Лес зовет его

Нил смотрит на приготовленные для него вещи — аккуратно сложенная пижама, полотенце, косметичка, халат, — и не может отделаться от мысли, что они — не его. Да, определенно, мама приготовила их для него, и он их раньше носил, но ему они не принадлежали. И комната эта — не его. Да, он жил здесь до Велтона, и когда приезжал на каникулы, но ничего «его» в ней не было. Его комната осталась там, в Велтоне. Да и жизнь его тоже. Там он мог выбирать, пусть в мелочах, но мог. И там у него были друзья, и увлечения, и с его мнением хоть кто-то считался! А теперь этого не будет. Отец не позволит. Он уже запретил. Нил проводит рукой по пижаме. В шкафу ведь есть и другие, а тут лежит именно она. И предполагается, что спать он будет именно в ней, ведь ее для него приготовили. Он мотает головой. Если уж ему пижаму выбрать не дали, чего удивляться, что отец решает за него всё остальное? Сами по себе его не пугают ни военная школа, ни Гарвард. Он всю жизнь живет по чужим указкам, военные тут ничего не изменят, а уж о Гарварде и медицине отец говорил сколько Нил только помнил. Но ведь на них уйдет еще лет десять! Нил уже столько прожил так, как говорил отец, а теперь оказывается, что это только начало! Он отходит от кровати, снимает пальто, замирает. Стягивает водолазку Пэка, смотрит на его венок, дотрагивается. Вот этот венок — его. Он сам решил, что хочет его носить, он добился права его носить! И в этом венке он был жив. По-настоящему жив и счастлив. А теперь? Ему ведь даже не дали ни с кем попрощаться. Нил берет венок, идет к окну, распахивает его, глядя на лес. Голову начинают заполнять мысли, образы. Кажется, будто он снова стоит на сцене, зал полон оваций, кто-то кричит: «Браво, Нил!», а он смотрит на отца и понимает: закончилось всё, не только спектакль. «Говори, я тебя внимательно слушаю! — кричал отец, и Нил понял, что не скажет ни слова. — Чего ты хочешь? Стать актером? Об этом забудь раз и навсегда.» Но ведь больше он и правда ничего не хочет. И мистер Китинг сказал, что он отлично играл, что ему надо учиться в актерской школе, что у него талант! Про талант к медицине ему никто не говорил, но отцу ведь этого не объяснишь. «Коверкать твою жизнь мы тебе не позволим!» — заявил отец. Но разве заняться тем, что любишь, значит исковеркать жизнь, а отдать себя в то, чего не хочешь — нет? Разве именно театр испортит ему судьбу, а не Гарвард? Как отец может знать это наверняка? Нил снова смотрит на венок и чувствует, что должен надеть его. Это всё, что осталось у него от той жизни, которую и правда можно было назвать жизнью. От той жизни, которой их учил мистер Китинг. В этом венке всё его «Carpe diem», и Нил чувствует, что перестает быть Нилом. Он — Пэк, и лес зовет его к себе: жить, снова ловить день, выбирать. Он закрывает глаза, стараясь понять. Мама полностью на стороне отца, она ведь даже слушать не стала, когда он попробовал ей рассказать, как хорошо играл. Даже не сказала, что верит. Не обняла. «Ты устал. Умойся и в постель», — бросила она, выходя за отцом. Оставляя его одного. Будто это и правда могло помочь. Он зажмуривается сильнее, надеясь, что откроет глаза — и всё это покажется сном, как в пьесе. Пусть они всё забудут, пусть отец оставит его в Велтоне. Пусть он сам забудет, что хотел и мог быть актером. Он открывает глаза и снова видит лес. И теперь кажется, что лес говорит с ним. Лес знает выход. Он снимает венок и оставляет его у окна. Это должен сделать Нил, а не Пэк. Нил выбирается из комнаты, оставив окно открытым. Пусть лес и дальше говорит с ним, пусть помогает. Пусть зовет. В кабинете отца всегда порядок — идеальный и строгий, как и он сам. Каждая деталь на своем месте: папки и книги лежат ровно, выровненные по краям стола, тщательно смазанный замок даже не щелкает, когда Нил проворачивает ключ, отрегулированный ящик не скрипит, пока Нил его тянет. Пистолет лежит, кажется, так же, как и когда отец его Нилу показывал. Та же ткань свертка, та же тяжесть и холод. Нил достает его, аккуратно кладет на стол перед собой, будто не желая нарушить отцовский порядок, обхватывает сверток руками и замирает, мысленно прощаясь с парнями, с обществом мертвых поэтов, с мистером Китингом и театром. Ему не дали попрощаться с ними там, но теперь ведь ему никто не запретит. И он знает — они услышат. Лес передаст им его слова, а потом примет его к себе. Нил тихо разворачивает ткань, берет пистолет в руку и прицеливается. Ему не страшно, он точно знает, что ему надо. Лес зовет его, и он отвечает на зов. Нил жмет на курок.