Addict incarnate

                           Уже через десять минут компания, ни ног, ни глоток не чувствуя, вихрем кружила по номеру, воя в дичайшем восторге, перемешанным с обсценными восклицаниями, знаменующими не что иное, как удачное завершение столь спонтанно свершившейся сделки.       Все четверо кружились и улыбались, лучась неподдельной искренностью с румяных лиц и сбитых восторженным рёвом дыханий, позабыв все обиды и отбросив на страницы дней минувших размолвки, перебранки и прочие недоразумения, будто тех отродясь и не случалось; будто всю жизнь свою провели в статусе закадычных друзей — тех, что ни водой не разольёшь, ни кувалдой не расколешь; тех, что не заставляют своих колоться по случайной прихоти и не приставляют нож к горлу при первом же разногласии. Они разгорячённо лупили друг друга по спинам в каком-то изувеченном подобии геймлихских приёмов и обнимались крепкими борцовскими захватами — агрессивно, с чувством, по-мужски!       Вспоминая успешную сделку, Марк понимал, что лучше сложиться и не могло: проверив и взвесив товар, две стороны условились на шестнадцати кусках и разошлись, как в море корабли — каждая вполне довольная исходом мимолётного сотрудничества. Исходом, от которого сейчас осчастливленный Бэгби вопил во всю глотку, а Картофан неугомонной пружиной скакал на месте, переобнимав всех и каждого. Даже Рентона теперь, когда успех задумки оказался сполна реализован, охватил дух первородной сплочённости, пусть не настолько дикой и не настолько восторженной.       Картоха подтолкнул его в спину, буквально впихнув Марка в раскрытые (пусть и не для него исключительно) объятия Дохлого, растерявшегося от такого ничуть не меньше.       И вот уже ликование стало чем-то обособленным, чем-то… личным.       Две пары глаз столкнулись, сиюсекундно абстрагируясь от массовых восторгов. Прохладные ладони почти по-хозяйски устроились на фрагменте оголённой поясницы, а лицо приняло крайне глупый, светящийся мальчишеским сумасбродством вид, какой бывает у человека, доставшего лотерейный билет за пару пенсов, а по итогу сорвавшего небывалый джекпот. Джекпот, которым делиться, хоть и на радостях, у человека в здравом рассудке не нашлось бы ни малейшего желания.       Подушечки пальцев сильнее вжались в спину, словно в попытках сплавиться с кожей. Каждый палец — за каждую томящую недосказанность, за каждый неозвученный вопрос.             — Марк, мне… — словам нужно было время, чтобы собраться в единый пазл, прояснивший бы всё, что стоило бы прояснить уже давным-давно, но возглас Бэгби безнадёжно угробил момент:             — Харэ обжиматься, пидорки!.. — прокатилось по комнате, сопровождаемое новым приступом гортанного хохота.             — Я… — Марк, подавшийся было вперёд с единственным, не до конца понятным желанием, замер, точно подстреленный. Ладони, удерживавшие Дохлого за плечи, разжали свою цепкую хватку.       «В паб, бляха! Мы сегодня короли!» было единственным, что удалось разобрать в бесперебойной очереди возгласов и оскольчатых междометий, а чужие ладони, гревшие поясницу непозволительно долго, оставили за собой лишь лёгкий холодок, отлепившись, по ощущениям, вместе с кожей на покинувших её пальцах.

•••

      Ближайшее питейное заведение обнаружилось прямо через дорогу. Бэгби, цветущий как никогда, подкинул на плечо полегчавшую и заметно подсдувшуюся сумку, наотрез отказавшись оставлять её где-либо, кроме как рядом с собой.             — Он и спать с ней возьмётся, отвечаю! — заговорщически подмигнул Картофан.       С таким поспорить было сложно.             Пива. Было. Много.       Крепкого брать не стали из разумных соображений, но отказывать себе в заправке хмельным эликсиром не подумал никто. За первой пинтой улетучилась вторая, третья, а там уже и шестую почали… За одним из раундов Рентон отшутился, что местный бартендер конкретно так недоливает, но кого теперь волновала такая мелочь, как переплата за недолив?       Дохлый же, изрядно налакавшись и заметно пообмякнув, будто бы позабыл про свои прегрешения и теперь, подперев кулаком прогибающуюся под весом свинцовой головы шею, без зазрения совести во все глаза пялился на Марка.       Тот, думалось ему, ни дать ни взять укололся прямо в сортире этого вонючего паба, ведь иначе с чего бы ему быть таким незагруженным и… приятным?             — На что спустишь свою долю, а, Картоха? — Марк и правда пребывал в прекраснейшем расположении духа, не скупясь ни на шутки, ни на каверзные вопросики между глотками прохладного пива.       Мёрфи на очередную мини-викторину смущённо причмокнул губами с пенными усами, мечтательно отведя залитые доверху глаза:             — Ну-у-у… воо’ще хотел маме чё-н’будь… ну…       Бэгби оборвал непутёвого рассказчика на полуслове, не дав тому и шанса разойтись:             — Ну-ка, пора по восьмой!             — Я последним… я ходил.             — А я… до него!..             — Снова не пойду!             — Твой круг, Франко, тво-ой!       Бэгби, вскинув растопыренные ладони, перечить не стал — потопал за добавкой, пригрозив оставшимся свёрнутой шеей в случае пропажи четырёх стопок зелёных со стола.       Дохлый откланялся следом за Франко, скрывшись за дверью WC с многообещающим, подкрепляющим угрозу свёрнутой шеи «дёрнешь — из-под земли достану!». И так за столом, беспорядочно заставленным опустевшими пинтами и подъеденными закусками, остались только Рентон, Картофан и сорванный куш.       Музыка, размеренно вытекающая из ближайшей колонки, только сейчас нашла свой путь до оставшихся слушателей и до определённого момента занимала собой место, отведённое на разговоры по душам. До момента, пока Марк не раскрыл рта, выждав добрые пять минут:             — Хватаем и бежим?       Всего три слова. Два слова и предлог. Двенадцать?.. Тринадцать букв — зато сколько веса.       На мгновение вопрос повис в пространстве, заставив Марка засомневаться, сказал ли он это вслух или только подумал, но Мёрфи, явно всё расслышавший, тут же вылупился в его направлении, идиотично (верно, от когнитивного перенапряжения) хохотнув:             — А? ч… чё?..             — Ну, деньги. Куш наш. Берём, — Марк чуть поднаклонил голову, макушкой перенаправив внимание с себя на главное украшение стола, — и валим.             — М-марки, мы же… ну, — Мёрфи для верности нервно хохотнул ещё разок, соображая туже обычного, — мы ж не совсем… того…       Марк собрался было перефразировать в третий раз, сжалившись над дружком-тугодумом, но диванчик напротив вдруг выразительно скрипнул.       Дохлый вернулся незаметно и плюхнулся на место до того вальяжно, будто нарочно удумал припугнуть шептавшихся, но Рентон не дал никому из них растеряться:             — Хотели съебать, — осклабился он, поворачиваясь к подоспевшему корпусом и закидывая локоть на спинку стула, — да как-то не успели.       Мёрфи поодаль от него насухую сглотнул, не вставив ни звука — да и нужно ли было?       Дохлый, недошутку едва ли оценивший, снова был немного не в себе, нисколько тот факт не пряча. Возможно, Марк цеплялся за мелочи, приписав тому чрезмерную бдительность.       Судя по елейной улыбочке и зрачкам, размерами своими почти сожравшими серую радужку, за свой непродолжительный визит до туалета тот неслабо втёрся. А раз он был втёрт, то что сомнительные шутки, что бесцельная игра в гляделки, что даже самый подозрительный в мире диалог сам собой списывал со счётов любую двусмысленность.       Марк, стрельнув в Картоху самым красноречивым в своём арсенале взглядом, до возвращения Бэгби больше ничего не говорил.

•••

      Из кабака новоиспеченные бизнесмены выползли только к глубокой ночи.       Из всей команды Рентон, предусмотрительно повременивший с несколькими раундами «чего покрепче», оказался самым трезвым, а потому самым способным к передвижению по горизонтальным поверхностям, что по правилам товарищеского долга обязывало его тащить на себе ужранного Бэгби на пару с чуть менее ужранным Картофаном, который, как почудилось Марку, после их «разговора» принялся вливать в себя спиртное с утроенной прытью.       Милосердная судьба избавила его от самого надоедливого груза — пьяного Дохлого, который на своих двоих ковылял на пару шагов впереди, запинаясь и качаясь, точно закостенелый маятник в своём помятом пиджаке с торчащими подплечниками.       Моментами на того нападала охота поболтать, и он изо всех сил собирал несвязную ерунду в канительный, донельзя сбивчивый рассказ, больше походивший на монолог душевнобольного. К счастью, стороннее вмешательство и дополнительные участники монологу Дохлого не требовались — самодостаточность и по пьяни била из Уильямсона ключом.       Пересечение улицы с одной стороны на другую даже с мигающим рыжим пятном светофора заняло пять мучительно долгих минут; а покорение вершин девятого этажа на лифте по ощущениям — с пару дюжин. В общей сложности — несопоставимо много в сравнении длительности того же маршрута «до восьми пинт светлого» и «после восьми пинт светлого».       Компания ввалилась в номер, уже и не памятуя о планах по обмену того на несколько раздельных: Бэгби свалился прямо у входа, Картофан пустился в пляс, Дохлый своими силами доковылял до кровати, не переставая бормотать под нос что-то лишённое и смысла, и взаимосвязи с ранее изложенным, а сам же Марк сполз по стенке неподалёку от Франко, сдутым шариком осевшего на ковролин, и совсем уж нетрезво расхохотался.             — Чё… чё ржёшь? — с усилием выдавил Саймон, тут же заражаясь весельем и лыбясь во всю рожу, будто кто-то за спиной приплачивал ему разменной монеткой за каждый продемонстрированный зуб.       Франко, исподлобья зыркнув на Рентона, подхватил волну, сиплым хохотом перекрыв негромкий ответ. Сразу три смеющиеся глотки живенько подключили четвёртую, картохину, теперь уже вчетвером сотрясая отельные стены беспощадной какофонией. Однако несколько литров пива вперемешку с заключительными стопками виски без труда побороли разгоревшееся веселье — всё ещё посмеивающийся Франко авторитарно переполз на единственную кровать, растянувшись в обнимку с дорожной сумкой, и отрубился, как только голова приблизилась к подушке.       Остатками незагаженных выпивкой мозгов Картоха сообразил, что забивать спальное место ему следует незамедлительно, потому последовал примеру Бэгби, пока Дохлый гордо восседал на полу, наивно полагая, что получит в своё распоряжение не одну сраную подушку. Хотя навряд ли он вообще мог что-то предполагать.             — Перекурим?       То, что вопрос предназначался для него, Марк понял по одному только взгляду, оттеснившему необходимость переспрашивать. Взгляд смотрел на него, ни дать ни взять как дуло пистолета — чётко промеж глаз, фокусируясь на фантомной точке где-то на переносице.       Ночное рандеву с обдолбанным Дохлым априори не могло предвещать ничего хорошего, однако здравый смысл с обычно говорливым шестым чувством остался похоронен где-то вместе с оставившей Марка трезвостью — и согласился он почти без раздумий.

•••

      Путь на общий балкон через узкий, слабоосвещённый коридор, подсвечиваемый рыжеватым сиянием дворцового стиля бра, вырастающих из стен наподобие древесных грибов, казался дорогой из ниоткуда в никуда.       Дохлый, глазея по сторонам, уже в третий раз поскользнулся на ковровой дорожке, чудом умудрившись не собрать её в гармошку и не расквасить нос. Он не мог отделаться от подгоняющей в спину мысли, что кто-то наблюдает за ним через приоткрытые двери или специально маячит в дверных глазках — осуждая, порицая, листая его душонку как раскрытый ежедневник, вдоль и поперёк исписанный каждым паскудным грешком.             — Рентси… — горячо зашептал он уголку чужой шеи, хватаясь за Рентона, ещё мгновение назад державшего дистанцию в несколько шагов, узловатыми пальцами, от напряжения готовыми полопаться на костяшках, — хуета… какая-то… хуета…             — Хуета?.. — тот слегка принахмурился, не зная, смеяться ли или абстрактно тревожиться, — где?..             — Пошли, не тормози!.. — Дохлый без пояснений поднырнул ему под локоть и прижался к боку, ведь в момент навалившейся паники в его причудливом нарко-мирке, со всех сторон напирающем паранойей, не оставалось места понятию «личные границы» — только ноющее, беспросветное желание быть поближе.             — К-куда?.. Эй-й, в чём… дело?..       Марк позволил тащить себя послушным балластом, будучи попросту недостаточно трезвым для сопротивления. С ответом Дохлый как и прежде не спешил, но и скорости не снизил, не сбавив ходу до тех пор, пока перед ними не нарисовался горизонт панорамного балкона с чугунными перилами, полосой разделяющий черноту городского неба.             — Я… — Саймон перевел глаза-блюдца на Рентона, едва шевеля губами, — забыл, наверное…       Только теперь, в каком-то полуметре от пункта назначения, Дохлый решил притормозить. Ответов у него так и не нашлось, но Марк и не наседал, лишь отступил от всё также жмущегося к нему тела.       Волна ночного воздуха прохладным дыханием обдала повёрнутый к балкону затылок, проветривая мозги.             — Зачем тебе… я?.. — вопрос сам собой преисполнился скрытым смыслом теперь, когда до балкона оставалось рукой подать, а зажжённой сигареты у Дохлого во рту так и не материализовалось, — Ну, здесь… Вот прямо сейчас.             — Зажигалку… попросить…— Не поднимая глаз, промямлил тот, шлёпая по нагрудным карманам и тут же, по задумке или по блядской случайности, наваливаясь на Марка, и уже на уровне мышечной памяти ловя поцелуем приоткрытые очередным вопросом губы.       Тот, не успев и вопросом задаться, с готовностью — будто того и ждал — подался навстречу, цепляясь за ткань пиджака по обе стороны плеч и буквально вминая чужое лицо в своё собственное.       Это был самый искренний и вместе с тем самый яростный поцелуй в его жизни. В полупьяном бреду они хватались друг за друга, вырывали пуговицы с нитяными корешками, оставляли борозды затяжек на одежде; вгрызались в губы, пропитавшиеся пивом и отголосками солёных закусок; вылизывали щёки, гладкие и розовые изнутри, как кусок туалетного мыла; цеплялись, дёргали, тянули за волосы, не боясь ни оставить проплешин, ни запятнать кожу синяками… Всё это безобразие продолжалось ровно до того момента, пока таблетки, смиренно бултыхавшиеся у Дохлого в желудке, не вознамерились подняться наверх, к самому горлу.       Когда же это произошло, Саймон выскользнул из кольца рук, переместившегося уже на шею, и, обогнув замершего перед ним Марка, кинулся к перилам. Рвало его долго и мучительно, благо, что в третьем часу ночи тротуар прохожими не изобиловал.       Рентон некоторое время оставался безмолвным свидетелем полосканий, сжимаясь в тревожный комок каждый раз, когда туловище Дохлого переваливалось за перила больше чем на половину своей длины.             — Живой там?.. — нетрезвость как рукой сняло: теперь он довольно крепко держался на ногах, не обращая внимания на спровоцированное отнюдь не напитавшим кровоток алкоголем головокружение и жар, никак не сходящий с щёк.             — Порядок, — сплюнув, просипел Дохлый, на желейных ногах сползая по перилам прямо на пол.       Вот он, конечный пункт назначения. Всё как надо, почти по плану…       Рент опустился на колени перед Дохлым, подавив смущённую улыбку. В эту самую минуту Саймон казался таким открытым и беззащитным, что прятать ту было куда сложнее, чем удерживать ватное тело в стоячем положении.       Дохлый, шевелясь с ощутимым усилием, похлопал по полу рядом с собой и затих, глядя на послушно подползающего Рентона полузакрытыми от навалившейся усталости и слезящимися от столь мучительного опорожнения желудка глазами.       Тёплое тело в нескольких сантиметрах от собственного, ледяного и дрожащего, казалось просто милостью богов. Дохлый поёжился, придвигаясь поближе к теплу.       Неловкость сложившейся тишины так и дёргала за язык, пока источник тепла не заговорил, не сумев и пяти минут просидеть с закрытым ртом:             — Как тебе… Лондон?       Вопроса хуже не придумаешь, но лучше так, чем слушать эхо собственного сердца у себя в ушах.             — Охуительно. Очень вдохновляет, аж, блять, внутри всё переворачивает. — Дохлый показательно, но вяло сплюнул под ноги, утерев губы рукавом, — Самому как?..             — Пока, как видишь, держу в себе… — усмехнулся Марк, подпирая лбом согнутые колени, чтобы без палева наблюдать за Уильямсоном боковым зрением. — Обещал Даиáн сувенирчик привезти, а теперь вот не знаю…             — Чего так? Расхотелось разбавлять купюры открытками по пять пенсов? — Дохлый наконец исполнил то, ради чего изначально затевалась эта вылазка — с упоением закурил, упираясь запрокинутым затылком в витые балюстрады и после первой же затяжки предлагая сигарету Марку.             — Мимо. Не угадал.       Тот никогда не отказывался от курева, тем более когда оно предоставлялось любезно и за бесплатно.       Сигареты в такое моменты — что чай. Греет руки, растапливает сердца. Супер-клей для любого душевного разговора, если таковой намечается.             — Надумал поди задержаться в столице? — сигарета прыгала из рук в руки, становясь причиной столкновения понемногу оттаивающих от частого касания пальцев.             — Возможно. Тут не так уж и плохо, если судить по пабу…       Паб, по правде, был с натяжкой на «так себе», но он оказался первым, что пришло на ум. Благо, Дохлый за слова не цеплялся.             — Ну раз так, буду тебя навещать, — тот сощурился в улыбке, выдыхая клубы табачного дыма в беззвездное небо, — хоть меня и укачивает до полусмерти в этих сраных автобусах.             — Готов и на такие жертвы? — Рент, отбросив игру в косые гляделки, наконец повернулся к Дохлому в анфас.             — Ровно до момента, пока нога не окажется в салоне, — хмыкнул тот, сощуренным в заторможенном подмигивании глазом косясь на Марка. — Что такое, Рентси?..             — Хотел спросить кое о… чём.       Он и сам не до конца осознавал, что именно и как именно хотел спросить, но подсознание диктовало убедительное «нужно!», и Рентон никак не мог ему противостоять.             — Ну так… валяй, раз у нас тут вечер откровений. — с усмешкой, но настороженно отозвался Дохлый, внутренний параноик которого тут же взялся твердить о том, что эти серьёзные вопросы явно не к добру — никогда не были, никогда и не будут.       Марк, по детской привычке прикусив фалангу пальца, помедлил ещё немного, собираясь с мыслями.             — Хотел спросить, что… ну, кх-м, у нас… между нами… что у нас с тобой?.. Я к тому, ну, — с таким трудом собранная мысль вышла скомканнее некуда, — мы ведь явно не совсем… ну, друзья?..       «Вот и всё» — сокрушённо подумалось Дохлому, пока губы его растягивала ещё одна фальшивая, доведённая до автоматизма ухмылка.             — Ну, крепкая мужская дружба это штука, знаешь, такая, — судя по обращённому к нему серьёзному лицу, отшутиться у него вышло как нельзя хуже, — да блять, я… я не знаю, что тебе на это ответить, Марк. Эти вопросы они… Они явно не предназначены для пьяного меня в третьем часу ночи.             — А трезвый ты мне не ответишь. Я же тебя знаю.             — Ты же понимаешь, что это получается… Нет. Не-не-не-нетушки, не вынуждай меня!.. Зачем?.. Нахер нужны эти разговоры с двойным, сука, дном? — докуренная до бычка сигарета спикировала за перила, отброшенная раздражённым взмахом кисти.             — Я… заебался, я не понимаю… Я просто хочу понять, что между нами происходит и что с этим делать, ну, дальше.             — Да ты просто делай и всё. Или не делай, раз не знаешь. — Дохлый при любых обстоятельствах оставался Дохлым — заговаривающим зубы, развязно пожимающим плечами, словно разговор его и не касался. — На кой хуй тебе это понимание, а, Рентс? Ну скажи? Будто дышать легче станет, а бабки перестанут заканчиваться. Живи моментом, не слушай своих тараканов, эм ля ви и вся хуйня!..             — Неужели тебе так сложно признать, что я тебе нравлюсь? — Рентон, выпятив подрагивающий подбородок, неосознанно перешёл в прямое наступление. — Это так тупо, мы столько ходим вокруг да около, почему тебе просто не…             — Да как я могу признать то, в чём сам до конца не уверен?!       Эхо поднятого голоса прокатились по этажу, медленно угасая в глубинах коридора.       На этом можно было официально ставить точку. Жирную, толстенную точку, похожую на весеннюю муху, потирающую свои грязные-прегрязные лапишки, восседая на голове у трусости Дохлого.       Он мог спиздить что душе угодно, оболгать, подставить, начистить рожу, сделать любую гадость, учинить любую подлость и просто обойтись не по-человечески — весь спектр маргинальных поступков был применим к одной непростой личности, которая по-настоящему опасалась только тюряги, последствий внутривенных инъекций и искренних проявлений чувств, способных в момент сравнять с землёй ту стену, которой она так старательно отгораживалась от внешнего мира, лелея свою невъебенно ценную индивидуальность и независимость.             — Да и зачем? Чтобы что, Марк? Чтобы прийти заново знакомиться к твоей маме с букетом цветов, будто не я тебя на иглу подсадил? Или чтобы раз в месяц глушить винцо и гулять под ручку вечерами? В Эдин-блять-бурге?       «Да остановись ты»             — Или чтобы потом прятаться от Бэгби и таких отморозков как Бэгби, а? Снимать хату на двоих, делить счета за водоснабжение, копить на машину и делать вид, что всё расчудесно, как в какой-то там американской мечте?       «Замолкни, идиот»             — Это… Это бред всё, Марк. Если ты хочешь услышать что-то про любовь, то это — бред и полнейшая мутня. Я этим башку не забиваю и тебе не советую.       В ответ донеслось лишь исчерпывающее «понял».       Марк действительно понял — он получил свой ответ, пусть тот и оказался несказанно далёк от наивных картинок, выведенных изнемогающим от неопределённости разумом.       Ещё какое-то время они просидели в тишине, думая каждый о своём и не считая нужным выносить это «своё» за пределы собственных голов.       Марк снова первым нарушил тишину, поднимаясь на ноги:             — Спать пойду. Бывай.       Не желая дожидаться ни реплик, ни действий, он устало побрёл в сторону номера, оставляя за собой лишь глухие отзвуки шагов по ковровой дорожке и подвыветрившийся алкогольный шлейф.       Дверь номера была открыта, свет погашен.       Картоха спал на полу, свернувшись в человеческую каральку с ладошкой под щекой; Бэгби, не удосужившись даже разуться, по-хозяйски храпел на дальней стороне кровати, прижимая сумку к груди обеими руками.       Марк оставил куртку у входа и как можно тише стянул обувь с одной ноги другой ногой, после чего поспешил расположиться с максимально доступным в сложившихся обстоятельствах комфортом — на краю кровати рядом с Франко.       Настоящее и будущее местоположение Дохлого его особо не волновало.       Он быстро провалился в поверхностный сон, едва голова его опустилась на уголок подушки, и проспал до окрасившегося рассветными всполохами неба — до пяти утра, как подсказали часы.       Пить хотелось неимоверно, от каждого сухого вдоха гортань всё больше и больше походила на песчаную дюну, отравляя существование и лишая Марка всяческой надежды узреть продолжение своих тревожных сновидений.       Картоха теперь на пáру с Дохлым отсыпался на ковре, превращая поход от кровати до умывальника в натуральную полосу препятствий.       Плотные шторы слабо пропускали свет, позволяя видеть лишь очертания спящих, но давая хоть какой-то ориентир для продвижения к фаянсовому оазису — Марк жадно осушил стакан проточной воды, набранной прямо из-под крана.       Болезненная сухость тотчас угомонилась, пустой желудок глухо ухнул, охотно соглашаясь на каскад нефильтрованной жижи.       Бэгби за его спиной протяжно всхрапнул, переключив внимание Марка на себя и сумку, всё ещё зажатую в тисках собственнических объятий.       Марк перевёл взгляд с сумки на Бэгби, с Бэгби на сумку, на себя и обратно — с Бэгби на сумку, с сумки на Бэгби…       Да, он вполне может это сделать прямо сейчас.       Да, ничего ему не мешает.       Да, он…       Марк утвердительно кивнул самому себе, делая пару шагов к цели, ставшей заветной в мгновение ока.       Бэгби вновь разразился гортанным храпом, на выдохе посвистывая через нос — спал как младенец… Нажравшийся, сорвавший главный куш в своей никчёмной жизни младенец.             «Ох, Франко… Прости, приятель, не я придумал правила. Не мне тебя учить азам дружбы и мирской справедливости, кому угодно, но точно не мне…» — руки не встретили сопротивления, отгибая чужие пальцы один за другим.       Левая лапа стараниями Рентона переместилась на подушку, правая съехала на живот, открывая доступ к чёрно-красному кожаному мешку с шестнадцатью кусками чистой прибыли.       Страшно представить, сколько весили бы шестнадцать кусков чеканными вместо четырёх аккуратных, перетянутых резинкой стопок бумаги. Как хорошо, что монеты для таких дел уже не в ходу…       Сумка почти не прибавила в весе, не тянула вниз и не казалась неподъёмным грузом — наоборот, стоило его пальцам в успокаивающем жесте потереть кожаный бок с истёртым не первым путешествием принтом, сумка словно полегчала сама собой.       Сжимая добычу обеими руками, Марк миновал сопящего в сладком неведении Франко, равнодушно переступил через тушу Дохлого, обогнул сгруппировавшегося в непонятную геометрическую фигуру Картоху. Он знал, что делать и теперь был абсолютно уверен, что поступает так, как должен.        Куртка — на плечи.       Нагретая чужим теплом сумка — к груди.       В заднем кармане — остатки сигарет и паспорт.       Его здесь больше ничто не держит.       Разве что… Картоха, снизу вверх уставившийся на него двумя поблёскивающими в полумраке фарами — мокрыми, неверящими, но осознающими.       Марку не остаётся ничего иного, кроме как кивнуть на прощание.       Картоха мог сбежать вместе с ним, Марк был бы даже за — он предлагал, ещё до того, как на полном серьёзе на это отважился, но трусость в глазах Мёрфи ясно давала понять: в этот путь ему суждено было пуститься одному.       Как он и поступил, тенью исчезая за дверью с кроссовками в руках и устремляясь прочь, куда глаза глядят, с шестнадцатью тысячами на плече и четырьмя друзьями детства, оставленными за спиной в беззаботном неведении.       Под покровом прохладной уличной влаги с прогорклыми отголосками машинных выхлопов Марк словил лениво ползущее такси, узнав то по шашкам на крыше.             — Я не местный, мне нужна комната. Где тут сервис получше?       Толстопузый таксист, морща редкие брови, переспросил цель поездки как минимум трижды, отчего в голове у Марка загорелась невидимая лампочка — ему обязательно надо поработать над своим акцентом!       Как знать, вдруг и в самом деле надумает корни пустить где-нибудь… в Лондоне?       Такси трясло его без малого двадцать минут, успокаивая частыми поворотами во все стороны света и сменой пейзажа с менее на более колоритный. Так просто его никто не найдёт, а искать непременно возьмутся — в этом он нисколько не сомневался.             — До вокзала оттуда доедешь минут за десять, а вот до аэропорта где-то час, далековато, — напоследок проинформировал его толстячок, разменивая сотню мелкими бумажками, — Номера тут, конечно, не королевского размаха, зато пожить можно экономно. Приезжие частенько просят сюда докинуть. Простыни, говорят, чистые, кормят сытно, а вам, студентам, наверное, большего и не надо…       Марк на ходу сочинил ленивое подобие легенды, пытаясь не уснуть в пути, и теперь ему вовсю приходилось отдуваться за несколько от балды ляпнутых слов.             — Вид у тебя какой-то помятый, сынок… Всё у тебя в порядке?             — Сойдёт, — кисло улыбнулся Марк отражению чужих глаз на салонном зеркале, — просто… устал за пару дней. Я, можно сказать, новую жизнь начинаю, но подготовиться ещё не успел… Спал мало. Ехал долго.       Рассказ про семь часов от эдинбургского автовокзала до лондонского КПП, хоть и не мог похвастаться изобилием достоверных деталей про героиновые уколы в туалете и контрабандую перевозку запрещённого товара, удовлетворил толстячка до ласковой, почти отцовской улыбки.             — Удачи тебе…             — Марк, — кивнул Рентон, уже выкарабкиваясь из авто.             — Удачи, Марк!             — И Вам… тоже.       Машина отчалила вверх по улице, обрубая оставшиеся концы: всё, что могло связать его с внеплановым бегством; всё, что могло вернуть его назад, заставив передумать.        Электронный календарь «06:33, 29.12.1995» и лучезарная администраторша встретили его на стойке ресепшн, переворачивая чистой стороной лист биографии Марка Дэниэла Рентона.