие вообще от всех она умела, искренне умела жить. Наслаждаться каждым моментом. Не сожалеть о проблемах, а моментально вставать и решать их. Она должна была проложить себе такой интересный и захватывающий жизненный путь. Она должна была продолжать столь звонко смеяться, чтобы этот её заразительный смех услышал весь мир. Настоящий герой, на которого Ева всегда хотела ровняться. Чьей уверенности и жизнелюбию так искренне завидовала. На решительность которого, казалось, была просто неспособна. Так почему же? Почему её солнце потухло? Она молчала. Она не двигалась. Она почти не дышала и лишь тихо рыдала, смотря застывшими от ужаса глазами на недвижимую Мари. Резкий хлопок дверью. Ветер ударил по её мокрым от слез щекам, будто давая пощечину глупой рыдающей девочке, которой нужно было прийти в себя. Но зачем? Ведь было уже поздно. Уже было так ужасно поздно. Ева вздрогнула всем телом после оглушающего хлопка, а затем вся скрючилась, обхватила себя руками за плечи, впиваясь в свою кожу ободранными ногтями, и глухо зарыдала. Сначала тихо, прерывисто, почти умирающе. А затем всё громче и громче. Пока и вовсе голос её не сорвался на оглушительный крик, и она не разрыдалась навзрыд. В такт её плачу эхом ответил густой лес. Где-то позади птицы встрепенулись и с громким шелестом крыльев полетели прочь. Кроны деревьев пришли в движение от очередного хищного потока ветра, что разносил рыдания наследницы всё дальше. Природа вокруг стала совсем серой. Небо, которое было почти не видно, тихо заплакало в такт Еве. Солнца давно не было. Не было и не будет. Ведь сегодня оно потухло. Райнхард, пытающийся найти хоть какое-то слабое место в защите дома, вдруг сам неестественно вздрогнул. Он обернулся к Еве, и лицо его окрасила глубокая скорбь. Руки дьявола опустились. Он взглянул на дом сифта еще раз, осознавая, что это сейчас не главное. С глубоким сожалением посмотрев на бездыханное тело Мари, он сразу понял, что девушке уже нельзя помочь. Поэтому он медленно зашагал к Еве, будто боясь спугнуть её своим приближением. Но она даже не поднимала головы. Лишь громко, истерично рыдала, пока плечи её вздрагивали в такт очередному крику горечи. Райнхард опустился на колени, вставая на грязную землю, что начинала размокать от дождя. Он аккуратно, с нежной теплотой положил свои ладони на плечи дрожащей наследницы. Сделал какие-то неловкие движения вверх и вниз, будто пытаясь растереть её кожу, чтобы согреть и взбодрить. А после нервно выдохнул, плюнул на всё и просто с силой прижал её к своей груди. Пальцы его утонули в её волосах, и губы коснулись головы. — Прости меня. – с горечью прошептал он. – Прости за то, что мы опоздали. Она уткнулась лицом в его грудь, даже не пробуя сопротивляться объятиям. Рыдания стали приглушеннее, но дьявол буквально своим телом ощущал, как содрогается Ева от каждого очередного крика боли, что рвался из её груди. Она не обнимала мужчину в ответ, не пыталась зацепиться за него или спрятаться. Девушка оставалась всё в той же позе, вжимая свои ногти в кожу плеч до физической боли, которую она просто не чувствовала, настолько огромна была дыра в её душе. Вдруг наследница неестественно дернулась. Дернулась и затихла. Ровно в тот момент, как Райнхард прошептал ей свои последние слова. Она отпрянула от него, будто испуганный, непонимающий ребенок. Глаза её были широко раскрыты, из них продолжали течь слезы. Но одна из ладоней теперь обхватила кристалл и с силой сжимала его. Растерянный взгляд серо-зеленых глаз начал метаться, пока второй рукой Ева попросту не попыталась отпихнуть дьявола в сторону. Он мешал ей. Мешал видеть Мари. У девушки не вышло сдвинуть мужчину, но она сама от этого усилия поднялась на ноги. Те были ватными, такими неустойчивыми, но, содрогаясь, она всё же поднялась. Поднялась и уставила полный какой-то неосознанной надежды взгляд на тело подруги, на которое падали капли дождя. — Ничего не кончено. – голос Евы звучал хрипло, срывался с её губ будто бы с трудом, но она никогда не была столь уверена, как сейчас. – Пока я с ней… – невольный всхлип вырвался из горла. Тогда Мерриман выпрямилась, вся расправилась, разводя плечи и скидывая с себя ту тяжелую горечь, давившую на них. Она готова была сейчас выдержать любой удар. Хоть десятки или сотни ударов. Никакая другая боль уже не сломает её. Она не остановится. — Пока я с ней, ничего не кончено! – с природной яростью выкрикнула она и сжала кристалл сильнее, срывая его со своей шеи. От её руки разверзся мощный поток голубой магии. Такой чистой, почти прозрачной, но невероятно сильной. Райнхард успел лишь подняться на ноги, с удивлением наблюдая за происходящим. Он сам даже не понимал, что происходит, и что задумала наследница. Не понимал ровно до того момента, пока вырытая, полустёртая руна перед ним не ответила свечением в такт этой магии. Тогда он моментально ринулся вперед, но не успел сделать и шага, как наткнулся на восстановленный барьер. Невидимая стена почти откинула дьявола от себя ответной энергией, когда тот только прикоснулся к ней. Замерев от шока и потеряв дар речи, Шац лишь растерянно вскрикнул: — Ева, как ты… – он не смог найти слов, мысли вились в голове одна за другой. – Что ты делаешь?! Ева! Она не ответила. Была всего в метре от него, казалось, просто протяни руку и дотронься. Но нет. Лишь обернулась и с невероятным сожалением посмотрела на него заплаканными, мокрыми глазами. Прижимая к груди кристалл, Ева совсем тихо прошептала: — Прости меня, но по-другому я не могу. А ты захочешь помешать мне. — Что? О чем ты говоришь?! Райнхард до последнего не понимал, что собирается сделать наследница, и зачем ей нужно было оставлять его за барьером. Не хотел понимать. Лишь когда она кинулась к телу Мари и упала перед ним на колени, кладя ладонь ей в область сердца и прижимая кристалл к своей груди, дьяволу пришлось почувствовать вкус этого горького осознания. По коже его прошлась дрожь. Он ощутил то, чего давно уже не испытывал – всеобъемлющий, первородный страх. — Не смей! – зарычал он так громко, как только мог. – Вернуть жизнь кому-то, можно лишь отняв её у другого. У тебя нет такого существа рядом, а энергии кристалла просто не хватит! Ева подняла на него взгляд вновь, и на лице её застыла самая печальнейшая из улыбок. — Есть… – мучительно разомкнулись её губы в тихом шепоте, – рядом с Мари есть такой человек. Рука её прижала к собственной груди Слезу Авеля ещё сильнее, и та начала светиться магией, создавая канал энергии от сердца Евы к её потухшему солнцу, что снова должно было засиять любой ценой… Дождь бил по внешней стене барьера. Его сила нарастала. Погода вокруг будто менялась с чувствами наследницы. Сначала печально роняя слезы, сейчас она казалась такой громкой, такой резкой, такой решительной. Крупные капли с силой падали на землю, ветер завывал, природа вокруг вторила ему шелестом волнения. За пару мгновений начался такой ливень, что барьер стал отчетливо виден из-за дождя, постоянно омывающего его. Райнхард стоял за этой магической стеной. Такой тонкой, прозрачной. Казалось, сделай несколько шагов вперед и вразуми эту глупую смертную. Но даже от малейшего соприкосновения с барьером он ощущал, как тело пронзает волна враждебной силы в ответ. Он не понимал, как Ева смогла сделать нечто подобное. Ей не давались даже самые основные заклинания по защите своих мыслей, и вдруг эмоциональный всплеск породил такое. Почему сейчас? О, бездна, почему именно сейчас? Он должен остановить её. Должен не дать этой глупой девчонке отдать свою жизнь, как бы она этого не хотела. Чувства невероятного страха и боли сковали дьявола. Они ворвались в его закрытую, почерневшую душу, заставляя испытывать несравнимую ни с чем агонию от своего бессилия. Рука машинально схватилась за грудь, сжимая рубашку. Последний раз нечто подобное он испытывал лишь в момент, когда умерла его мать. И именно тогда приказал себе сделать всё возможное, чтобы больше никогда не впустить в своё сердце подобную боль. Пусть оно покроется коркой камня, пусть сожмется до высохшей прогнившей плоти или вообще исчезнет. Но будущий правитель ада не должен чувствовать нечто столь убивающее. Хотелось разодрать себе когтями кожу, выломать кости, чтобы вырвать из-под ребер это ноющее сердце. Но он не был уверен, что даже так сможет выбросить из своей грязной души чувства к этой смертной девчонке. — Я достану тебе самого грязного мерзавца этого мира. Мы используем чью угодно жизненную силу, только остановись! – зарычал Шац. Он знал, что это лишь слова. Знал и сам же рассказывал Еве, что в такой ситуации, если ритуал по воскрешению будет завершен, душа Мари просто исчезнет без права как-либо вернуться. Когда ты пытаешься забрать из лап смерти утерянное, то должен отдать что-то взамен. И в будущем нельзя будет сторговаться обратно. Но дьявол готов был хоть сейчас сорваться и привести кого угодно, лишь бы Ева остановилась. Наследница просто не ответила ему. И с её молчанием дьявол прочувствовал свою боль еще сильнее, еще отчетливее. Он ничего не мог? Совсем? Она вот так просто решит умереть у него на глазах? Ему было плевать на её цель. Плевать, что она хотела подарить этим жизнь кому-то еще. Он готов был выжечь весь этот смертный мир, лишь бы она не делала этого. Просто по велению дьявольской природы бессилие и боль тотчас сменились гневом и яростью. Нет. Он не смирится. Он не может вот так просто согласиться с тем, что это её жизнь и её выбор. Райнхард готов был пойти на любые меры, лишь бы не дать Еве убить себя. Он готов был испепелить тело Мари до мельчайших пылинок, чтобы его невозможно было восстановить. Он готов был запереть Еву в самых глубинах ада, если это потребуется. Но она будет с ним. Живая, бездна её сожри! Дьявол с оглушающим стуком ударил по барьеру, терпя ответную силовую волну, прошедшую по телу с такой мощью, что кости руки, кажется, потрескались. В ту же секунду пламя охватило барьер, и никакому дождю было его не потушить. Разрушающий, страшный огонь разошелся дальше. Он будто оголодавший монстр обхватил пространство вокруг в считанные секунды. Стоящие рядом деревья вспыхнули как по щелчку пальца. Пламя не смогло подступиться лишь к дому, в котором скрылся Дэниэль. Не смогло оно пробиться и к Еве. Удар. Ещё один. Всё больше и больше огня. Всё больше и больше ответной боли, сломанных костей, которые не успевали регенерировать и ломались снова. В том месте, куда бил Райнхард, пламя разгоралось еще сильнее, ведь оно подпитывалось дьявольской кровью. — Ева! – с первородным гневом выкрикнул он, так искренне боясь за эту глупую девчонку, кажется, так нежно любя её, но так яростно ненавидя сейчас. – Если ты воскресишь её такой ценой… Голос его дрогнул от осознания того, что он собирается сказать. Но эта мерзкая, ядовитая безысходность на языке, эта раздирающая боль в груди, и эта жгучая, наконец, осознанная любовь к ней вопреки всего, заставили его с рыком выкрикнуть: — Я убью её снова! Слышишь, Ева?! Он готов был зарыдать. Эта смертная добрая идиотка превратила его, одного из сильнейших и могущественных существ трех миров в ребенка. Того, который пытается закатить жгучую истерику, готов переломать всё на своём пути, который кричит, надрывая глотку, лишь бы его просьбу услышали. Лишь бы требование выполнили. И ему абсолютно плевать, что она не может этого сделать. Что она будет винить себя в произошедшем и, возможно, просто не сможет с этим жить. Плевать! Он так эгоистично, так невероятно сильно хотел, чтобы она бросила всё, забыла всех и была только с ним. Он сказал это. Всё-таки сказал. А после ударил снова по барьеру с ещё большей силой, уже просто не чувствуя боли. И ему вдруг стало страшно. Она молчала, а он ощущал себя так гадко, но ничего, совсем ничего не мог сделать. Та самая ядовитая безысходность спустилась в самую душу, окончательно заставляя её ожить, задрожать, выплюнуть из себя всю тьму и заполниться одной лишь всеобъемлющей болью. Только ей. Ни для чего другого здесь не было места. Его рука, разбитая в кровь, с бессилием соскользнула с барьера вниз. Рык превратился в мучительный, болезненный стон. Он поднял на неё глаза, полные неотвратимой боли. Эта боль будто сломала его изнутри. Эта безысходность заставила всю силу уйти, ведь сейчас она так бесполезна. А Ева молчала. Даже не смотрела. Если она столь светла и добра, как он о ней думает, так почему… почему заставляет сейчас так сильно, так бесконечно сильно страдать именно его? Она, конечно, слышала всё. Хотела бы не слышать, но не могла. Её ладошка с дрожью прижималась к груди Мари. Нити энергии, связавшие их, также подрагивали в такт ей. С каждым ударом Райнхарда, который охватывал всё пространство вокруг таким громким шумом, Ева болезненно вскрикивала, рыдая. Не от страха, а от этой его боли, что отдавалась в ней как своя собственная. Она понимала. Она почти чувствовала, как же ему плохо. Из всех вокруг именно его она заставляет, в конце концов, страдать больше всех. Как бы Ева хотела, чтобы можно было сделать иначе. Но она просто не видела другого выхода. Она не сможет, нет, не сможет жить, зная, что Мари умерла по её вине. Потому что она не успела. Не успела стать сильнее, чтобы защитить её. Не успела стать жестче, чтобы убить того, кто этого заслуживал, а не впускать его в свою жизнь. Не успела прийти в это богом забытое место, чтобы просто спасти её, пока не стало слишком поздно. Очередной удар. Она видела, как разгорается пламя. Старалась не смотреть на Райнхарда, и все же будто чувствовала, как его кровь стекает по барьеру. Будто она окропляет её собственные ладони, а не эту защитную стену. Почему же так вышло? Почему именно так? Слова дьявола ударили, как нож в сердце. Она вздрогнула, выпрямилась, но не убрала руки с груди Мари. Даже не задумалась об этом. Её дрожь и неожиданный страх были лишь секундным наваждением. Уже в следующее мгновение она снова чуть сгорбилась, нависая над подругой. Грустная улыбка коснулась её губ. Безысходность и сожаление сковали душу. Но одно она знала наверняка. — Нет. – негромко произнесла Ева, лишь сейчас поднимая на сломанного Райнхарда свои заплаканные, полные боли глаза. Она улыбалась ему. Улыбалась мужчине, который так по-дьявольски украл её сердце. Тому, кому так и не смогла сказать вслух, что же она чувствует на самом деле. И, видимо, уже не скажет. Но это и к лучшему. Да. Она всё же смогла улыбнуться. Но в этой улыбке растворилась вся печальная безысходность этого мира. — Ты никогда не сделаешь чего-то подобного. – она говорила это тихо, но замерший дьявол ловил каждое слово. Такой родной и приятный голос. Любимый голос. Но он колол ему в самое сердце. В этот бесполезный кусок плоти, вдруг вспомнивший, что он еще способен любить. — Ты только думаешь, что ты самый ужасный дьявол… но ты совсем не такой. Она невольно нервно всхлипнула, и тут же отвела взгляд обратно к Мари. Тело её всё напряглось, ладонь сжала кристалл сильнее, и по образовавшимся нитям энергия побежала ещё быстрее, ещё ярче. Будто Ева боялась, что она может передумать, видя скованное болью лицо Райнхарда. Будто боялась, что её душа не выдержит и даст слабину. Но ей нельзя сомневаться. Выбор, который она делает, верный. Только так она сможет снова дать своему солнцу возможность сиять без шанса опять опоздать. Опоздать уже навсегда. Она пойдет до конца. Это так больно, так мучительно больно для них обоих… Но это правильно. Он поймет её. Когда-нибудь обязательно поймет и простит. Ведь она искреннее верила, что он не тот эгоистичный и черствый подлец, каким хочет себя считать. И когда его всё ещё живая душа переболит, когда он смирится с тем, что его каменное сердце всё-таки способно на чувства… он всё поймет. Омываемый дождем, насквозь промокший и разбитый на тысячи осколков, Райнхард едва устоял на ногах от осознания, что даже подобный его грязный и мерзкий выкрик не сработал. Не осталось ничего. Он просто не знал, как остановить её. — Не надо. – сжимая до боли челюсть, мучительно простонал он тише. – Пожалуйста, одумайся. Но энергия продолжала перетекать от Евы к телу Мари. Он буквально видел, как её итак тоненькие ручки начинают становиться ещё тоньше, как грудная клетка вздымается как-то дергано, не из-за рыданий, а потому что дышать становится тяжелее. Видел, как она едва покачнулась, теряя равновесие, но снова уверенно выпрямилась. Она увядала. Она умирала. Прямо у него на глазах. И он, наследник одного из великих, не мог со всей имеющейся у него силой и властью просто спасти эту глупую, слишком добрую, но отчего-то так полюбившуюся ему смертную девчонку. Она со своим светом ворвалась к нему в душу. Нет, он сам слепо впустил её туда. Связался с женщиной, которая поражала своей чистотой, когда всё вокруг казалось таким грязным. И он сам был частью этого грязного, несправедливого мира. Возможно, одной из самых тёмных его частей. Но эта глупая смертная, ворвавшись к нему в душу, освятила этот мертвый, забытый сгусток тьмы. Отогрела настолько, что он и не заметил, как привык к этому теплу и свету. И теперь она угасает. Забрав себе его замершее сердце, отогрев его и заставив его снова чувствовать, она опять обрекает дьявола на одну лишь боль и гнев. Внутри всё собралось в один огромный ком. Ком из таких непривычных ему чистых чувств к ней, на которые, как казалось дьяволу, он был просто неспособен. Ком из настоящей адской ярости, которой хватило бы, чтобы сжечь весь этот смертный мир. Ком из боли, которая ломала его изнутри. И вдруг этот сгусток самых сильных, самых мучительных чувств взорвался, заставляя Райнхарда выкрикнуть то, в чем сам он себе никогда бы не признался: — Да я же люблю тебя, глупая ты девчонка! Он с рыком выдохнул. Отвел с презрением взгляд куда-то в сторону. И всё же… если бы не сказал это сейчас, не сказал бы уже никогда. Ева вздрогнула. Нет. Ей только показалось, что она сделала это. Тело постепенно переставало слушаться. Будто она погружается в глубокий сон. Веки становятся тяжелее, образ Мари под её ладонью видится всё менее отчетливо. Однако по телу растекается тепло. Жизнь уходит. Губы синеют. А сознание отчетливо пытается выстроить иллюзию этой мнимой теплоты, чтобы было не так уж страшно. Просто вечный, согревающий сон. Ещё бы пара мгновений, и наследница окончательно поддалась бы ему. И вдруг слова дьявола ворвались в её мутнеющий разум и заставили снова встрепенуться, ожить, вдохнуть глубже. Девушка подняла на дьявола усталый, но нежный взгляд. Она продолжала плакать, но сил на рыдания уже не было, и слезы просто медленно стекали по щекам. Ева вновь улыбнулась, на этот раз откинув свою боль. Сделала это искренне и со всей возможной теплотой. Ведь она даже и подумать не могла, что Райнхард скажет ей нечто такое вслух раньше, чем она сама на это решится. На душе вдруг стало так спокойно. Даже страх перед смертью не смог заслонить собой это рождающееся светлое чувство, это едва осознаваемое и доступное лишь на пару минут… счастье? Дьявол, сгораемый изнутри, всё же поднял взгляд. Но от этой улыбки на лице Евы ему стало лишь сложнее дышать. Он невольно ударил по барьеру, понимая, что тот больше не отдаётся враждебной волной в ответ. Наследница слабела, а вместе с ней уходила сила заклинания. Понимая это, Райнхард снова и снова начала пытаться разрушить его. Это было так глупо. Ведь как только барьер ослабнет достаточно сильно, уже всё равно будет поздно. Но Шац просто не мог стоять и не делать ничего. Пламя волной за волной пробегало по невидимой защите. И сквозь каждый новый поток, будто через смену кадров, он видел, как Ева склоняется всё ниже и ниже. Как тело её просто опускается к Мари, щеки которой вновь обрели румянец. Как наследница слабеет, почти тает на глазах. Но до самого конца, эта глупая девчонка улыбалась ему. Улыбалась так, будто после его слов уже совсем ничего не боялась. В одно из мгновений всё замерло. По барьеру прошла трещина. Магия возле Евы начала угасать. Её глаза медленно закрывались, а губы вдруг содрогнулись. Голоса не было слышно. Она слишком ослабла, чтобы говорить. Райнхард замер, пытаясь лишь по движениям губ понять, что она пытается сказать. Но это было не нужно. Он знал, какие три слова стали для неё последними. Удар. Раскат грома объял пространство вокруг. Хлопок. Барьер рассыпался в одно мгновение, будто лопнувшее стекло. Шелест. Ливень моментально накрыл всё пространство под ним. Биение сердца. Грудная клетка Мари резко поднялась со звучным вдохом. Крик боли. Райнхард, запинаясь, кинулся к телу Евы, на бледном лице которой так и застыла улыбка…