(Не)друг

      Финисту по сердцу быть героем, Финисту по сердцу быть всеми любимым. В людских улыбках и восторженных криках он купается, как брат-сокол — в тёплых ветрах. И что ему Иван, очами глядящий куда угодно, да не в сторону Финиста? Что ему Иван, который славу его добрую ни во что не ставит? На него, бравого Финиста, десятки… Нет, сотни, тысячи девиц красных смотрят. Любая бы средь них за счастье разговор с Финистом Ясным соколом сочла, от одного его взгляда, улыбки, млела бы. А Иван всё нос воротит да в небеса задирает, завидует, небось. Хоть бы клюнул его брат-сокол, посмотрел бы Иван на землю. Не хочется? А ты смотри, Ванюша Муромец, смотри, каких чудовищ Финист изворачивается сражать да излавливает. Смотри, как девицы его встречают улыбками смущёнными да нежными, как братья-дружинники любят его за удаль богатырскую. Смотри, как люд простой заслушивается сказаниями да сказками о его приключениях да делах ратных. Любим всеми Финист… Почти всеми. Но чего стоит нелюбовь сына Ильи Муромца? Он ведь и не богатырь даже, так… Гость в Белогорье. Зато Белогорье Финиста чествует так, как не чествовало никого.       А Финисту всё мало.       Хочется, хочется славы и подвига, чтобы легенду о нём сложили, да такую, чтобы даже у Ванюшки Муромца сердце защемило, чтобы смотрел он с тоскою нежною на Финиста, с улыбкой светлой своей. Как… как красна девица. Финист смеётся, весело и заливисто. И правда красна девица он. О чём Финист и говорит Муромцу — да стыдно даже первого богатыря в Белогорье таким родством позорить! — на первом же дозоре. И чего только он с ними ходит? Ни силы, ни удали — один язык без костей. Гусляр, а не богатырь.       А всё же хочется… И Финист задумывается, чего же ему хочется-то на самом деле, и, допив залпом мёд, понимает: Василису-красавицу ему хочется. Очи у неё жгучие, в самое сердце глядят да душу богатырскую словно огнём колдовским выжигают. И Ванюшка Муромец за спиной её постоянно маячит. Вот пусть и посмотрит лишний раз на удаль Финиста Ясного сокола, на блеск его доспехов золочёных, на солнце сияющих, на славу его великую.       Ванюшка…       Нет, не Муромцем его звать стоит, а Дураком. Иван — Ванюша, Ванюшка — Дурак. Звучит и ладно, и складно. Как в сказке. Финист довольно улыбается себе в усы, поправляет щит да сжимает крепче булаву. Земля поскрипывает под сапогами алыми, солнце светит ярко, играет блестящими перьями на доспехах Финиста, как перьями брата-сокола в небе. Сейчас бы взмыть в него стрелой… В небо, к самому солнцу! Лететь над рекою, слышать, как журчат воды буйные, как скрипят леса дремучие, как гуляет по горам эхо от его клёкота. Но ухо Финиста, не соколиное, а человеческое, слышит лишь жалобы Муромца нескончаемые.       — Может, привал уже сделаем? — вздыхает где-то за спиной Иван. — Мы уже несколько часов идём без остановки. Давайте хоть это… дух переведём.       — Да, пора бы, — подхватывает Финист, широко улыбаясь. — Утомилась наша девица красная, надо б ножкам её отдохнуть.       — Что же ты заладил, девица да девица? — фыркает в ответ Иван. — Влюбился, что ли, раз девицу во мне всё видишь?       — Я?! Чтобы Финист Ясный сокол… Да какой богатырь… — Финист тяжело дышит, сжимая в руках булаву. Вот отходить бы ею богатыря этого недоделанного, да так, чтобы ни сидеть, ни стоять не мог, чтобы знал наперёд, как злословить.       А глаза у Ивана дерзкие, яркие да на солнце светлые-светлые, золотом отливают, смеются, как будто лучами ласкают.       И что-то в груди Финиста обрывается тяжёлым камнем. И катится, катится, катится, гремит… А сам Ясный сокол словно под этим камнем и стоит, сойти с места не может. Упадёт камень, и не будет больше богатыря такого славного, как Финист Ясный сокол. А будет… Да ничего и не будет. Из всех смертей избрал Финист — да и не он это, верно, а колдовство какое — самую жалкую, самую бесславную. Понял Финист, что не глаза Василисы жгут его сердце, что не её мягкий голос… А… Быть не может, ну! Не понял, не поверил, лишь рассмеялся.       — Глупости всё это, — фыркает себе под нос Финист. — Какой же богатырь… Да за такое зарубят…       — За что? — словно из ниоткуда появляется улыбающееся лицо Ивана. Значит, шутку готовит новую.       — За то, что говоришь больно много да за языком не поспеваешь, — отзывается Финист с досадой и идёт дальше.       А под ногами хрустит, вьюга свистит, зовёт за собой в небеса. Оторваться бы Финисту от земли-матушки, взмыть далеко-далеко, чтобы оставить позади и Белогорье, и Ванюшу.       Ванюша…       Никогда не мог Финист понять, почему все так любят Ивана, почему именно его из всех богатырей Василиса выбрала, а нынче… Нынче, кажется, понимает. За улыбку яркую да глаза светлые. За то, что есть он один такой, и другого никакого не сыщется не то что в Белогорье — во всём белом свете. Он как малахит среди груды камней. А сам Финист… И он тоже камень, большой и сильный, твёрдый: такой ни одна булава не разобьёт, ни один топор не разрубит. А мелочь такая как из-под земли возникла, упала ему на плечи… И рассыпалась гора на мелкие камушки. Финист смеётся — глупости, глупости, а на душе всё тяжелее.       Куда тебе, Ясный сокол? Твоё дело — ратное, а любовные потехи да радости семьи оставь красным девицам. А сердце всё чаще заходится, бьётся соколом раненым.       И сам Финист лежит по ночам да в небо подолгу глядит, а оно его зовёт всё тише, всё печальнее. Как мать зовёт, чтобы приголубить да утешить. После смотрит Финист подолгу на Ивана, что во сне Василису к себе прижимает да носом в её волосах прячется. Его бы самого так к себе прижать, согреть теплом своим… Финист вздрагивает каждый раз, отворачивается. А про себя всё видит, грезит почти, как рука Ванюшина каждый раз его волос касается да ведёт нежно так, что сердце щемит.       Сердце щемит-то от того, что всё останется сказкой несбыточной, нерассказанной, потерянной.       Но всё чаще думает Финист о том, как могло бы быть, и всё чаще понимает, что не будет так — никак не сбудется. А разум опутанный всё рисует одну картинку красивее, волшебнее другой. Поцеловать бы в лоб перед сном и заснуть вместе у костра… Финист бы шептал на ухо легенды и былины — много он их знает! — прижимал бы к себе, вслушиваясь в тихое дыхание Ванюши.       Ва-ню-ша…       Чтобы тебе пусто было, Ванюша, гость чужеземный. Зачем ты вернулся сюда, зачем нарушил всё, что так ладно сложилось?       — Выходи за меня, — уже потом, победивши врага, гордо, как настоящий добрый молодец, говорит Иван Василисе. А она улыбается, да так солнечно-солнечно, светло, что глаза слепит.       И Финист тоже улыбается. Знал он, что этим всё и закончится: славному богатырю — подвиг великий да девица красная, а Финисту… А плохой он богатырь, раз Ивана полюбил такою глупою любовью, поэтому остаётся ему лишь любить Ивана издалека, украдкою, как вору какому-нибудь, что крадётся по темноте. Эх, а и взмыть бы соколом в небо, улетая далеко-далеко, как можно дальше от Белогорья… А может, и взмыть бы. Брат-сокол давно уж над головой кружит, зазывает всё.       — Финист, — окликает Иван, и он тут же оборачивается. Надеется на ещё что-то, что ли? Ну не глупец ли? — Ты ведь… останешься?       — Куда же вы без настоящего богатыря? — усмехается Финист деланно. — Справишься ты, что ли, без Ясного сокола?       — Ах ну да, ну да, куда же мы без твоих силушки богатырской и хвастовства ясного павлиньего? — тепло, по-дружески улыбается в ответ Иван, протягивая руку.       Что ж… Ежели не может Финист любить Ивана так, как любит, так значит полюбит как друга. А иное…       Иное останется лишь в небе ночном несбывшимися чаяниями.