Трикстер

      2 октября, 2000 год       Ветер бесновался так, словно пытался соскоблить и без того облупившуюся краску с железной двери у входа в Азкабан или вовсе сорвать ее с петель и скормить кровожадному морю, чьи волны ежесекундно разбивались об утес с оглушительным всплеском и брызгами, ледяными каплями, оседавшими у Гермионы на щеках.       Она поежилась в тонкой блузке, обняв себя за плечи. Остальные студенты — группка из десяти человек — косились на нее, как на частого гостя Мунго, кутаясь поплотнее в свои шерстяные свитера и теплые куртки.       Она слышала, как Парвати и Падма шушукаются за спиной, мол, куда подевалось ее раздражающее благоразумие.       Умерло гораздо раньше, чем вы можете себе представить, чертовы сплетницы.       Я закопала его на поле для квиддича. Ещё десять лет назад.       Глупая. Глупая. Глупая.       Она такая глупая.       Ведь знала же, что Азкабан буквально вырос из морской толщи, что холод здесь будет пробирать до костей. Знала и все равно выбрала блузку из тончайшего шелка.       Самую красивую из всех, что нашлись в ее крохотном шкафу.       Потому что от тюремных стен веяло не только гнилью и сыростью — шансами.       Что надзиратель решит завести их на третий уровень. Что экскурсия продлится достаточно долго и она сможет как следует рассмотреть лица заключенных сквозь проржавевшие насквозь решетки. Что она найдет в полумраке его лицо.       Что он удостоит ее взглядом. Хотя бы один чертов раз.

***

      Звуки шагов вразнобой отскакивали от обветшалых гранитных стен, но ее сердце все равно было на пару ударов впереди. Оно колотилось так быстро и сильно, что в груди зарождалась боль.       Гермиона едва заставляла себя дышать.       Третий уровень.       Третий — Годрикспасименя — уровень.       Как только они поднялись по хлипкой лестнице без перил к железной двери с нарисованной на ней белой полустершейся тройкой, надзиратель — тучный мужчина с ничего не выражающим лицом — повернулся к ним и монотонно, безжизненно произнес:       — Мы подошли к так называемой «золотой середине» Азкабана. Здесь содержатся не те, кх-кх-кхэ, — он гулко закашлялся: очевидно, в такой сырости это было нечто хроническое. Достав из кармана форменного пиджака носовой платок, он вытер рот и продолжил: — Так вот, здесь содержатся не те «порядочные», кх-кхэ, люди, которые во время своей работы в Министерстве были просто нечисты на руку — на третий уровень отправляют тех, кто действительно может представлять опасность для общества. Но, — он сделал внушительную паузу, и все перешептывания, раздававшиеся прежде внизу лестницы, где и столпились студенты, затихли, — ключевое слово здесь именно «может». Думаю, вы чувствуете разницу.       И Гермиона, сдавшаяся во власть своего нетерпения и выстукивавшая шпильками по полу — Годрик, да она едва стояла на ногах — нервный ритм, прекрасно чувствовала эту разницу. Чувствовала и сгорала заживо от злости.       Он не заслуживал этого — находиться здесь. И заслуживал одновременно.       «Он ведь чертов трикстер», — горько усмехнулась она про себя. — «Он и есть эта золотая середина. Не хороший и не плохой. Не святой, но и не отпетый преступник. Он… Просто он. И любит нарушать правила».       А я люблю его.       Это признание вспыхивало в мыслях, будто слепяще яркий свет лампы на допросе, так позорно часто, что просто обязано было стать обыденным. Вроде просьбы передать сахар.       Но нет. Оно все еще пускало по позвоночнику мелкую дрожь.       Возможно, проблема заключалась в том, что она никогда не произносила этого вслух. Даже шепотом. Даже в полном одиночестве.       Натужный скрип ключа в замке и лязг открывающейся двери сыграли на ее нервах тяжелый рок.       Прерывисто выдохнув, она сделала шаг вперед вслед за надзирателем, умоляя Годрика, чтобы ноги удержали ее, когда в темноте одной из камер покажутся горящие серые глаза.

***

      В самом коридоре не было ни единого намека на освещение, и в тусклом свете фонаря надзирателя он казался бесконечным. У Гермионы начинали болеть глаза оттого, как сильно она щурилась, пытаясь разглядеть сквозь решетки фигуры заключенных.       Она могла поклясться, что в одной из них узнала согнувшегося в три погибели на койке исхудавшего Гойла. И что слышала его приглушенный всхлип, когда надзиратель сказал, что у всех на третьем уровне срок заключения составляет около пяти-шести лет.       С того момента прошло минут десять, и все это время — непозволительно пропуская мимо ушей слова надзирателя — она не могла отделаться от мысли:       Что стало с ним, и раньше тощим, будто скелет, если даже Гойл здесь сбросил минимум двадцать фунтов?       Гермиона боялась и одновременно пугающе сильно жаждала это узнать.       Вскоре оказалось, что коридор вовсе не был бесконечным. Надзиратель остановился у двери, ведущей наружу, к другой лестнице, и со стуком приземлил фонарь на пол.       — Так, в целом, наша с вами экскурсия подошла к концу. Начиная с четвертого уровня, заключенных охраняют дементоры, поэтому любому человеку с мало-мальски развитым инстинктом самосохранения вход туда заказан. К среде каждый из вас должен подготовить для Отдела магического правопорядка подробный отчет об увиденном и услышанном, он будет одним из определяющих факторов для выставления вам итоговой оценки по курсу уголовно-исполнительного права. Сейчас же нам осталось обсудить всего несколько мо…       Дальше Гермиона не слушала. Она жадно вглядывалась в пустоты между прутьев решетки камеры справа от себя. Глаза, успевшие привыкнуть к темноте, быстро нащупали очертания койки и… никого на ней.       Эта камера оказалась пуста. Как и две до нее.       Гермиона почувствовала, как сердце сжалось до размеров атома и тут же раздулось в груди, будто огромный воздушный шар.       Не. Прекращая. Биться.       Бешено.       Ведь это значило, что он находится прямо за ее спиной. В последней оставшейся камере.       Будь Гермиона верующей, поклялась бы на Библии, что слышит его дыхание, полное надменности и презрения. Он и правда всегда умудрялся даже дышать так, словно все вокруг не стоили и ломаного сикля.       А она и того меньше.       «Ты, Уизли, должно быть, рехнулся. Эту грязнокровку с лошадиными зубами на бал никто и задаром не пригласит».       Вот как он про нее говорил.       Именно поэтому поворачиваться было до безумия страшно. Казалось, стоит Гермионе сделать это, и в нее прилетит Авада, произнесенная высоким голосом, неизменно тянущим гласные.       Прямиком в грудь.       Но уйти отсюда, так и не узнав, что с ним, казалось еще страшнее. Потому она, будто сомнамбула, медленно-медленно оглянулась через плечо. Прищурилась, однако… Схитрить ей не удалось — в такой темноте ничего было не разобрать, если не приблизиться к камере.       Едва слышно вздохнув, Гермиона развернулась, стараясь не думать о том, как сейчас выглядит в глазах надзирателя, в глазах своих одногруппников: пришла едва одетая, вела себя дергано, а теперь и вовсе вертится юлой.       Гермиона Грейнджер. Глупейшая ведьма своего возраста.       Секунда — и все мысли, жалившие сознание немым укором, испарились, потому что она наконец увидела его.       Впервые за два с лишним года.       Малфой растянулся на койке ногами к стене, забросив одну из них на колено другой. Сложив руки за головой, будто импровизированную подушку.       Господи… Какой он худой.       И бледный. Даже в этой полутьме. И… Господи, пятна грязи на острых, будто лезвие ножа, скулах казались намертво приставшими к коже.       Учитывая, что она знала от миссис Стрэттон, что заключенным третьего уровня положен ежедневный душ, слово «намертво» казалось ей довольно подходящим. Хоть и пугающим.       Наверное, это было ужасно глупо — хотеть приблизиться, сесть на каменный пол возле его койки и расчесать — хотя бы пальцами — его отросшие волосы.       Еще немного, и она вцепится в прутья решетки, чтобы хоть немного уменьшить расстояние, — Гермиона понимала это и, варясь в кипящей смеси стыда, ужаса и желания, застыла на месте, впившись ногтями в тыльную сторону ладоней. Сдерживая себя. Отрезвляя легкой болью.       Не помогало. Ни черта не приводило ее в чувство, потому что отчаянная, будто она провела последние два года в Сахаре без глотка воды, жажда подняла чешуйчатую змеиную голову и потребовала:       Заставь его смотреть на тебя! Заставь!       Гермиона чувствовала себя законченной мазохисткой каждый раз, когда дело доходило до Малфоя. Чувствовала, что ей — где-то в глубине души — доставляет извращенное удовольствие его пренебрежение. Кромсает ее на куски закаленным лезвием, но… нравится.       Потому что нелюбовь — это не равнодушие.       Потому что ему не все равно. В отвратительном смысле он обращает на нее внимание, когда поднимает взгляд и окатывает ее ледяной волной презрения.       Но отчего же он не поворачивается?       Еще немного, и она будет готова об этом просить.       Вдруг Малфой, будто прочитав ее мысли, зашевелился. Гермиона почувствовала, что ей все тяжелее дается вертикальное положение — чертовы туфли на чертовой шпильке! — а по телу от макушки до пят разливается кипяток. Обваривает и кожу, и внутренние органы.       Если он сейчас… Если он…       Она внезапно осознала, что совершенно не готова.       Нетнетнетнетнет!       Гермиона, кажется, совсем разучившись дышать, замерла на месте, парализованная липким страхом. Она не видела Малфоя два года. Даже немного больше — на сто девятнадцать дней. Не ловила украдкой каждое его небрежное движение, каждый изгиб брови, каждую кривую ухмылку. Не замечала, как он, сидя в Большом зале, добавляет, пока думает, что его никто не видит, столовую ложку меда в кофе, как загибает уголок страницы книги в библиотеке, чтобы не забыть, где он остановился.       Годрик, она ведь с трудом заставляла себя не разгладить эти уголки, когда книги вновь оказывалась на полке…       Все те мелочи, которые она упорно заталкивала вглубь сознания, вдруг сошли ей на плечи мощной лавиной, придавливая к земле.       А Малфой… Он всего лишь поменял положение ног: коленом той, что раньше была согнута на койке, уперся в стену, закинув ее на другую, с торчащей кверху такой же пугающе острой коленкой.       Он лежал так и в школе, на квиддичных трибунах, когда уставал после…       — Мисс Грейнджер? Отлично, тогда это на вас, раз больше никто не хочет.       Пустой голос надзирателя — вопреки монотонной интонации — заставил Гермиону вздрогнуть от неожиданности.       — А? Что? — спросила она, очнувшись.       И едва не застонала от разочарования: за миг до насильственного возвращения в реальность до нее донесся его презрительно-удивленный хмык.       Он понял.       ГодрикГодрикГодрик       Она непонимающе уставилась на полную руку надзирателя, тотчас протянувшую ей массивную связку ключей.       — Это… зачем?       — Вы единственная согласились остаться на дежурство, мисс Грейнджер, — он будто даже не заметил, как Гермиона растеряна, и вложил тяжелые ключи ей в инстинктивно протянутую руку, загнув ее пальцы похлопыванием ладони. — Необходимые инструкции я только что дал, так что приступайте. И не переживайте, ваше рвение найдет отражение в моем отчете.       Все еще пребывая в прострации, она резко обернулась назад и обнаружила, что все одногруппники, прежде кучковавшиеся где-то поблизости, отступили на несколько шагов во тьму, оставив ее в одиночестве перед лицом надзирателя.       Судя по всему, он только что спросил, кто желает подежурить ночью. А она — какая прилежная студентка — все прослушала.       Потому что… Малфой.       — Д-да. Конечно, — выдавила Гермиона, нервно кивнув, когда надзиратель поднял с пола фонарь и протянул ей еще и его.       Он толкнул от себя дверь наружу, жестом показывая остальным студентам следовать за ним.       Топот ног, пара минут — и дверь захлопнулась, оставив Гермиону одну в полутемном коридоре Азкабана.       Со связкой ключей. Фонарем.       Малфоем.       И целой ночью впереди.