Когда-то в декабре

      В просторной зале – серые стены. Такие грязные, что когда я провожу по ним пальцем, на кончике остается уродливое пятно. Должно быть, здесь не было никого очень-очень давно: позабыты и пиршества, и блеск атласных лент, а смех превратился в звонкую пустоту, делая некогда роскошный особняк похожим на гробницу. И воздух здесь такой же – холодный и пугающий.       Пахнет смертью. Не трупным мясом и не бельем в госпитале, а именно так, как должно – пудрой и свежими простынями. Дверь в спальню в самом конце залы чуть приоткрыта, и я гляжу то на нее, то на свою испачканную ладонь, и внутри у меня все поджимается. Мне больно и страшно, и, наверно, это не то, что должны испытывать люди, возвращаясь в родной дом, пусть и спустя пять лет.       Пять долгих лет… если подумать, я был всего лишь маленьким неоперившимся птенцом, что пережил лишь двенадцать зим, когда на мою семью обрушилось то, что в народе называется «правосудие». «Справедливость». «Божья кара». Как по мне, смерть – она и есть смерть, как ее не назови.       В спальне слышится шорох, и я вздрагиваю, весь вытягиваюсь в сплошную линию. Ладони потеют, грязь сыплется на ботинки. Сначала в зале появляется рука – белая, точеная – затем он появляется весь, я охватываю его взглядом целиком и невольно делаю шаг назад. Меня накрывает душная волна. Мне стыдно.       Если бы только я знал, что и он будет здесь сегодня, тогда бы, быть может, я не стал приходить.       – Саске, – говорит он, и его тихий голос отражается от стен, придавливая меня к каменному полу. – Ты вернулся.       Итачи смотрит на меня и не двигается. Кого я обманываю – если бы я только знал, что он здесь, то давно бы примчался со всех ног.       – Я должен извиниться за долгое отсутствие? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал раздражительно, но тот все равно дрожит на высокой «и». Не думаю, что такая дерзость придется Итачи по вкусу, но мне хочется насолить брату уже сейчас, почти что с порога, и тем самым дать нам обоим шанс сбежать.       Но Итачи лишь улыбается, как-то по-доброму щуря глаза. Он стоит далеко, между нами десятки разноцветных плиток и огромная люстра, и больше совсем ничего. Вещи и мебель, наверно, вынесли в ту самую ночь, и в итоге богато обставленное помещение превратилось в пустырь.       И людей тут больше нет, лишь мы вдвоем, и от этого, и от чужой улыбки мне становится не по себе.       – Тебе не за что извиняться, – отзывается Итачи. – Я рад, что ты нашел время заглянуть сюда.       В его тоне ни намека на радость. Напротив, чужие слова вдруг тускнеют, начинают отдавать железом, и я шумно сглатываю, бью ботинком о ботинок.       – Не знал, что ты будешь здесь.       – Я приехал около года назад. Во время масштабной депрессии с деньгами было совсем туго, а этот дом… теперь ведь он никому не нужен. Вот я и подумал, что смогу остаться.       Я согласно вздыхаю. А ведь и впрямь, даже мне не было никакого дела до этого места, отчего мое прибытие выглядит всего лишь как жалкая попытка загладить вину. Я жду, когда Итачи упрекнет меня в этом – в легкомысленности и глупости, как порой бывало в нашем детстве, но тот отчего-то сохраняет спокойствие.       Я оглядываю Итачи исподтишка и, замечая на нем белую рубашку с оборочками, легонько вздыхаю. Даже перед призраками мой старший брат старается блюсти приличия… до чего же тошно! Хотя сейчас он и сам походит на одного из них: в пространстве между колоннами, с длинной косой темных волос, повязанных лентой, он словно какой-то бессмертный граф, таящийся в своем особняке. По сравнению с ним, я в своем дорожном пальто выгляжу до ужаса нелепо.       У Итачи черные пустые глаза и белые руки – сейчас я понимаю, белые от маминой пудры, чей запах бьет мне в голову. Меня словно замыкает, снаряд простреливает висок, и я морщусь от воспоминаний. И как только Итачи справляется с этим в одиночку? Как я сам справлялся до этого момента?       – Ты, наверно, устал, Саске, – замечает Итачи тем временем. Он все еще не подходит ко мне, словно чего-то опасаясь и держась чуть в тени. – Если хочешь, я сделаю тебе слабого чая. Дорога была тяжелой?       – Не совсем. Честно говоря, я живу совсем поблизости. Но у меня и впрямь было много дел, – вру я, абсолютно этого не стесняясь. Я превратился в человека без предрассудков.       Мне вовсе не стыдно перед собой, только перед Итачи – за то, что сбежал и бросил его одного в этом до невозможности огромном доме, за то, что все эти годы прятался от каждого шороха. Лишь парочка друзей смогла уберечь меня от падения, держа меня крепко, но все же недостаточно. Потому что я всегда знал: я слаб. И потому сейчас я здесь.       – Уже вечереет, я приготовлю тебе кровать, – слова брата сухие, как хворост. Итачи оборачивается, но я останавливаю его воскликом:       – Постой, старший брат! – давнее обращение срывается с губ легко, и я прикусываю себе язык. Потому что я не собирался позволять себе называть Итачи так, будто бы этих лет разлуки не существовало вовсе; потому что я вовсе не собирался давать ему повод думать, что я до сих пор зову его так в своей голове. Каждый день. И ночью тоже – вовсе не так, как положено брату. – Как… ты? Я имею в виду, мы долго не виделись.       – Как и заведено в обычных семьях, – чужие губы изгибаются в усмешке.       – Но ведь мы не «обычная» семья.       – Что ж, тут ты прав, – Итачи поджигает больше свечей у дальней стены, и огонь освещает борозды на его щеках. За эти складки, что делали молодое лицо уставшим, Итачи вечно выслушивал вздохи матери – она считала, что эта, доставшаяся Итачи от отца мелочь, портит совершенную красоту ее старшего сына.       Тогда мне это казалось забавным, ведь я во всем свете не видел человека более совершенного, чем мой брат. Сейчас же я весь наполняюсь горечью: борозды на остром лице больше не кажутся мне мелочью.       – Я в порядке, – наконец произносит Итачи. Я очень сильно хочу ему поверить. Я и верю – беспрекословно, мгновенно – как может только дурак или человек, выросший в нашей семье.       Мы всегда были вместе: родители, Итачи и я. Счастливые, самые счастливые во всем городе и лесе вокруг – так мне тогда казалось. Меня одевали и причесывали слуги, и игрушек в детской было великое множество, так что когда дом наполнялся детьми – отпрысками важных персон – их хватало с лихвой. Как богатый наследник, но все же младший сын, я посещал занятия и был почти что лучшим – но все же вторым.       Я до сих пор слышу слова отца, сказанные по неосторожности: «Ты никогда не станешь лучше него, Саске». Больше он такого никогда не говорил, но теперь я, познавший боль разочарования, мог прочитать это в его глазах, докладывая о своем новом успехе.       Но я все равно до одури любил их – чуть грозного отца, мою нежную мать, всех родственников из боковых ветвей, но больше всех – Итачи.       Итачи, которого я никогда не превзойду; Итачи, с которым я старался разделить каждое мгновение в своем крохотном беспечном мирке, в то время как ему приходилось существовать в яростном и настоящем.       Моего старшего брата – человека, стоящего в нескольких десятках шагов от меня.       – Ты пришел за ответами, не так ли? – спрашивает Итачи, склоняя голову. – Ты хочешь что-нибудь узнать? Я мог бы рассказать тебе, слава Спасителю, времени у меня теперь достаточно.       – Хочу знать, как умерли родители.       Итачи молчит всего мгновение, я даже делаю шаг к нему навстречу, словно рвусь на штыки.       – Отца закололи. Мать задушили ее простынями.       У меня сводит горло: частички пудры просачиваются в рот. Чтобы не закашляться, мне приходится стиснуть кулаки и зубы.       – Понятно. А ты…       – Меня схватили почти сразу же, когда началась паника. Думаю, мятежники знали, что я буду в своей комнате, ведь я так редко оттуда выходил. Графские дети стоят дорого, так что когда свергаешь человека вроде нашего отца, это решение кажется не таким уж плохим. На черном рынке за мою фамилию дали бы сто золотых разом.       – Тебе было шестнадцать. Неужели их совсем не волновало, что ты можешь вернуться и отомстить?       – Тогда я был так плох, что если бы не наши самоотверженные братья, которые вырвали меня из рук захватчиков, я умер бы в дороге.       Слова Итачи спокойные и холодные, словно он давно уже похоронил все это – наше прошлое и воспоминания о светлых лицах – закопал вместе с трупами, не пролив и слезы.       Во мне же начинает закипать ярость. Избалованный ребёнок, я никогда не умел сдерживаться, хоть меня и учили: «будь снисходителен к подчиненным», «будь вежлив с людьми своего круга», «никогда не показывай чувств». Мне забыли рассказать лишь об одном: как бороться со смертью, когда она подбирается к тебе так близко, что оставляет на твоём лбу поцелуй.       Я всего лишь человек. Итачи же жил с этим знанием слишком долго. Он мог бы научить меня.       – Почему ты не сбежал вместе со мной? – спрашиваю я, заранее уверенный в ответе, и слышу чужой вздох.       – После смерти отца я принял его полномочия. Как наследник, я должен был остаться со своей семьей и защищать ее, попытаться спасти хоть что-то.       – Но ведь я и есть твоя семья! Ты должен был остаться со мной и защищать меня! Черт побери, Итачи… разве они стоили твоей жертвы? Ведь всё равно – все они теперь мертвы.       Я чувствую, как густеет воздух, когда о смерти я упоминаю вслух. Мы долго смотрим друг на друга в тишине, и я уже было хочу забрать свои слова назад – этот дурной крик обиженного ребенка – но вдруг понимаю, что сказал правду. Я действительно хотел, чтобы Итачи покинул дом вместе со мной, позабыв про честь, но один из слуг так быстро затолкал меня в повозку, что я даже не успел позвать брата.       Я кричал его имя после, дрожащим от слез голосом прося вернуть меня домой.       – Прости, – говорит Итачи, прикрывая веки, а я, задыхаясь от возмущения, бью по пыльной стене кулаком.       – Нет! Прости? Почему, Итачи? Почему ты говоришь мне «прости»? Ты же не серьезно? Все эти пять лет я жил, стыдясь того, что сбежал тогда и оставил тебя здесь смотреть, как умирают наши родители, как эти грязные свиньи оскверняют наш дом. И вернулся я сюда... – я еле-еле перевожу дыхание, злясь на себя ещё и за то, что наговорил лишнего. – Нет. Простить тебя – за что? За то, что ты поступил, как учили нас мать с отцом? За то, что незнакомые люди причинили тебе боль?       – Прости меня за то, что я плохой брат, Саске.       Я прикрываю рот ладонью и мотаю головой из стороны в сторону. Какая же все-таки это глупость. И Итачи глупый, если говорит такое, если думает, что я пришёл сюда за тем, чтобы слушать его извинения.       Кое-как справившись с душившей меня тяжестью, я возвожу глаза к потолку. На нем зияет дыра, оставшаяся от той ночи, когда простой народ, взбешённый нашей роскошью и властью, ворвался чрез парадные двери и принялся обирать дом подчистую. Если дать волю скоту, он разгромит пастбище и затопчет все живое, позабыв ласку и щедрую руку хозяина, сравняет место с землей. В тот год страну раздирали противоречия, и народ, измученный голодом и страхом, встал на дыбы. И холод, и запах, и эта дыра – все это напоминание о падении нашего рода.       Но я вдруг замечаю кое-что новое, когда ветер чуть отгоняет тучи. Слабый луч надежды. Свет.       Итачи, будто бы тоже заметивший его, делает шаг ко мне навстречу, и его кожа наливается золотом. Я смотрю на своего брата, смотрю будто впервые, и в то же время я всегда знал, что он такой – бледный, живой, совершенный. Одинокий, как и я сам.       – Старший брат, – вновь зову я, осторожно ступая вперёд. И Итачи хмурится, но все же протягивает мне руку в хорошо знакомом жесте.       Приглашение. Я почти что слышу, как шепчутся вокруг нас люди. Между мной и Итачи все ещё слишком много пустоты, и я набираю в грудь побольше воздуха, прежде чем уничтожить ее. Я соглашаюсь на один танец.       В детстве у меня была игра: я перепрыгивал с одного белого ромбика на другой, избегая зеленого цвета, а если игра становилась сложной, Итачи брал меня на руки и под радостный смех переносил на дальнюю плитку. Это было так весело, что я мог носиться по залу часами, пока, в конце концов, из спальни не выходила мама и не прогоняла нас, сетуя на скорый прием важных гостей.       Что за развлечение для ребенка знатного рода? Но я был счастлив, окрылен – и крыльями мне служили руки старшего брата.       Сейчас же все плитки цвета скользкого тумана, и я нарушаю давно установленные правила, ступая как попало. И я вдруг понимаю – все, что было до этого, можно стереть одним взмахом.       Я чувствую себя глупо, когда останавливаюсь рядом с Итачи и смотрю на него сверху вниз, прося позволения. Мне все ещё стыдно, ужасно хочется отвести взгляд, но Итачи не ругается и не прогоняет, и я гляжу на свет, облепляющий его лицо, неловко поджимая губы.       Брат худ, но все также красив, и линия его шеи сейчас значит для меня больше, чем все оставшиеся за высокими стенами люди.       – Ты так вырос, Саске, – произносит Итачи с лаской, от которой мне хочется завыть. – Прости, что я...       – Заткнись, – грубо прерываю я, – просто помолчи, старший брат. Ты же знаешь, что невежливо столько чесать языком на подобного рода... собраниях.       Итачи чуть посмеивается, и уголки моего рта тут же приподнимаются в ответ. Это одна сплошная глупость – мой приход сюда и его снисхождение.       – Пожалуй, я знаю это лучше всех.       – Конечно, ты, как изрядный зануда, зубрил правила этикета часами.       – Зато тебе всегда не доставало терпения.       Итачи прав: мне и сейчас его не достает. Я осторожно беру Итачи за левую руку, чувствуя, как тает пудра между нашими ладонями. Должно быть, это выглядит странно – двое молодых людей посреди огромного полуразрушенного зала, стоящие так близко друг к другу.       – Сначала вступает фортепиано, – неожиданно подсказывает Итачи, и я киваю, потому что музыка в моей голове не замолкает ни на миг. В углу залы, где расположился бы оркестр на одном из вечеров, играет и поет ветер. Люстра блестит, в ее подвесках отражаются пестрые наряды гостей.       – Саске, время начинать.       – Да, я… – вторая рука зависает в воздухе, и я пытаюсь справиться с неловкостью и понять, как же поступить. Но Итачи кладет ладонь мне на плечо – уверенно, со слабой улыбкой – и я тут же вцепляюсь в его талию.       Наша кровь – это цепь, золотая, потемневшая. Раньше я, окруженный заботой и любовью, не замечал ее, а сейчас чувствую, как она сжимает мне глотку. Итачи стоит лишь потянуть – и я задохнусь по его просьбе. Но в этот момент мой старший брат позволяет мне вести, и я делаю ровные, правильные шаги, боясь сбиться, ведь я не танцевал уже много-много лет.       В суровой реальности в помещении звучит лишь топот одной пары ботинок – моей. Я скашиваю глаза вниз и гляжу на голые ноги, скользящие по полу.       – Почему ты босиком?       – Не беспокойся об этом, – тихо отзывается Итачи, но я только сильнее сжимаю его ладонь.       – Может быть, тебе и плевать на себя, но мне – нет. Что, если ты снова заболеешь? – спрашиваю я обреченно, пальцами ощупывая чужие ребра сквозь ткань рубашки. Моя спина липкая от страха и возбуждения.       – Я продал все ботинки.       Итачи виновато усмехается, а я вдруг все понимаю. Я приехал в родной город около года назад – и Итачи тоже. И денег моему старому слуге, с которым я сбежал из дома, всегда хватало, чтобы мы ели и спали в тепле, даже в суровые дни депрессии, а я, слоняющийся повсюду, словно безумный призрак, не особенно задумывался об этом. Я к этому не привык.       Для Итачи же это, кажется, было обыденностью – жертвовать всем ради других.       Я останавливаюсь, падаю на колени рядом с братом, спешно избавляясь от обуви. Чужие ступни совсем ледяные, я чувствую это, когда, помогая Итачи надеть слишком большие для него башмаки, задеваю кожу пальцами.       – Не стоит, – говорит Итачи, и в эту секунду мне хочется заткнуть ему рот. И вместе с тем, выудить слова, что я так жажду услышать.       – Просто продолжим танцевать, – предлагаю я, пропуская всяческие возражения мимо ушей. – Скрипка уже начала свою партию, нам нельзя отставать.       Огибая залу по кругу, я вновь привожу нас на то место, где солнце и пыль вплетаются в длинные пряди Итачи, и те начинают отливать медью. Свет в красивых глазах брата тускнеет с каждым мигом, и все внутри поглощает таинственный полумрак.       Вереница слуг зажигает свечи, что опоясывают богато украшенную залу. Дамы в платьях порхают от стены к стене, разжигая огонь в сердцах зрителей, и их веселый шепоток так прекрасно звучит на фоне музыки. На столах много закусок, но мне, конечно же, больше всего по душе домик из фруктов, и я ворую несколько вишен, рискуя получить легкий подзатыльник от матери.       Девочка, с которой я танцую в широком кругу – наследница из соседнего графства, но мне нет до нее никакого дела, я все еще слишком взволнован после игры в охотников с друзьями. И все же я делаю пируэты, улыбаюсь и кланяюсь, и взрослые вокруг нас хлопают в ладоши, и каждый хлопок, каждый удар часов – одна секунда. Мое тело охватывает трепет, когда стрелки подбираются к семи, и в дверях появляется фигура Итачи.       «Старший брат!» – почти что вскрикиваю я, но тут же зажимаю себе рот ладошками. Потому что мы на важном вечере и мне нужно вести себя подобающе. Потому что мне никогда нельзя было позволять себе кричать.       Танцующие родители смотрят на Итачи с гордостью, и все вокруг, кажется, затаивают дыхание, выпрямляются господа, заливаются румянцем девушки, гадая, кого же молодой господин пригласит на танец первой. А я гляжу на родное напудренное лицо зачарованно и уверяю себя, что оно такое белое лишь от маминой косметики, а не из-за вновь настигнувшей Итачи болезни.       Мне никогда нельзя было кричать. И сейчас я, душа в себе отчаяние, просто прижимаю Итачи ближе к себе.       – Мне так жаль, – склонив голову, шепчу я в плечо человеку, у которого не осталось ни ботинок, ни былого блеска. Человеку, чьего прощения я ждал все эти пять лет – и потому вернулся. Моему старшему брату, танец с которым вдруг стал моей маленькой мечтой в один из тех далеких вечеров.       – Ничего, Саске. Ведь мы с тобой живы.       Раз-два-три, раз-два-три. Я держу Итачи в своих руках, и пышный зал расплывается перед глазами пятнами.       Раз-два-три. Ладонь брата цепляется за мою шею, пачкая ее в белом цвете. Итачи улыбается мне с нежностью, и я чувствую завистливые взгляды в свою сторону. Ну и пусть.       Раз-два-три. Ноги Итачи отрываются от пола. Он совсем легкий: постоянные болезни мучали его все детство, сжирая заживо. Родители, видя состояние старшего сына, приходили в ужас и писали заграничным докторам, а Итачи почти всю свою жизнь проводил в собственной постели. Он редко выезжал из дома и не играл на улице с другими, вот почему часы потехи в этой зале были для меня самыми счастливыми на свете.       Для меня Итачи никогда не был слаб, он держал меня на руках и с гордостью носил свое имя, что бы не происходило. Словно верил: от судьбы не убежишь. Он не сбежал от нее даже тогда, когда, лежа на бело-зеленом полу, смотрел, как всё, что мы любили, обращается в пепел.       Но сейчас все иначе, и я вдруг обнаруживаю нас в Богом забытом здании, где не звучат задорно встречающиеся друг с другом бокалы и не дрожит люстра, внемля всеобщему веселью.       Стихает скрипка, наши шаги замедляются. Раз-два-три. Я всего на мгновение припадаю к чужим губам своими – так легко, что не успеваю даже испугаться.       – Помнишь, когда-то, в декабре… – начинает Итачи, но я тут же останавливаю его еще одним поцелуем. Потому что да, я все помню, но очень хочу забыть.       Чувствую, как Итачи улыбается – значит, и он тоже.       – Думал, вдали от меня тебе будет лучше. Думал, я приношу лишь несчастья, – голос брата – словно сквозь какую-то пелену, и мне хочется смеяться, потому что все это лишь выдумка.       – Ты слишком много думаешь, – ворчу я, пытаясь скрыть за шутливостью и отросшей челкой волнение. Но Итачи кладет ладонь на мою щеку, и мне уже никуда не деться, приходится смотреть, как в родных сощуренных глазах плещется ночь.       Старший брат говорит:       – Я молился о твоем возвращении, Саске, – и у меня перехватывает дыхание.       Танцующие пары, нарисованные на потолке крылья. Лошади, что мчатся сквозь серебряную бурю. И та песня, что пела нам мама в декабре.       Нет.       Теперь – только наши переплетенные ладони.       – Могу я остаться… здесь, с тобой? – прошу я чуть ли не застенчиво. – Мы купим много дорогой мебели и одежды, как любили родители, обстроим дом заново и уже никому не позволим забрать его у нас!       – Саске, ты же знаешь, на это нужны деньги.       – Конечно, я знаю! И я пойду работать, потому что за эти годы я кое-чему научился. А ты… ведь ты все еще пишешь свои рассказы, не так ли? Ты мог бы написать все, что угодно, и даю руку на отсечение, если это не станет шедевром современности! Только… прошу, Итачи, позволь мне остаться.       Моя кровь – разгоряченная после танца, в ней пузырится вина и доселе неизведанное мною чувство. Я силен и юн, и сейчас я бы дал Итачи выпить из меня все до последней капли, лишь бы он избавился от боли. Лишь бы он простил меня.       Но вместо этого брат тыкает пальцами по моему лбу.       – С каких пор тебе нужно мое разрешение? – улыбается Итачи, и меня всего охватывает восторг. – Этот дом вовсе не мой, все еще маленький и глупый брат, он – наш.       – «Наш», – отзываются стены эхом.       И я знаю: пока мы здесь, наш дом выстоит.       – Есть ли еще что-то, о чем младший брат хочет спросить меня? – Итачи с интересом склоняет голову, награждая меня взглядом, и эта темнота вокруг, и пустота больше не пугают меня. Я готов к ним, лишь бы сохранить жизнь одному единственному человеку.       Обещая себе это, я вновь протягиваю Итачи руку.       – Позволишь пригласить тебя еще раз?