Чехословацкая мебель

Декабрьские снежинки медленно кружили в вечерней темноте, обсуждая планы на будущее: кто-то из них хотел стать большим и красивым снеговиком с ярко-рыжим морковным носом и радовать детей, другие хотели очутиться в чьем-нибудь снежке и обязательно со всей силы прилететь в лицо ближайшему хулигану, ну а третьи желали лишь встретить весну в тихом сугробе. Всё это неугомонное щебетание было совсем не слышно в обычной российской панельке за совсем недавно установленным стеклопакетом. Поэтому жителям этой маленькой, но такой уютной квартирки приходилось своими силами спасаться от скуки. Час их усердного труда ещё не наступил, до нового года оставалась пара дней, и стулья, столы и посуда терпеливо ждали своего выхода. - Да, последние мгновения 2020 переживут точно не все из нас, - сказала старая соусница, почётно стоящая за стеклянной дверцей на антресоли. - Евдокия, ну не нагоняй ты страху на молодёжь. То, что ты осталась последней из своего бабушкиного сервиза ещё ни о чём не говорит, - немного гнусаво и манерно протянул кофейный столик в углу комнаты, - негоже моим юным чашечкам так трястись с испуга, ещё чего доброго поцарапают меня. - А старуха-то права, Герцог, - столик был самым изысканным в помещении, с изогнутыми ножками, лакированной поверхностью и стопкой модных журналов, всегда находящихся на его втором ярусе, потому и заслужил это вычурное прозвище, - я тут на днях слышал, что на новый год к нам должны придти Сусликовы со спинкогрызами, - басом с лёгкой отдышкой проговорил диван. - Мама миа! Снова? - Да-да, опять ети ироды окаянные. Вот чует моё фарфоровое сердце, уйду я... - соусница тяжко вздохнула, глядя на кружащие снежинки. - Милая, не тревожьте так свою душеньку, вы у нас такая реликвия, что вас никто и тронуть не посмеет, - меланхолично произнёс ковёр, являвшийся ровесником тому самому бабушкиному сервизу. - А я вам, Евпатий Саныч, утверждаю! Вот снова наши гаврики захотят покичиться и достанут меня под этот их провансаль, прости господи! - Ну-ну, милочка, - всё так же пробасил Семён Семёныч, - нечего заранее наводить панику. На меня вон однажды Петька угли с кальяна на одной из этих, как там их.... - Вписок, - дополнил Герцог. - Да, точно, так вот уголь на меня на вписке уронил и ничего! Даже следа не осталось, представляете! А наш Пётр, мать его, - последнюю фразу он пробубнел скорее себе, чем другим, - пострашнее всяких детей Сусликовых будет. - Батюшки, пресвятая богородица.... - начала что-то очень старушачье и боязное шептать Евдокия. - Так, господа, товарищи, барины! Во-первых, попрошу вас, глубокоуважаемый Семён Семёныч, не выражаться при моих подопечных, - потребовал столик, говоря о небольшом кофейном сервизе, стоящем на нём, который совсем недавно подарили на день рождения хозяйке, и который ещё не успел пройти боевое крещение застольями, - ну, а во-вторых, хватит нагонять страхи, а то мой лак не вынесет ночных дребезжаний от кошмаров этих милых чашек. Давайте лучше я расскажу романтическую, но не лишённую драматизма, историю стула и табурета. - Тьфу, про этих пе... - Попрошу, Евдокия, это история чистой и светлой любви мебели, - перебил соусницу Герцог, - Будете слушать, господа? - спросил он, обращаясь больше к сервизу наверху, поскольку все остальные сами невольно стали свидетелями данной истории. - С удовольствием, месье, - чашки, как и любые ученики, восхищавшиеся учителем, старались соответствовать кофейному столику.