Neverland

Чонгук искренне не понимает, почему в Новый год правительство не может сделать всем выходной. И он уверен, что так думают все работающие люди. К сожалению, Чон ещё и студент. Да-да, двадцатилетний студент, который только сегодня с утра закрыл последний экзамен, который вообще-то был вчера, но сегодня пришлось забегать в деканат и отдавать на подпись справку. — Ещё две коробки с шариками, Бо! — кричит парень курьеру, выглядывая из-под приоткрытой железной двери. Ёжится от продирающего насквозь колючего ветерка, что заползает под тонкую форму. Чонгук тот самый нищий студент — трудяга, который именно 31 декабря работает до 9 вечера. И ему повезёт, если какой-нибудь неожиданный покупатель не зайдёт в 9:01, ведь, как говорит Хосок — его чокнутый начальник, магазин не закроется, пока из него не выйдет последний покупатель, даже если время превышает время закрытия. На самом деле в этот магазин Чон устроился не так давно — в начале декабря по первому объявлению, ведь сеть таких магазинов начинает работать лишь зимой. Его и магазином-то не назовешь, так всего лишь лавка рождественских игрушек. Но парню нравится новогодняя атмосфера здесь. Яркая висящая на окнах гирлянда, освещающая ночью заледеневшую тропинку, даже прилепленные на стёкла белые снежинки придают рождественского настроения. С этим сравнится только ласкающая слух музыка, что на повторе играет каждый божий день внутри лавки, под неё танцуют анимированные игрушки, сверху на полках кружат по рельсам маленькие вагончики и мигают разноцветные шарики на установленной в углу ёлке. Чонгук удивился, увидев впервые такую картину в магазине. Здесь было по-настоящему волшебно, и в глазах каждого ребёнка, заходящего сюда со своим родителем под руку, можно было разглядеть искорки той детской веры в Санта Клауса. Даже сам парень невольно начинал верить в него заново. И всё бы ничего, но работы тут навалом, особенно в канун Нового года. Народу хоть отбавляй, все толпятся, кричат и торопят самого Чонгука, и это ещё не вечер. — Распишитесь, пожалуйста. — курьер подносит планшет с договором о предоставлении игрушек продрогшему Чону, что пытается усмирить дрожащую руку с ручкой в пальцах и поставить, наконец, эту чертову подпись. — Отлично! Счастливого Нового года! — мужчина широко улыбается и садится в свой грузовичок, в который еле помещается. Именно сегодня закончились игрушечные шарики на ёлку, и именно Чону посчастливилось принимать заказ на них в этот собачий холод. Коробки с ними тяжеленные настолько, будто в них булыжники упакованы. И нести их крайне тяжело. Звенит колокольчик, оповещающий о приходе покупателя, и вместе с ним раздаётся гудение паровозика сверху. — Добро пожаловать в Нэвэрлэнд! — дежурно здоровается Гук, привычно расплываясь в широкой улыбке и тут же её стирая, завидев друга. — А, это ты… Чего отвлекаешь меня! — бубнит брюнет. — Какой же ты милый в этой форме! — друг давит лыбу до ушей и, тщательно вытирая ноги о коврик, проходит дальше. Югём смеётся и говорит это каждый раз, приходя вечером к другу поболтать. Чонгук выглядит совсем не мило в этой горчично жёлтой толстовке, заправленной в полосатый комбез, и красной шапке с белым бубенчиком, из-под которой торчат чёрные пушистые пряди. Совсем не милый! Но Югём, зараза такая, каждый раз упоминает его образ «милого новогоднего зайчика» в универе. — Может, ты перестанешь ржать и поможешь мне? — сокрушается Чон, возмущённо смотря на гогочущего над ним парня. — Чего ты всё ворчишь. Я не виноват, что ты ростом не вышел. — парень отталкивается от стойки и, посмеиваясь, идёт в сторону бедного друга и получает от него же подзатыльник за шутку про рост. Югём выхватывает тяжелую коробку и ставит её с лёгкостью наверх, в то время как Гук мучился с ней ну очень долго. Брюнет закатывает глаза и плетётся к стойке, устало разминая затёкшую шею, а ведь сейчас всего лишь день, даже пяти нет. — Не понимаю, зачем ставить такие кирпичи так высоко! — кривит губы друг, отряхивая ладошки и продолжая ворчать — По-любому когда-нибудь эта хрень упадёт на тебя… — Блин, Хён, сплюнь! — да, брюнет верил во всю эту чушь, по типу сказал что-то нехорошее, значит, оно должно точно сбыться. Друг с него снова смеётся и мотает головой. — Что насчёт сегодня? Ты идёшь к Виен на вечеринку? — Югём поигрывает бровями, вспоминая стройную фигурку их однокурсницы, на что Чонгук цокает языком, сметая со стола невидимые крошки. — Там будет Аааалекс…- протяжно стонет друг, скалясь на то, что Гук попался на его уловку. — Да-да! Я буквально вчера на экзамене это слышал. Ещё один факт — Чонгук — гей. И узнать о том, что Алекс — его любовь из университета ещё с первого курса, будет на девчачьей пате, для него услада. Чонгук готов даже просто прийти, чтобы посмотреть на заядлого натурала тире спортсмена. И Югём об этом знает. Поэтому вопрос был с подвохом. — Я приду. — отрезает Чон. — И, конечно же, ради меня… — язвит эта заноза. — Ну, а ради кого же ещё! — и Чонгук ему в этом не проигрывает. — Тогда жду тебя в общаге! — Ким громко хлопает по поверхности стойки, вставая, и уходит, звеня входным колокольчиком. Алекс — очень горячий парень, который два года назад приехал с Америки в Сеульский музыкальный. Гук не мог тогда оторвать от него взгляд, настолько его идеальное личико было притягательным. Чонгук вздыхает, вечно вспоминая их первое столкновение и это его «смотри, куда прёшь, уродец». Он совсем не обиделся, нет. Всего лишь больше не мог смотреть на себя в зеркало, как и людям в глаза, думая, что и, правда, страшный… Алекс вошёл в его жизнь ураганом, разнёс всё к чёртовой матери, сломал самооценку и так же ушёл, оставив глубокий до сих пор не заживающий порез. Но Чонгук его до сих пор почему-то любит. Чон встряхивает головой и вспоминает одну занимательную вещь. Пока нет народу, он достаёт из-под стойки свои недоделанные фигурки и продолжает их расписывать в яркие красно-зелёные цвета. Это его тайное хобби, даже лучший друг не знает о нём, потому что, наверно, это глупо. У всех хобби как хобби, а Чонгук вон игрушки расписывает. Всего лишь. Но получается красиво, у Гука уже целая коллекция, расставленная в специально отведённом для таких вещей шкафу. Ближе к вечеру все шарики распродаются, отчего студент ворчит и лезет именно за той тяжелой коробкой. Вставая на носочки он еле-еле дотягивается до неё, радуясь, что и без лестницы справится, вот только… Вес коробки он не успевает распределить, как в один момент она перевешивает и летит прямо в брюнета, падая, но не рассыпаясь. Зато бедный Чон падает за ней следом, держась за больную голову. И последнее, что он видит, свои кровавые руки, постепенно уходящие вместе с ним в темноту. Даже в такую минуту, последнее, о чём думает Чон, так это о его фигурках, которые могут спереть прямо сейчас.

***

Постепенно открывая глаза и чувствуя при этом лёгкий холодок, парень удивляется, что то место, о которое ударилась коробка, слегка побаливает, когда должно было просто разрываться от боли. Он трёт ушиб пальцами и медленно садится, не понимая, откуда идёт такой холод. Или понимая. Сквозь мутную пелену глаз, которые он трёт тут же, удивляясь, он видит открытую нараспашку дверь в лавку, ходящую от сквозняка туда-сюда. Но удивлён он не этому, а тому, как омертвевши выглядит место, в котором он работает. Брюнет оглядывается по сторонам, замечая валяющиеся коробки в некоторых местах, раскиданные вещи, оборванные обои и разбитую люстру. В лавке было темно, тишина разбавлялась лишь лёгким свистом ветра. Атмосфера, будто настал апокалипсис, ну или за такой короткий срок его успели ограбить. Он встаёт, отряхиваясь, потому что пол весь в грязи и пыли, словно здесь не убирались годами, хотя Чон помнит, что ещё утром он драил тут всё. Все полки, на которых до этого стояли игрушки, были пусты. Парень ничего не понимает. Дрожа от холода, он идёт к открытой двери. Одежда осталась прежней. И так как в лавке всегда было жарко, кофта, что на нём, совсем тонкая, а под ней лишь белая домашняя футболка. Он ищет свою шапку, что слетела, когда он падал, но найти не может. Парень решает плюнуть на шапку и заглядывает за дверь, тут же ёжась от продирающей вьюги, поднимающей лежащий снег с земли. Он жмурится от попадающих в глаза снежинок и делает шаг им же навстречу. Он осматривается по сторонам. На улице слишком тихо, весь город как будто вымер, но больше всего его внимание привлекает не это. В городе, где Чонгук жил достаточно продолжительное время, магическим образом отсутствовали все высотные здания. Ощущение, что он попал во времена династии Чосон. Деревянные ветхие домики в некоторых местах покошенные, трухлявые лавки, от сквозняка хлопающие дверьми, и редкие прохожие, что мелькают где-то вдалеке. Площадь, что сияла красками переливающихся гирлянд, украшенная огромной новогодней ёлкой, сейчас выглядела серой и опустошенной. — Что происходит… Чонгук ничего не понимал, обхватив себя руками и пытаясь ими же согреть, он двинулся дальше, хрустя белым снегом под ногами, осматривая заснеженный город, что выглядел для него не менее странным. В уши нашёптывал шелестом зимний ветер, замораживая их. Парень уже начинал шмыгать носом под аккомпанемент своих шагов, когда заметил уличную ярмарку. Помнится, на этом месте стоял торговый центр. За прилавком брюнету удаётся рассмотреть маленький чёрный силуэт, в котором, приближаясь, он узнаёт человека. Человеком оказывается старушка в чёрном из шерстяного сукна плаще. Она перебирала вязаные носки, перекладывая их из одной стопки в другую, и, там, где меньше всего, добавляла. Подойдя ближе, Чонгук смог рассмотреть седые пряди волос, выглядывающие из-под плотного капюшона. Он медленно подступает ближе, боясь сделать резкие движения, всё же творится что-то неладное. С городом уж точно. — Здравствуй, милок! — Чонгук дёргается от нарушившейся тишины, невольно делая шаг назад — Не хочешь карпетки прикупить? — Тем временем продолжает старушка, добродушно улыбаясь — Вязаные, тёплые, в любой мраз согреют! — Н-нет, спасибо! — он низко клонится, дрожа то ли от холода, то ли от страха — Здравствуйте. — добавляет, позабыв. — Что же ты так легко одеян, милок? — она бросает взгляд на чонгуковы летние ботинки для работы, которые за этот путь успели промокнуть, и недовольно качает головой. — Обутку потеплее не надел, да кафтан сверху не набросил? Обутку? Карпетки? Что за слова такие? Он будто в средневековье попал. Чонгук, растерявшись, хлопает ртом, словно рыбка, ничего сказать не может, шестерёнками мозга двигает. Лишь один вопрос рвётся на язык, но до ужаса глупый. — Простите, но какое сегодня число? — Чонгук чувствует себя глупо, краснея перед удивлённой старушкой, чьи руки замерли. — Ох, озяб ты, голубчик! — снова качает она головой — На вот, — оборачиваясь, она достаёт из коробки шерстяные валенки, протягивая их парню. — согрейся, а то и дня не помнишь. Тридцать первое сегодня! Декабрь на дворе! Чон судорожно выдыхает. Число то же... Осталось разобраться, что с городом творится. — Отчего же тогда так пусто в городе? Где ёлки наряженные, ребятня счастливая? Люди уставшие, в конце концов? — раскрепостился парень, заваливая бедную старушку вопросами, что уже с испугом смотрит на своего попутчика. — Новый год же! — женщина распахивает глаза, отшатываясь от лавки, из рук выпуская пару носков. Чонгук уже подумывает, что лишнего сболтнул. Но вроде по делу всё сказал. — Шёл бы ты, хлопчик, отсюда. — от явного страха её голос захрипел, спадая на шепот. — Не в то королевство ты забрёл, не о том басни сказываешь… — Что? В Королевстве? — Чонгук сквозь сомкнутые зубы шумно выдыхает, хватаясь пальцами за мокрые от повалившего снега пряди и оттягивая их. Ему кажется, что это всё сон. Кошмарный сон. Он же ударился так? Скорее всего, ему это всё снится. Тогда отчего же сон такой реалистичный? Но не успевает он опомниться, как морщинистая рука хватает его за локоть, притягивая к себе ближе и смотря в округлившиеся глаза с ужасом. — Уходи… Уходи отсюда, пока поздно не стало. — старуха оттолкнула его так, что парень чуть с ног не повалился, пошатываясь и ловя равновесие. На миг ему стало жарко от подкатившего адреналина в крови. Парень попятился назад, так и не взяв валенки с собой. Странная женщина. Говорит непонятными словами да ещё и запугивает. Может, у неё крыша поехала? К концу то года. Чонгук рассуждает и ворчит себе под нос, уходя дальше от странной незнакомки, туда, где по его меркам должна быть ещё одна городская ёлка. Его ботинки промокли насквозь, из-за чего стало ещё холоднее, и он уже сто раз пожалел, что не взял те валенки. Было бы намного теплее хотя бы ногам. Про тело уж он молчит. Уже наперёд знает, что первого января будет валяться с простудой. Приближаясь к центру, прибавляется и народ. За это время парень не встретил ни одной людской души, как и высотки. Да что там, он и машин то не видел, а сейчас всё больше удивляется, глазея на вороного коня, тянущего хиленькую повозку, а на нём восседающий кучер, резко дёргающий поводья. Вот тебе и приплыли. Чонгук чуть не присел. Это что же значит: лошади, повозки, кучера, королевство… — Где я, блин… — вымолвил удивлённо парень, ловя на себе любопытный взгляд девицы, стоящей у ещё одной уличной лавки. Чонгук постоял с минуту и решил всё же разузнать немного, что тут происходит. — Здравствуйте. — он снова низко клонится, слегка краснея перед дамой, что стояла перед ним в зимнем тренчкоте цвета бордо, под ним выглядывал вязаный белый свитер с толстым горлом. Кудри русых волос были спрятаны под широкой чёрной шляпой с фиолетовым пером и цветами. И лишь выразительные большие глаза смотрели с загадкой из-под опущенных пышных ресниц. Чонгук заметил, что все тут выглядят слишком не по-современному, попахивает духом восьмидесятых, причём тысяча восьмисотого года, и явно не корейского стиля. Он бы сказал, что всё выглядит, будто во времена правления династии Чосон, но стиль горожан слишком уподоблен Американскому. — Вы чужестранец? — она оглядывает Чона с головы до ног, ухмыляясь. Чонгук с секунду размышляет над ответом, ведь так-то он тут живёт вообще-то уже несколько лет. Но сейчас, учитывая, что его одежда и говор несколько различаются от здешнего, то он может считаться иностранцем. — Да, я потерялся… — ага, кажется, во времени. — Н-не подскажите, — он раздумывает над вопросом, стоит ли спрашивать такие очевидные вещи, ведь выглядеть он будет очень даже глупо. Поэтому стуча зубами от мороза, пытаясь не заикаться, он осторожно уточняет. — отчего же в городе так мрачно в такой-то день? — И в какой же? — усмехается женщина, перед этим осмотрев улицу. — Новый год? — неуверенно произносит брюнет. — Кто? — вскидывает брови дама. — Мраз и, вправду, Вам в голову ударил! — надсмехается она. — Теплее одеваться нужно, юноша. — Ну, Новый год — праздник такой, когда последний день года переходит в первый следующего. Он проходит с 31 декабря на 1 января. — женщина смотрит на парня, как на дурака какого-то, но и Чонгук чувствует себя так, будто ребёнку объясняет очевидное. — Я не понимаю, о чём Вы молвите. — более чем серьёзно ответила женщина. Брюнет изумлённо хлопает глазками, понимая, что он так ничего не объяснит. Как можно не знать о таком великом празднике? Да его же все народы справляют. Он оборачивается, видя маленьких детей, бегающих друг за дружкой, прохожих, покупающих продукты в уличных лавках и скитающихся по холодным заснеженным улицам. Среди всего этого перед глазами мелькают тарантасы, поскрипывающие колёсами, и слышится ржание лошадей. Всё это так непривычно для парня. Чонгук бегло прощается, убегая подальше от подозрительной дамы. Он подбегает к людям, спрашивая и узнавая о празднике, однако везде терпит неудачу, никто из жителей и краем уха не слышал о таком дне. Остались только дети и подростки, к которым осторожно подошёл Гук. Он улыбнулся им самой яркой улыбкой, чтобы не отпугнуть. Дети ведь всегда верят в Санту больше, чем их родители. Но чтобы узнать, нужно сначала отвлечь и втереться в доверие. Поэтому затевается некая игра между малышнёй и двадцатилетним Гуком, кидающим в них сляпанные снежки. Даже если весь мир омрачён, дети всегда будут освещать его солнцем. Между прочем, парень всегда любил детей, неважно братья и сёстры это его или же чужие. Для него они все милые и забавные. И как ни странно к Чонгуку они все тянутся и любят, может, за его доброту душевную. У кого, у кого, а у детей в глазах всегда веселье плещется, на губах искристый смех замирает, а в душе доброта и невинность расползается. На них посмотришь, и самому улыбаться хочется. Гук неожиданно для себя находит в своём кармашке расписного Санту Клауса, которого он рисовал красками несколько дней назад и буквально вчера сунул в карман, позабыв. — Хэй, ребятня, смотрите, что у меня здесь! — он по уши в снегу, ведь его успели обвалять, улыбаясь, машет игрушкой перед загоревшимися детскими глазками, и тут же замирает. Никто из них не закричал, что это Санта, никто не упомянул про Новый год. Он встаёт, отряхиваясь, и задаёт, казалось бы, простой вопрос. — Вы знаете, кто это? — да громче, чтобы и старшие слышали. И не дожидаясь ответа, а лишь замечая недоумение в их глазах, набирает воздуха побольше, чтобы выкрикнуть, чтобы знали. — Это ведь Сан… — но договорить не успевает, лишь вскрикнуть и напугать детей. Его хватают, да так больно руку сжимают, что он шипит и ойкает, пытаясь её содрать с себя. Бьющийся в агонии, он и не понимает, кто его похитил. Свет сменяется тьмой, и вот он оказывается уже в каком-то переулке. — Отпустите! Больно же! — кричит он, однако его сильно толкают к каменной стене и прикладывают ладонь к губам, прижимая так, что и пошевелиться сложно. Паника накатывает со скоростью света, парень пытается мычать и в стену спиной провалиться, пока не слышит громкое «чщщ» над ухом. — Не произноси эти слова вслух. Здесь они не произносятся… — хриплым шепотом раздаётся из-под капюшона. Тогда он и замирает, рассматривая своего похитителя. Его плащ отличался от тех, что он встречал здесь. Чон понимает, что это парень с него ростом, возможно, и его возраста, облаченный в чёрный струящийся бархат до самых пят, на котором золотым флоком по краям вышиты узоры. Накинутый на голову капюшон, скрывающий его лицо, закреплён на шее брошью явно из настоящего золота. А под плащом виднеется белая атласная рубаха под тёплой капоткой. Незнакомец резко поднимает голову, и Чонгук теряет дар речи, утопая в сладкой карамели больших оленьих глаз, что из-под пушистых длинных ресниц уверенно и твёрдо смотрят в ответ. И даже пшеничные, Чонгук бы сказал золотые, пряди волос, небрежно спадающие на глаза, и будто бы мешающиеся, не портят всю искрящуюся красоту. Его черты лица резкие и слишком выделяющиеся. Парень бегает глазами, ища хоть один изъян, но находит лишь густые подчёркнутые хмурящиеся брови, прямой нос, кончик которого украсила маленькая родинка, изящные скулы и пухлые губы, поблёскивающие розоватым бальзамом. На них он по случайности задерживается чуть дольше, чем надо бы, отчего его похититель прокашливается и, наконец, убирает уже обслюнявленную ладонь и брезгливо вытирает её об плащ. — Ты чего здесь устроил, мистер? — Чонгук не знает, что натворил, но уже успел покраснеть от бархатного голоса. — Все на ушах стоят, молвишь то, что народ впервые слышит. — юноша, наконец, поднимает на него взгляд и тут же уводит, ловя на себе заинтересованный. — Ты меня вообще слышишь? — бурчит он, неужели смутившись. — Да, прости… — прокашливается Чонгук и пугается вдруг удивлённого на себе взора. — Ты не знаешь, кто я? — восклицает незнакомец. — Хотя по твоему одеянию видно — чужестранец? Парень собирается ещё что-то сказать, пока Чонгук смирно молчит, как неожиданно затихает и вслушивается в чьи-то шаги. — Стража… — тихо бросает он и прижимает своим телом брюнета, смотря прямо в глаза и срывая чонгуково сердце на бешеный ритм. Одними губами приказывает «молчи», но Гук, давно все слова растерял. За пределами переулка доносится звон металлических доспехов, бегущих мимо нога в ногу. Кто-то из них кричит «В ту сторону», что еле слышимо здесь, в тёмном переулке. — Пошли. — вдруг нарушает молчание парень. — Здесь не безопасно. Юноша снова взял Чонгука за руку, но уже нежнее, и повёл куда-то по своему пути. Чон вроде помнил местность, а вроде и нет. Незнакомец вёл его какими-то закоулками и дворами, запутывая мысли. Пока они спешили скорее скрыться, с хмурого неба начали крошиться крупные снежинки, превращаясь в сильный снегопад. Они ложились слоями на прямую спину юноши, тут же тая от температуры его тела и стекая вниз, делая чёрный бархат темнее. Чонгук совсем перестал чувствовать холод, завороженно смотря на волшебство природы. Но все мы знаем, что завораживало его, совсем не оно. Брюнет бы признался, что такое испытывает впервые. Даже тогда, когда увидел Алекса, когда с ним познакомился и получил в ответ целый букет оскорблений, в нём зарождалось восхищение, зависть харизме, но любовь ли? Теперь парень в этом сомневается, когда в голове застыл образ золотистых прядей и карамельных глаз. Добравшись до места, Чонгук удивился, завидев небольшой заледенелый прудик, вокруг которого всё слегка запорошено снегом. Парень совсем не помнил, был ли этот пруд раньше на этом участке. Но что поразило его больше, так это огораживающий водоём заснеженный лес. Уж леса тут точно не было. — Здесь нас точно не найдут. — незнакомец усаживается на какую-то корягу, впервые снимая с головы чёрный капюшон и зачесывая рукой взъерошенные волосы. — Об этом месте знаю только я, — блондин хлопает по дереву, как бы приглашая сесть рядом. — теперь, конечно, ещё и ты. — усмехается он. — Однако я вижу, что ты не такой, как все. Чонгук подбирается ближе, оглядывая самого парня, что даже сидел с искусной красотой: спинка ровная, статная, нога на ногу, подбородок кверху. Ну, точно если не Дионис, то Аполлон вылитый. И плащ этот вьющийся позади него, и волосы колышущиеся лёгким дуновением ветра. Чонгук сражен. Если не в голову, то в самое сердце точно. — Ч-честно, я н-не понимаю, что происходит в этом городе… — заикаясь, начинает Гук, присаживаясь рядом и теребя замочек на комбезе. — О! — удивлённо тянет юноша. — Так ты всё же многословен! А я-то думал, у тебя маленький словарный запас. — брюнет невольно залился краской. — Здесь мрачно, да? — блондин кидает беглый взгляд на Гука и, не дожидаясь ответа, продолжает, смотря вдаль. — Когда-то давно этот мрак освещало багровое солнце, на лицах у всех блистали улыбки, показывающие их счастье и радость. Когда-то… Ты слишком много знаешь о Новом годе, не так ли? — Это мировой праздник, конечно! — возмущается тут же Чон. — Как о нём можно не знать? Это же самое главное событие года! Но люди здесь…даже и года-то не знают. — бурчит он себе под нос, вспоминая, как спрашивал у людей. — Не понимаю, как такое возможно. — незнакомец забавляется недовольному пыхтению брюнета, покачивая головой. — В этом городе люди не знают о таком Великом празднике, по крайней мере, не все. — блондин расстёгивает брошь, снимая с себя плащ и накидывая на продрогшего Чонгука, оставаясь в своей капотке. — Погрейся. — прерывается он, когда брюнет удивлённо смотрит, и продолжает свой рассказ. — Остались пожилые, которые всё ещё помнят, как радовались этому дню в детстве, но сейчас боятся признаться в этом, ведь король… — Король? — вскидывает брови Гук, перебивая. — В каком же я веке? — срывается шепотом. — В девятнадцатом. — юноша мягко улыбается на вытянутую мордашку. — Ох… — Чонгук негодует. Так вот почему все так странно говорят, кроме этого странного парня, он более менее понятен в словах. — Попал же я… Тогда почему ты знаешь год, а другие нет? — Потому что я считал их все четырнадцать лет. — они сталкиваются глазами, замирая на миллисекунды до того, как блондин резко отворачивается, и впервые Гук замечает его румянец. — Когда мне было пять лет, в ночь с 31 на 1 умерла королева. Это было убийство, месть за власть, за украденное место в королевском кресле. С того дня больше не существует праздника. Король разгневался на народ, ведь тогда, когда у Его Величества случилось горе, когда на собственных руках он держал свою умирающую любовь, все были счастливы, все праздновали и слагали песни, играли барды возле наряженной ёлки. И лишь он один и его сын обмывались собственными слезами. Разгневался и отобрал у людей счастье, запретил даже мысль иметь о Новом годе, ни то казнит на эшафоте каждого, кто заикнётся, кто посмеет ослушаться самого Короля. — Ужасно… — Народ привык, что каждый год одно и то же. Проще, конечно, только рождённым детям, ведь они не видели, не знают многого, им чужд праздник и подарки. — Но откуда ты знаешь про него? — Чонгук кутается сильнее в бархатную ткань, украдкой наслаждаясь ароматом ванильных маслов. Прячет покрасневшие от холода ушки и дрожит, как осиновый лист, пытаясь отогреться. Прежде чем ответить, парень улыбается приятным воспоминаниям, смотря далеко в хмурое небо. И Гук видит точно как хрусталь чистую слезу, что одиноко спускается по его щеке. — Я верю, что он существует. Мама часто рассказывала мне перед сном про Новый год. О том, как сменяются года, переходя с одного месяца на другой. За окном всегда стоял шум и гам, песни и пляски. Люди не были так мрачны. Я сам это видел и сам это чувствовал. Волшебство… А с утра подарки. — Почему же Король так поступил? Разве он не должен оберегать свой народ? — «Народ должен страдать так же, как и его король» — так он всегда говорил. Он любил Королеву, поэтому этот день напоминал о ней. — Но это же эгоистично. — возмущается Чон. — Может быть, однако когда ты любишь, наверное, не задумываешься об этом. — пожимает плечами блондин. — Ладно, допустим, я понял суть. Новый год здесь запрещён. Но почему ты рассказал это всё мне, почему доверился? Я ведь могу разболтать, и тебя казнят. — но юноша напротив разражается звонким смехом, чуть не соскальзывая с полена и не цепляя за собой Гука. — Не казнят. — просмеявшись, уверенно сказал парень, заглядывая в самую душу. — Я увидел в тебе себя. — с хрипотцой произносит, не целясь, стреляя словами прямо в бедное чонгуково сердце. — Я следил за тобой, видел, как ты хотел всем доказать, как пытался убедить и внушить людям праздник. Я увидел рвение в твоих глазах. — брюнет нервно сглатывает, когда юноша к нему приближается и выдыхает в самые губы. — И я уверен, что ты спасёшь народ. — Н-но как? — Чонгук слегка отшатывается, мечась взглядом от губ до выразительных глаз. — Я не знаю, но ты должен… Чонгук почувствовал огромную ответственность за свои действия, за будущее этого парнишки и тех детей, с которыми он дурачился. Он с минуту осматривает фигуру блондина, замечая чёрные сапоги с золотыми вставками, кажется, ни у кого в городе таких он ещё не встречал. Учитывая время, скорее всего, он относится к сословию дворян или как их там называли… — А как тебя зовут, кстати? — вдруг вспоминает Чон. — Меня Чонгук. — и руку протягивает, натыкаясь на удивлённый взгляд. — Ой, у вас так не принято, наверное. — и тут же убирает. — Я Ким Тэхен. — величественно произнёс юноша и всё же аккуратно обхватил чужую ладонь. — Приятно познакомиться! — вдруг засиял брюнет, нервно дергая нежную кисть. — Что ж, раз уж моя миссия спасти мир, то я приложу для этого все усилия! Но все-таки, в каком мы городе? — вспоминает он о важном. — Нэвэрлэнд. — а Ким и вовсе забавляется с парня, когда тот неожиданно начинает смеяться. — Нэвэрлэнд?! Ну, точно сон. Прекрасный сон с участием невообразимого блондина. Чонгук, видимо, так сильно приложился головой, что ему снится его же работа. «Добро пожаловать в Нэвэрлэнд! Мир чудес и волшебства!» — раздаётся в голове собственный голос. Но если это сон, отчего же сердце так правдоподобно к небесам взлетает? Отчего живот в морской узел скручивает и душа мартовским счастьем трепещет? Как возможно, скажите, так реалистично чувствовать его прикосновения? — Отчего смеёшься так звонко, мистер? — посмеиваясь, спрашивает Тэхён и зарождает в черноволосой голове ослепительную идею. Если Нэвэрлэнд — это мир чудес, то почему бы эти чудеса не показать народу. — Я знаю, как спасти праздник! — выкрикивает Чон, вскакивая и кидая плащ в блондина, что возмущённо бурчит под ним. — Идём скорее! Чонгук потянул парня за собой, задорно смеясь и спеша к центру, по заснеженной тропинке через кусты спящих растений и ветвей, бьющих иногда в лицо. Он спешит, срывая по пути листья и кисти оставшегося пшена, собирает валяющиеся камни и липкую смолу с повреждённых стволов деревьв, и точно знает, что в кармашке комбеза у него завалялась одна акриловая краска. Тэхён молча наблюдает за ним, не понимая, для чего все эти ингредиенты. Пробираясь окольными путями, Чон на бегу разрисовывает камни, добавляя в алый акрил комочки снега и превращая, таким образом, его в жидкость. Прилепляет листья к застывшей смоле, делая из них ручки и ножки, разукрашивает лица и довольствуется своей работой. Чёрствые булыжники становятся зайчиками, оленями и Санта Клаусами. Чон Чонгук врывается в погрязший в своих проблемах город громко и весело, собирая народ кличем. Тэхён пугается такому рвению брюнета, но его не останавливает, лишь наблюдает в сторонке. А Чон и радуется, что на пути барды как раз под руку попались, так он их свою шарманку попросил подыграть.

Christmas Love Jimin (BTS)

— Хэй, народ! Чего такие кислые лица! — орёт на всю улицу Гук — Сегодня праздник, знали? — он раскидывает сделанные только что игрушки детям и взрослым, кружит, словно в танце в центре внимания и напевает бардам знакомую всем, но здесь никому, песню. — Сегодня Новый год! — Давай подыграй! — подлетает он к смеющемуся с него мужчине — Christmas I love you, — напевает Чон, пританцовывая. — Давайте же! You're the one, — показывает аккорды на деревянной лютне и радуется, когда звучит то, что ему нужно. — Oh, I been waitin' for this Christmas day! Народ в первые минуты не решается, боясь жестокой расправы Короля, однако уже на припеве вовлекается в массовый танец, в центре которого пляшет Чонгук. — Рождественская любовь, — поёт радостный Чон, захватывая маленькие ручки смеющейся девочки и кружа её — В течение долгого времени, ты остаёшься в моём сердце. — парень высматривает блондина и находит его, подпирающего стену. Тэхён смеётся с веселящегося парня и ойкает, когда тот подлетает к нему и хватает за руки, выталкивая в толпу шумящих людей и заставляя танцевать и петь вместе с ним. Они кружат в танце под Чонгуково пение и звучание громкой лютни, к которой подключились и сами подпевающие барды. — Так я спас мир? — улыбается брюнет. — Определённо спас! — хихикает Тэхён — Ты прекрасен… — вырывается у Гука раньше, чем он успевает подумать, и тут же заливается краской, отводя взгляд в сторону. — Только ты прекраснее. — вторит ему Ким, отчего брюнет замирает. Никто ещё ему не говорил этих слов. Чонгук только сейчас понимает, что, оказывается, и не любил никогда, до этого момента. Как там называется? Любовь с первого взгляда? Да, это определенно она! — Тогда, могу я подарить тебе свой первый поцелуй? — тихо спрашивает Чонгук, опуская взгляд на поблёскивающие губы, что тут же смачиваются юрким языком. Тэхён его прекрасно слышит и осторожно кивает, придвигаясь ближе. Однако дотянуться до манящий губ Чонгук не успевает. Музыка резко затихает, а народ прячется по норам. В центре остаются лишь Чонгук с Тэхёном. — Вот он! Взять его! — слышит грозное позади Чон. Брюнета хватают крепко под руки, не давая выскользнуть, и бьют под колени, чтобы тот упал на них. — Преклонить колени! Расступиться! Его Величество, Ким Сокджин. — кричит подручный и все тут же встают на одно колено, кроме Тэхёна. Чонгук испуганно смотрит на него и не понимает, почему тот не садится. А ещё не понимает, как будет выкручиваться из этой заварушки. — Так, так, так, что тут у нас? — к нему подходит статный мужчина средних лет в тёмно бордовом камзоле, поверх которого свисает войлоковая бурка. Его величественный взгляд, напоминающий чем-то взгляд Тэхёна, давит так, что и дышать страшно. — Ты посмел ослушаться Его Величества? — Простите. — Чонгук бегло смотрит на Кима, боясь за его жизнь тоже. И только сейчас понимает, какой он глупец, ведь Король прослеживает за его взглядом, и Гук видит, как на долю секунды его мимика искажается в удивлении, но тут же возвращает свой прежний невозмутимый вид. Тэхён смотрит с мольбой, не снимая капюшона, но на колено так же садится. — В темницу его! — спустя считанные секунды приказывает Его Величество. — А ты, — он кивает в сторону блондина. — за мной. — Нет! Он не виноват! — брюнет стал брыкаться и вырываться, когда его потащили в противоположную сторону от Короля. — Это я! Это всё я! — и только услышав краткое «Не переживай за меня» шепотом, затыкается и сдерживает внутреннюю истерику. Его уводят под тяжёлые взгляды народа, кто-то качает головой, кто-то молча смотрит. Чонгук замечает в этой толпе и ту даму, к которой подошёл тогда на площади, она кратко кивает и мягко улыбается, как бы подбадривая, однако Гук рассчитывает это, как прощальный жест. Спустя время его кидают в сырую и пыльную темницу. Что радует его за весь день, так это, наконец-то, тёплое помещение, где он может хотя бы немного погреться. Тяжёлые железные прутья закрепляют замком, чтобы он не мог выбраться. Чона оставляют со звенящей тишиной на пару. — Отлично я попал… — выдыхает Чон, расслабляясь и опираясь спиной на стену. Только задуматься он не успевает, отвлекаясь на какой-то шорох в темноте. Каждая клеточка его тела напрягается, и он весь подбирается, настораживаясь. В углу слышатся какие-то голоса, а затем и копошение, тогда Гук понимает, что бояться, скорее всего, нечего, это обычные люди. — Я тебе вечор чего молвил? Чтоб ты ни одним своим перстом моё мочало не трогал! И что я созерцаю! — доносится громче писклявым голосом, да ещё и на непонятном для Чонгука языке. — Нужно мне твоё мочало! Сам его невесть чем измазал, и на меня похлёб несёшь! — кричит второй более грубый и низкий. Слышится какая-то возня, а затем и вовсе два маленьких силуэта прорисовываются в проходе, толкаются и ворчат друг на друга, пока самого брюнета не замечают. — Матерь Божья! Упаси меня Господь! Ты кто ещё такой?! — вскрикивает светловолосый парнишка, низкого роста. — Поди погляди! — и толкает второго такого же низкого и перепуганного. — Неужто, людин у нас завёлся! — вторит ему второй. — Снова казнь грядёт… Его Величество разгневался. — качает головой первый. — А вы можете нормально говорить? — негодует Чон, запутавшийся во всех этих словах, только сейчас себя ненавидит за то, что историю в своё время не учил да корейский пропускал. — Сей чужестранец что ли? — поворачивается к блондину темноволосый. — Чужестранец я, чужестранец… А вы-то кто такие? — Меня Чимином звать, а сей — кивает он на рядом стоящего — Юнги. Ты в чём провинился-то? — Да вот, — Чонгук со своей причины посмеиваться начинает. — Новый год решил устроить людям, а теперь смерти своей жду. — Ох, Батюшки! — тот, что Чимин своей маленькой ладошкой прикрывает рот. — Ты слышал? — толкает он своего напарника. — Да, слышал я, слышал. Ты чай про Новый год знаешь? Праздник то устаревший, не многие о нём памятуют. — они оба подошли ближе к прутьям, оставляя свои швабры да тряпки. — Я и не с этого века. — с грустью прошептал брюнет. — Ох! — Чимин схватился за сердце, кладя свою голову темноволосому на плечо. — Я вообще не понимаю, как попал сюда, — решил раскрыть правду Чон, всё равно ему смерть грозит — но должен был спасти праздник. — Король не терпит празднеств, малец, особенно Новогодних, что ж ты натворил-то! — А вы откуда знаете про него? — Так мы рабочие дворовые, нам уж тридцатый год скоро. — Да прям уж скоро! — смеётся Юнги — По двадцать пять нам, сей вечно преувеличивает! В Новый год с десяти годков мы дворец всегда наряжали, подготавливали к естествам, гостей созывали, а как Королева слегла, так нас и в темницу отправили, чтоб не глаголили много. — Да-да, прекрасное время было, а сейчас вот полы намываем, да подкормку разносим. — поддакивает блондин. — Что ж глагольствования разносить хорошо, да работа не ждёт! Весёлые парни, что тут скажешь, и посмеяться и поговорить можно, хоть и язык у них доисторический. Уходя они бубнят друг на друга, всё так же толкаются и поделить всё чего-то не могут. А Чонгук снова в одиночестве, в своих мыслях погряз. На одних сфокусироваться пытается, так другие лезут и путают. Он вспоминает ещё одну песню, что вечно крутили у него по радио в лавке, и запевает её, беспокоя тишину. Пение ударяется об стены эхом, не хватает лишь музыки.

BTS — Christmas Day

Сейчас я думаю о твоих глазах, Побудь рядом и взгляни на меня. Мне так хочется обнять тебя. Для меня сегодня и завтра — рождественские дни. Я ещё слишком молод и многого о любви не знаю, Но я точно знаю, что для меня самое прекрасное, Что заставляет моё сердце биться чаще. Для меня сегодня и завтра — рождественские дни. Чонгук поёт и думает лишь об одних губах, лишь об одних глазах, в которых он нашёл свой дом. Человек, который поверил в него сегодня, как никто другой. Он уверен, что не один почувствовал порхающих светлячков в груди. Он прерывается, снова слыша шорох, думает, что это всё те же мешкаются в углу, однако обрывает эту мысль, слыша чёткий обрывок фразы «Его Высочество!». Он готовит себя к встрече с Королём, но сильно удивляется, когда из-за угла выходит тот, о ком мысли всё это время беспокоят. Чон вскакивает на ноги в изумлении. — Т-ты… В-вы… — парень заикается, не зная как поступить, вспоминая все неформальные обращения, что он произнёс за это время с ним, как руку тряс в рукопожатии, а целоваться лез! И к кому! — Принц? — Не глупи, обращайся так, как обращался. Ведь понравился ты мне своим своеволием. — успокаивает принц и улыбается слишком грустно. Он вошёл сюда без своей накидки, даже без капотки, совсем иной, величественный в атласной белой рубахе, отделанной серебристыми стразами на воротнике и заправленной в чёрные хлопковые портки. В этот раз его золотистые пряди были красиво уложены, а поверх вдета серебристая диадема, украшенная мелкими алмазами. — Почему ты не сказал мне сразу? — Чонгук не может насмотреться на образ, что теперь точно будет преследовать его. — Вот почему Король… …Не трогал Тэхёна. Теперь все пазлы сходятся. Королева — родная мать Тэхёна, а тот пятилетний мальчик, верующий в Новый год, он и есть сам. — Мне запрещено выходить одному из дворца, поэтому приходится прятаться под крестьянской одеждой перед народом, сейчас же ты видишь меня настоящего. — И я не вижу отличия… — Чонгук прикасается к холодным прутьям пальцами, сжимая их до побеления костяшек. И он соврал бы, да только отличия и вправду нет, его глаза всё те же большие, карамельные, утягивают в свою сладость, а кроме них, он и не видит ничего больше. — Прости… — Тэхён прикасается лбом, желая быть ближе. Он прикрывает глаза, вдыхая глубже запах акрильных красок — так пахнет Чонгук. — Мой отец слишком жесток. Завтра на рассвете должна пройти казнь, к ней готовят эшафот, поэтому к вечору принесут естества для тебя. — Что со мной сделают на этом…эшафоте? — Гук слегка дотрагивается своими холодными кончиками пальцев до тэхёновых, чувствуя его дрожь. — Повесят. Этим словом обрывается всё. И Чонгук вообще-то не должен бояться, ведь это всего лишь сон, но он боится. Боится, что может и не проснуться. Вдруг он там один сейчас истекает кровью. — Я сделаю всё, что смогу, но и ты должен пообещать, что что-нибудь придумаешь… — Тэхён не брезгует и касается мягкими губами, запачканных пальцев, что обхватили его руки. — Хорошо… — Чонгуково сердце снова трепещет, готовое вырваться из груди, и пока принц не ушёл, он успевает выкрикнуть. — Тэхён! Я надеюсь… — он сглатывает вязкий комок, что не даёт сказать. — Надеюсь, мы встретимся там. …Там. На эшафоте. …Там. В его мире.

***

Чонгука будят вечером этого же дня. Он, до конца не проснувшись, пугается Чиминового образа. — Тихо-тихо, чего буянишь! — восклицает светловолосый. — Поднимайся, готовить тебя буду. — К чему это? — не понимает брюнет, вставая и разминая затёкшие конечности. — Как это к чему? Запамятовал уже что ли? Казнь у тебя! — Так она же завтра? Или у вас и дни летят посекундно? — Король решил не медлить. — пожимает плечами Чимин и надевает на парня кандалы. — Отлично, хорошее решение… Действительно, чего медлить. — истерически посмеивается Чонгук, но его сарказм не одобряют, или же вовсе не понимают. — А где же напарник твой? — Так работает он. — бурчит блондин, но, заметив загруженный вид парня, похлопывает его по плечу и пытается подбодрить. — Ты это, не бойся, всё быстро пройдёт, и не почувствуешь! Хорошие слова, а главное вовремя. Подбодрил, так подбодрил! Чонгук ещё больше загнался. Что там Тэхён говорил, что постарается помочь? Не он ли там постарался… Парня выводят из темницы и ведут по длинным коридорам дворца. На улице и правда вечер, солнце только начинает прятаться за горизонтом. Солнце…которого даже не видно здесь. Чонгука долго ведут странными тропинками, а затем сажают в какую-то повозку с лошадью, похожую на ту, что он видел. Едет весь как на иголках, ещё и сидение потрясывает. Эшафот выглядел на самом деле большим, его помост был заметно начищен, что до сих пор не высох. А посередине были врыты в землю деревянные столбы. От них, конечно, становится жутко. Вокруг эшафота потихоньку собирается перешептывающаяся толпа. Чонгука поднимают по поскрипывающим ступеням вверх. Он оглядывается по сторонам, ища глазами лишь одного, но не находит. — Принц прибудет позже, вместе с Его Величеством. — шепчет на ухо Юнги, что до этого вёл его к месту. — Главное расслабься, когда петлю наденут… — последнее говорит он и отдаёт, подмигивая, в руки палача. Высшая знать приезжает действительно позже в огромной царской карете с белыми лошадьми. Его Величество величественно вышагивает первым в алом, как кровь, камзоле и белой, словно снег, накидке, на голове неся золотую корону. Для него уже отведено место перед эшафотом. Однако направляется он к лестнице, поднимаясь наверх к Чонгуку. И Чон понимает, почему. Ему нужно зачитать речь перед смертью, обвинить во всех грехах и только тогда спуститься и посмотреть представление. Ну да, в исторических фильмах всегда так делали. И после своих слов он присаживается на трон, а Гук так и высматривает Тэхёна, который почему-то не прибыл. — Итак, твоё прощальное слово, юнец! — громко проговаривает Король, а Чонгук и не знает, что сказать, нервно сглатывает и слова подобрать пытается, по доскам глазами бегает, а потом вдруг выпрямляется. Чего он, трусить что ли будет? Да, вот ещё! — Если вы не против, Ваша светлость, я скажу не одно слово, то есть… Глагол. — и получив сомнительный кивок, продолжает. — Я считаю, что уходить из мира нужно достойно. Я такой же крестьянин, как и вы! — со страхом говорит Чон — Моя мама всегда учила меня быть храбрым, поэтому и сейчас я произнесу то, что запрещено. — но выпрямляется и смелее выкрикивает в толпу. — Люди! Разве вы не устали от такой жизни? Разве вам не хочется праздника? Радости? Веселья? Не надоело видеть каждый год как один? Прошу, откройте глаза на мир! — снизу слышится шорох и шепотки людей, вот только Король становится злее, поэтому на этот раз Чонгук обращается к нему, смотря в его злые глаза. — Ваше Величество, прошлое должно оставаться в прошлом. Смена годов на то и нужна, чтобы то, что было в этом году, ушло с ним же. Посмотрите на свой народ, он же несчастен. Потому что Вы несчастны, но почему, если у Вас есть прекрасный сын, который жив, который так же любит этот праздник, как и она… — Достаточно! — не выдерживает Король. — Время пришло! Чонгук пугается, его слова не сработали, будто об стену ударились. Его подводят к свисающим верёвкам, велят подняться на ступень, которая, по всей видимости, потом резко исчезнет из-под ног. Он весь пропах потом, чувствует, как солоноватые капельки стекают по виску, и пытается глубоко дышать. Когда петля плотно затянута на шее, Чонгук жмурится так, что звёздочки в глазах пляшут. Мысленно прощается со всеми и просит прощение, пока толпа вместе с палачом мысленно ведёт отсчёт до его повешенья. И, чувствуя приближающийся конец, он, как велел ему Юнги, расслабляется, опуская напряженные плечи. — Нет! Стойте! — доносится окрик с толпы. Чонгук распахивает глаза и видит уже знакомый ему плащ. Ну да, конечно, он высматривал его на тронном месте, когда сам блондин находился в толпе. Юноша стягивает капюшон с головы под удивлённые охи снизу и жестом запрещает преклонять перед ним колено. — Разве этого хотела мама?! — он смотрит лишь в одни глаза. — Вы убиваете его только за то, что он устроил в коем-то веке праздник народу? Отец. Одумайся! Мама бы возненавидела тебя сейчас. — не замечает, как с карамельных глаз начинают капать слёзы и затуманивать отцовский облик. — Если он умрёт, умру и я. — последнее, что говорит блондин. Принц разворачивается на пятках и спешит к побелевшему от страха Чонгуку. Тот шевелит губами, но сказать ничего не может, во рту всё пересохло. — Я же говорил, что помогу тебе… — он обхватывает дрожащими ладонями лицо брюнета, поглаживая холодные щёки большими пальцами. — Почему ты не пришёл раньше? — хрипит Гук. — Я ждал подходящего момента. Король в это время медленно встаёт, приказывая страже стоять на месте, задумчиво осматривает, как его сын пытается снять с чужестранца петлю, и решает всё в один момент. — Казнь переносится… — он смотрит на свой народ, прерываясь в словах, и неожиданно для себя самого произносит. — На следующий год! Толпа взрывается радостными возгласами и аплодисментами, бросая вверх свои платки. Сокджин, кажется, благодаря своему сыну, только сейчас осознал, как был глуп все эти года, ведь не видел главного — любви и счастья в глазах Тэхёна. А счастливый Тэхён удерживает своими руками обессилившего Чонгука, что от всего пережитого ужаса чуть в штаны не наложил. И только брюнет тянется к его губам, как перед глазами начинает темнеть и кружится. Ноги совсем не держат, а темнота так и затягивает своими цепкими ручонками.

***

Чонгук распахивает глаза, шипя от резкой боли и хватаясь за голову. Вот это он понимает болезненный ушиб, настолько, что до мозгов достаёт. Он даже сесть-то не может, настолько кружится его голова. Он щупает себя. Вроде жив. Он в раю? Его так и повесили? Или… Тэхён же… Так стоп. Он бегло осматривает помещение: светлое, знакомое, рабочее… Он в лавке, где всё так же играет музыка, раздаются звуки игрушечных паровозиков и говорящих игрушек. Видимо, он был прав. Выполнив миссию там, он вернулся на законное место. Живой и невредимый. И ничего он не истекал кровью. Конечно, к счастью. — Хээй, тут кто-нибудь есть? — голос доносится со входа. Чонгук бы подорвался, если бы не кружилась голова, поэтому он медленно встаёт, держась за стену. Работа не ждёт — как сказал бы сейчас Хосок. И сколько вообще он здесь пролежал? Он смотрит на часы в виде мордочки зайчика — 20:53. Четыре часа. Нехило. — Да-да, иду. — решает ответить покупателю Чонгук. По стеночке потихоньку подходит к барной стойке, всё ещё держась за голову. — Что желаете? Ах да, добро пожаловать в… — и нервно сглатывает, поднимая голову. Глаза округляются, когда напротив стоит тот, кого он уже не надеялся увидеть. — Нэвэрлэнд… — сипит брюнет. — Оу, вижу Вы уже начали праздновать. Тяжко Вам приходится… — посмеивается блондин. — Ага, как же… Уронил коробку себе же на голову. — Гук подхватывает его смех. Неужели, судьба решила сжалиться над ним и послала такой подарок на Новый год? Вот это он понимает чудо! Единственное, в этом мире Тэхён его не знает. Но ведь если это судьба, то и здесь он его полюбит? — А Вы… Случайно не Тэхён? — решает уточнить Чонгук, хотя полностью уверен в этом. — А откуда Вы знаете? — вскидывает брови парень. — Угадал. — улыбается своей кроличью улыбкой брюнет. — Моя смена заканчивается через…пять минут, не желаете задержаться на пять минут за чашечкой кофе? — и ловя недоумение в карамельных глазах напротив, тут же исправляется. — Если не спешите к родным, конечно… — грустнеет он. — Можно и не по чашечке кофе. — улыбается ему блондин. — Я не спешу, зашёл купить гирлянду, хоть хату украсить что ли. — смеётся он. — Кажись, удачно зашёл. И правда удачно, ведь после бокала вина, узнав друг друга лучше, они поехали к Югёму на ту самую вечеринку, где отдельно от всех в момент разрывающихся фейерверков под крупные хлопья снега, они слились в нежном поцелуе, о котором Чонгук мечтал с того самого момента. И не важно, что это было в другом мире, важно, что это всё ещё те же губы и те же карамельные глаза.