XVIII. (acclimation)
20 мая 2025 г., 06:15
Летом возни с баром ожидаемо прибавилось не только по причине того, что прохладное пиво в жару — первое и самое приятное дело.
Пускай на статус ясновидца Дохлый не претендовал, даже он понимал, что его обожаемая тётка вовсю паковала чемоданчики к отходу в мир иной; понимал он это в большей степени по тому, как активно она занимала себя трещанием с юристами касательно впихивания своего барахла и недвижимости в завещание длиной с рулон туалетной бумаги. И Саймон нисколечко не удивился, немногим позже получив себе паб на правах наследования — мероприятие это было фактически оговорено ещё несколькими годами ранее, ведь под старость лет тётушка отчего-то твердейше уверовала в то, что её племянничек — натуральная кладезь талантов к координированию скромного бизнеса и он-то уж точно не даст семейному достоянию погрязнуть в гнетущем безденежьи.
Однако же Дохлого (который её уверения рушить не собирался) всё равно поразило то, что в придачу к какому-никакому бизнесу старая итальянка за сорок лет проживания в Шотландии насобирала в старом сундуке такую кучу разноцветных бумажек, что при желании могла бы и глазом не моргнув позволить себе обзавестись ещё одним плохоньким пабом на окраине Эдинбурга.
Эти же бумажки завещание заранее разделило надвое между ненаглядными племяшками, ведь своих детей Антонелла-Франческа никогда не имела и, казалось, даже на смертном одре не шибко-то об этом сожалела.
Ещё часть средств отвели на исполнение её же, тетушки Нелли, последней воли — финальную поездку на Сицилию. Так что Саймон, и до этого не имевший никаких претензий, в довесок отхватил себе ещё и две недели отдыха на солнечном острове, усыпанном апельсинами и диким виноградом, в качестве верного сопровождающего.
А уже ранней осенью того же года тётушка преспокойно скончалась во сне, покачиваясь в кресле на веранде собственного дома с бокальчиком шардоне, и паб теперь уже полноценным бременем рухнул Саймону на плечи. На таблетки и былую подработку на «квартире» с того самого момента у него уже не оставалось ни времени, ни сил. Зато и времени, и финансов с лихвой хватало на снежные дорожки…
И вот, справляя свой третий юбилей в не слишком гордом одиночестве за барной стойкой со стопкой плещущегося на льдинках виски, Уильямсон неожиданно для себя понял, что молодость его, под каким углом на неё ни погляди, почти подобралась к своему завершению.
***
Рентон же к своим тридцати осознал две вещи: пить в одиночестве — задумка из разряда худших, а размеренная холостяцкая жизнь требует множества моральных подпорок, об острой необходимости которых он отродясь не думал… И хотя сочетались эти вещи не то чтобы хорошо, общей важности это ничуть не убавляло. И вот на пороге третьего десятка Марку стало настолько скучно на нагретом месте, что в голову волей-неволей полезли сомнительные идеи. Так, выбирая меньшее из всех зол, он уцепился за самую безобидную: путешествовать. Гнить на месте больше нельзя! Время вкусить плоды необремённой брачными узами жизни, пока ещё не скрипят колени, а кризис средних лет только лишь помаргивает на тебя из-за угла надвигающегося сорокета! Вперёд-вперёд. Вперёд — и с песней!.. Надёжными друзьями он не обзавёлся, постоянной женщиной — и подавно, а держаться за кресло под жопой и погоню за выслугой лет — намерение, в его понимании, заведомо обречённое на провал. Говоря о делах сердечных, Рентон быстро заключил, что мужчины его не интересуют, потому спутницу себе подыскивал исключительно женского пола. Подыскивал не то чтобы старательно, потому в череде непродолжительных интрижек не особо и преуспел за несколько лет пассивных поисков. А сняв по пьяни в свой третий юбилей одну из вьющихся на каждом углу баттерфляек, дополнил разрастающийся и вширь, и ввысь список умозаключений зрелого человека: секс без, прости Господи, «химии» — параша редкостная. Ни одно незнакомое тело, ни один наплевательски-томный взгляд не способен вызвать отклика в изголодавшейся по ласке и обоюдной заинтересованности душе; ждать резонанса от мимолётного перепихона глупо, да и стоило ли вообще? Ответ, выходило, что очевидный… Даиáн ему больше не писала. Не писал больше и он сам. Не сказать, что ему не было интересно — порой он просто изнемогал от желания расспросить про чужие дела и про то, как же так всё-таки вышло, что чужие дела так внезапно, против его воли, сделались чужими. Он к ней привязался. Она к нему, видимо, не настолько. Виной ли тому расстояние — очередной вопрос без ответа. Марк слабо верил, что дело было только в нём. И так, подкопив деньжат, на пороге подползающего тридцать первого дня рождения он пустился на поиски светлого будущего за пределами Великобритании: погрузился в автобус прямого следования до Истборна с дорожной картой в руках и двинулся вперёд, вслепую тыкая пальцем в следующий пункт назначения.Дюнкерк.
Люксембург.
Базель.
Женева.
Венеция.
Вена.
Острава.
Гамбург.
Амстердам…
В Малом Базеле он задержался на полтора года. Швейцарские ландшафты, массивы Шварцвальда, панорамный Миттлере Брюкке и органичные мансардные домишки — чем не магнит для туриста? Но ни берега Рейна, ни занимательная архитектура не задержали Марка надолго. В компании самого себя он быстро заскучал и на новом месте, тронувшись в путь по первому звону тревожного колокольчика в голове. Острава походила на книжку с цветными картинками: по-сказочному расписные гряды домов, мощёные светлые улочки, безоблачная лазурь над головой — летом там было особенно приятно. Поначалу Рентону даже думалось, что дальше Чехии он уже не заберётся. Свои тридцать четыре он встретил на веранде снятого в черте города коттеджа в компании земляничной бубланины и кружки глинтвейна. Путешествовать одному, налегке — когда вся твоя жизнь умещается в небольшой дорожный рюкзак — было, вне всякого сомнения, удобно. Однако же даже с десятками миль за поясом неискоренимое чувство одиночества так и продолжало с мучительным упоением прогрызать дыру в груди. Дыру, которую никак не выходило заполнить ни расстоянием, ни ласкающими взор видами, ни дутыми, чёрт бы их побрал, булочками на кефире… В Амстердаме немногим позже Марк осел ещё на несколько лет, по стечению обстоятельств съехавшись с молчаливой светловолосой голландкой на порядок младше его самого. Жизнь, видимо, ничему Марка Рентона не научила. Джаннéк являлась полной противоположностью его последней пассии: мало говорила о себе, сдержанно улыбалась, пряча выдающиеся, как костяшка домино, резцы с диастемой посередине, невзирая на то, что Марк находил сей дефект не иначе как изюминкой. Они неплохо ладили, но о «жили долго и счастливо» речи идти не могло. Марк обожал её супы, перейдя обратно на вегетарианство почти бессознательно. С ней начал разбираться в сортах чая лучше, чем с десяток лет назад разбирался в уличных наркотиках и с ней (пускай и без неё) взял в привычку бегать по утрам, чтобы засыпать как убитый в десятом часу вечера. Джаннéк — «Жани» в кругу семьи — привнесла в его обиход множество нововведений, если не изменивших кардинально, то хотя бы заполнивших собой пробелы в привычном Рентону укладе жизни. Но Марку с ней оставалось… скучно. Он неплохо устроился в сфере стройхолдинга, каким-то чудом без образования забравшись на кресло главного менеджера отдела снабжения, и за реализацией строительных материалов жизнь его потекла своим заунывным чередом. За тридцатью шестью сами собой случились тридцать семь, за тридцатью семью — тридцать восемь, а там и наметились без малого тридцать девять… Пока в один из вечеров не раздалось приговорившее его: «Марк, мн’ье кажется, нам пора узаконить наши отношен’ьия», вновь закинувшее Рентона на распутье. Распутье, заранее предопределившее исход для двух разных людей и двух разных дорог, выходящих из точки пересечения... И так свои одинокие тридцать девять Марк снова встретил, глядя в окно мчащегося прочь от привычной жизни поезда.***
Саймон же на тридцать первом году своей жизни спонтанно и опрометчиво женился на вполне обеспеченной и состоявшейся во всех смыслах женщине. Как выяснилось позднее, их первая встреча состоялась отнюдь не за гладкой столешницей бара и двумя запотевшими пинтами на пробчатых подстаканниках, а за ободранной партой начальной школы в далёком восемьдесят пятом, который Саймон помнил уже только по чужим рассказам. Свою первую жену Саймон описывал весьма прагматично: симпатичная, но не модельная, пухленькая, но не безобразная, образованная, но только отчасти... В ней было всё и одновременно ничего, и спустя пару-тройку лет довольно беспокойной совместной жизни Дохлый сделал собственные выводы и, не утруждаясь вынесением тех на обсуждение, засунул обручальное кольцо в выдвижной ящик стола, к тому моменту не в силах уже и вспомнить, что толкнуло его на такую бестолковую авантюру, как официальный брак. Кольцо пригвоздило к устеленному счетами днищу ленту из пяти фотографий, сложенную вдвое. И дешёвое, потемневшее кольцо ровным кругом обвело потёртое «95» на обратной её стороне. Наверное, ему просто было интересно побыть женатым человеком. В течение какого-то времени. Опыт ради опыта — не более. Детьми он так и не обзавёлся, несмотря на увещевания жены, которая до последнего слепо верила, что спасти их отношения способно было только пополнение в семействе. Тогда как Саймону более чем хватало общества ещё слова не складывающей племянницы, чтобы до конца своих дней наиграться в папашу с «покатушками» на коленках, сопливыми платочками и прочими вытекающими. Так соразмерно возрасту, взявшему курс на четвёртый десяток, разрасталась и его коллекция компакт-дисков, к тридцати восьми годам уже занимавшая целую стену в его холостяцкой берлоге, состоящей, по сути, из одной с половиной бетонной коробки. О расширении своих владений на ближайший десяток лет можно было позабыть, ведь по мере того, как скрылась за горизонтом эпоха девяностых, упал и доход, а на реанимацию паба требовались немалые, с большим трудом себя отбивающие деньги. И так Саймон, подгоняемый обнажившей клыки перспективой застрять в долгах, с тяжёлым сердцем вновь пустился во все тяжкие: марихуана в подвале, скудный love-мотель на втором этаже, примитивное видеонаблюдение для не менее примитивного шантажа… Словом — карточный веер из видов незаконной деятельности при полном отсутствии идей на дальнейшую реализацию прибыли. Но деньги есть деньги. И воротить нос от того, какими путями те приходилось доставать Саймону было попросту не по карману. Где-то в это же время в его жизни нарисовалась Веро́ника. И хотя нарисовалась она непрошено и внезапно, задержалась она основательно — мало-помалу завоевав его доверие и по итогу сделавшись и другом, и бизнес-партнёром, и любовницей в несколько извращённом смысле этого слова. С ней по его жизни наконец пролегла долгожданная светлая полоса и сошли на нет угрызения совести, как сошла с пальца и позеленевшая полоса от дешёвого обручального кольца, до последнего напоминавшая ему о том, каким же он всё-таки был идиотом. Так появление прямоугольничка «закрыто» на входе в паб вскорости стало означать начало нового рабочего дня и появление Веро́ники. Дожидаясь своего часа, она томно накрашивала губы, сидя в беспардонно-коротком платье прямо на барной стойке с крохотным зеркальцем в руке, пока Саймон, натирая стаканы полотенцем, расставлял их на подносах и негромко делился с ней своими мимолётными идеями и случайными мыслями. Иногда Веро́ника снисходила до развёрнутого ответа, причмокивая губками своему отражению в пудренице, но чаще всего она ловко соскакивала со стойки, поправляла задравшуюся до неприличия юбку и отправлялась на второй этаж, лишь махнув рукой на прощание. И Дохлому, который с каждым уходящим днём всё больше и больше становился просто Саймоном, прячущим седину под слоем платиновой краски, в такие моменты не оставалась ничего, кроме как скупо кивать в ответ.
Примечания:
Возвращаюсь, почти по традиции, раз в год :')
