Под кожей

Чувства Мори спрятаны где-то глубоко. Там, внутри, они свились в плотный клубок и не хотят распутываться. Они упрямо не выползают наружу, трусливо прячутся от солнца, как жалкие крысы. И Мори нужно опуститься вглубь, покопаться в самом нутре: где-то под кожей. Огай царапает руки короткими ногтями, пытаясь вытащить наружу хоть что-то. Потому что ему надоело прятаться за улыбкой. Его сердце бьется слишком быстро, легкие отказываются принимать воздух, ноги подкашиваются, перед глазами туманная пелена. Мори кажется, что он может потрогать свою душу руками. Такую кривую, расколотую, с подтеками крови и гнилостным запахом. Но не может почувствовать. Чуя уже не первый месяц наблюдает за боссом. Мори и сам понимает, что его улыбка выглядит как дешевая маска, приклеенная на тонкий скотч, но поделать ничего не может. Он лишь щелкает ножницами, прикрепляя отваливающийся кусок клейкой лентой, прикалывает уголки рта разноцветными кнопками. Все эсперы на заданиях. Огай воровато оглядывается по сторонам, будто боясь, что кто-то подглядывает, и задирает рукав рубашки. Под ним кожа покрыта кровавой коркой и розовыми пятнами шрамов. Мори будто наркоман. Он тянется к руке, впивается в нее ногтями. На коже остаются следы в виде полумесяцев. Этого мало. Он поддевает сильнее, с замиранием сердца наблюдает, как снимается верхний слой эпидермиса, забивается под ногти. Пока что следов почти не видно — они появятся завтра, представая тонкой корочкой, будут похожи на ожоги, будто кто-то тушил о руку сигареты, и Огай будет усердно их прятать. Дверь отворяется слишком быстро, и Мори спешно одергивает рукав, недовольно глядя в наглые глаза Осаму. — Дазай, тебя вообще манерам учили? — раздраженно говорит мужчина и кладет подбородок на ладонь, выжидающе глядя на подчиненного. — Да. Вы, кстати, — дерзит Осаму, вальяжно проходит ближе. — Неужели я настолько плохой учитель? — тихо задает Мори вопрос сам себе. — Ага, я делаю это качественнее. Осаму плюхается в кресло напротив босса и откидывается на спинку. — И что же, позволь узнать, я у тебя почерпнул? Спорить сегодня не хотелось, говорил Огай автоматически, расслабенно прикрывая глаза, прячась от алого солнца, заходящего за линию горизонта и отражающегося в зеркале слева. Дазай садится на самый краешек кресла, нагибается вперед и шепчет тихо, но как-то издевательски и надменно: — Этот взгляд я из тысячи узнаю. Мори-са-ан, покажите ручки… Он невинно хлопает глазками, вызывая у Огая приступ отвращения, и улыбается так сладко, что дантисты наверняка хватаются за головы. Мори от удивления вздрагивает, отшатываясь от подчиненного. Отдаляется от паучьих пальцев, тянущихся к рукаву. — Ну же, покажите мне, Мори-сан. У Огая на секунду отключается мозг. С Осаму всегда было так. Непросто. Непонятно, что у него на уме. Не знаешь, что ответить, как приказать. — Дазай-кун, — ласково говорит Мори, прижимая скальпель к чужой шее, — убери руки. Парень отстраняется, скучающе смотрит в окно. Он совершенно не боится. Никого. Огай часто спрашивал себя: зачем Осаму Мафия? Привычка? Развлечение? В любом случае, ничего надежного. Слишком хрупко и относительно, а еще немного страшно, потому что Мори Дазая боится. Его острого языка, ловких пальцев, хитрых глаз. Ученик превзошел учителя и, как бы умело это не скрывал, правда выплывает наружу. Осаму вздыхает, по-детски поджимает губы и кладет на стол криво сложенные бумажки. Мори Дазая боится. Не смерти от пистолета или собственнного скальпеля. Знает, что, захвати Осаму власть, он не позволит бывшему боссу умереть. У него даже во взгляде читается: «Я бы поставил вас на колени». — Можешь идти. Мори притягивает к себе бумажки, без интереса глядя на корявые буквы. — Даже не спросите, как прошло? — обиженно дуется подчиненный. — Если Чуи нет, тогда он в медпункте, значит прошло криво, не по плану, и вы выехали на чистом везении и способности Чуи. — Эй, меня тоже ранили вообще-то! — возмущается Дазай. — Где? Мори произносит это слишком быстро. Слишком быстро поднимает голову. Дазай по-кошачьи щурится, и Огай понимает: его держат на коротком поводке. Это отзывается желанием впиться ногтями в руку, но Дазай и так слишком пристально следит за ладонью без перчатки, за тонкими пальцами и кровью под ногтями. — Шучу-шучу, — машет рукой Осаму и смеется, вскакивает со стула и пятится к двери. — Ну, я пойду. Дазай определенно смотрел на кресло Мори не как человек, безразличный к власти. Это еще одна причина поднять рукав и с наслаждением провести по коже, отдирая засохшую кровь. Эти следы вместо смеха, вместо слез, которые организм Мори больше не производит. Они выражают все чувства разом, потому что лицо способно лишь выдавать убийственно гадкую ухмылку. Огай уже давно не снимал перчатки, потому что левая рука — сплошная кровавая корка вперемешку с розовыми шрамами. Ему пора носить бинты, как носит чертов Дазай. А Осаму приходит с ножевым через пару-тройку дней и картинно падает в дверях. Мори смотрит на него с сарказмом, продолжает подписывать бумажки до тех пор, пока нытье у двери не затихает и Дазай не садится на диванчик. — Иди в медпункт, — раздражается Мори. — Но я не могу идти, у меня ножка болит, — Дазай указывает на кровавое пятно на штанине, уже перетекшее на кожу дивана. — Зашьете? — На обезболивающее не надейся. Дазай ухмыляется, и Огай понимает, почему: рана на бедре, и ему приходится опуститься на одно колено. Хотя Осаму ранен и его нужно зашить, Мори чувствует его хитро-надменный взгляд и ощущает себя шлюхой перед минетом. Ощущения усиливаются, когда щелкает пряжка и Осаму стягивает штаны. — Раньше сделать это никак не мог? — едко спрашивает Мори и слегка отворачивает голову. — Но так же интересней, — ухмыляется подчиненный, даже не пытаясь изобразить страх. Рана глубокая. Кто-то, не парясь, воткнул нож в ногу. Мори с удовольствием сам бы так сделал, но воткнет лишь иглу без обезболивающего. Огай снимает перчатку только с правой руки, малодушно надеясь, что Дазай не обратит внимание. Тот, несомненно, обращает, ухмыляется. Мори даже не собирается делать все быстро он мстит за свои нервные клетки, прокалывая кожу до одури медленно, завязывая узелок, оттягивает, не скупясь. Если бы Осаму штопал кто-то другой, он бы болезненно шипел: «Сука», — на боль и ситуацию в целом. Сейчас перед ним действительно сука, но он сжимает зубы и расслабленно смотрит в потолок, будто вообще ничего не чувствует. — Хочешь моё кресло? — неожиданно спрашивает Мори. Дазай отвлекается от потолка, смотрит на босса потемневшими глазами. Огай поднимает взгляд, скользит вверх, задерживается в паху, смотрит на Осаму в упор. — Или… «Меня» не произносится, но это слово летает по комнате. — Все сразу. — Не слишком много? — усмехается Мори и в забытьи делает второй шов слишком быстро и безболезненно. — Какая жалость, — комментирует он работу. — Вы ужасный доктор, — по-кошачьи щурится Дазай, — ни о пациенте не можете позаботиться, ни о себе. — О себе? Подчиненный молниеносно стискивает запястье Мори мертвой хваткой и стаскивает перчатку. Огай чуть ли не шипит, его скальпель подбирается к чужим ребрам, глаза опасно блестят. Мори нравится играть, иногда казаться слабым и никчемным, но это определенно не тот случай. Потому что сейчас мужчина совершенно не знает правил. Дазай крепко удерживает босса левой рукой, правой скользит по своему животу, снизу вверх, к ребрам, к сжимающей скальпель руке, касается кончика чужих пальцев потом центра ладони. Нежно, почти ласково. Мори знает, что должен воткнуть скальпель, хоть чуть-чуть, просто напугать, но не может себя заставить, и Дазай так же крепко и жестко перехватывает вторую руку. Скальпель падает. — Почему это слишком много? Сейчас, например, я могу сделать с вами то же, что вы с предыдущим боссом. Правда, я бы предпочел оставить вас в такой позе. Она вам идет. Губы растягиваются в сладкую улыбку, и Дазай расправляет плечи, выглядя королем на фоне сидящего на коленях Огая. Мори нервно сжимает губы в полоску. Ему надоели игры, он собирает силу, дергается, чтобы показать, кто главный, но остается на месте, только кости рук буквально трещат и на здоровой коже появляются красные следы. Дазай резко встает и идет в сторону стола, специально держа руки низко, чтобы Мори не мог встать и тащился за ним по полу, пытаясь удержаться, не упасть лицом в ковер. Осаму швыряет его в стол, и, только Огай радуется, что сможет вытащить скальпель, ощущает чужие пальцы на своих ладонях, прижимающееся сзади тело и убийственную ауру. Дазай дышит в шею, прижимается пахом к ягодицам, и Мори вдруг понимает, что тело подводит. Что сердце ускоряется, ноги начинают мелко дрожать, а дыхание срывается. Становится по-настоящему страшно. Не так, как в битвах с Фукудзавой, в которых проигравший каждый раз открывает глаза на земле в луже крови. Живой. Сейчас Огая реально трясет. Ни умирать, ни пресмыкаться перед кем-то он не хочет. Он начинает судорожно дергаться, позабыв о пафосных движениях и хитрой ухмылке. Просто пытается вырвать руки, просто освободиться и глотнуть воздуха, потому что рядом с Осаму от страха кончается кислород. Дазай резко кусает шею. Именно кусает. Как собака, резко, сильно. Мори больно, он крутит головой, вырывается. Осаму будто раздумывает, что бы еще сделать, а потом ухмыляется и прикусывает загривок. Будто знает, что у Огая там эрогенная зона. Того передергивает, от чужих прикосновений там становится еще гаже. Дазай просто раскладывает его на столе. Держит запястья одной рукой, но так, что нет возможности достать скальпель. Мори сжимает зубы и закрывает глаза. Если по-другому, то он просто заплачет. Бой на смерть — страшно, но это — противно, унизительно, отторгающе, обидно, мерзко. Огай думает, что умереть, наверно, приятнее. Он упорно молчит, сосредотачиваясь на том, чтобы слезы не вышли за пределы глаз, и даже не реагирует, когда у него воруют все скальпели. Вскакивает, только когда отпускают. — Ты!.. Смотрит на Дазая и понимает, что слезы цепляются за нижние ресницы, не опускаясь к щекам, но глаза предательски блестят. Осаму улыбается, машет рукой на прощанье и уходит. Мори сползает на пол, обхватывает колени. Что бы там кто ни думал, а он ни разу не спал с людьми ради какой-то цели. Он цепляется ногтями за кожу на руке, как раз там, где остались следы от чужих пальцев, и расцарапывает в кровь, ревя, как девчонка, которую бросил парень: захлебывается в слезах, сипит оттого, что сводит горло, всхлипывает, потому что из носа течет. Это не из-за Дазая. Это из-за всего. Всей жизни, постоянно держащей в напряжении, ответственности, бессилия, страха, ненависти. Губы мокрые, глаза красные, а на полу вибрирует от сообщения телефон, вывалившийся, когда Дазай стаскивал штаны. Он берет телефон трясущимися руками, текст размывается. Надо поговорить. Срочно. Встретимся в кафе «У кошечки» через час.