Как рождаются и умирают монстры

Все произошло внезапно и стремительно. Несколько взрывов раздалось в разных частях замка. Затем одни гости праздника стали бросать проклятья в других… Крики, вспышки заклинаний, глухой звук обрушения каменных стен. Она не сразу осознала, что происходит, первые пару десятков секунд пребывая в абсолютном смятении. Лишь когда Рабастан Лестрейндж схватил ее под локоть и поспешил убраться из Большого зала… Великий Годрик! Это… восстание! Она дождалась! Наконец-то у нее появился шанс сбросить этот проклятый… …ошейник упал к ее ногам, звонко клацнув, когда соприкоснулся с полом подсобки, куда ее затащил Лестрейндж. Она замерла, непонимающе уставившись на подавитель. Лестрейндж только что… освободил ее? По собственной воле? Мужчина схватил ее за плечи, слабо тряхнув, чтобы вернуть к реальности, и в этот момент Лаванда поняла, что он что-то говорит ей. – Лав-Лав, ты слушаешь меня? Лаванда перевела на мужчину растерянный взгляд. Лестрейндж засунул руку в карман мантии и вытащил оттуда волшебную палочку. – Не знаю, чем все это закончится, – шумно выдохнув, произнес мужчина. – Но в любом случае тебе лучше быть сейчас подальше отсюда. И я не только о ребенке беспокоюсь… – Он внимательно посмотрел в лицо Лаванды, после чего буквально силой вложил палочку в руку шокированной девушке. – Но… откуда эта палочка? – недоуменно разглядывая древко, спросила она. Легкая усмешка тронула губы Лестрейнджа. – Я ношу ее уже пару месяцев… Ну, знаешь, на всякий случай. И вот… этот случай произошел. – Я н-не… – промямлила девушка, но тут же запнулась, не зная, что говорить дальше. – Послушай. Возможно, мы видимся в последний раз. Поэтому я просто обязан сказать тебе кое-что, – негромко проговорил Лестрейндж. Его голос звучал слишком взволнованно, будто он действительно искренне переживает о чем-то, и это поставило Лаванду в совершеннейший тупик. – С самого детства брата ставили мне в пример, и я всегда стремился стать похожим на него, чтобы не разочаровать семью… И даже несмотря на то, что Азкабан заставил меня по-другому взглянуть на некоторые вещи, оказавшись на свободе, я пошел по проторенной дорожке… Куда брат – туда и я… Так было проще, потому что до заключения я так и не успел побыть самостоятельным. Это не оправдывает меня, я понимаю. Все эти месяцы я был тем еще ублюдком… И я знаю, что ты не будешь по мне скучать. Однако, правда в том, что… – Мужчина сделал глубокий вдох. – Короче, я запал на тебя, Лав-Лав. Мне не хватило смелости признаться в этом и защитить тебя от брата. Но я все же надеюсь, что когда-нибудь, может, через много лет ты сможешь простить меня за все мои грехи. Лаванда до побелевших костяшек сдавила пальцами волшебную палочку. Это должно быть шутка. Простить? Как можно такое простить? – В общем, уходи… – продолжил Лестрейндж. – Беги через барьер. Лучше вообще из страны. Хотя бы на время. Пока все не… вернется к тому, как было до той битвы. И будь осторожна… Береги ребенка… и себя. Прощай. Лаванда вскинула палочку, целясь Лестрейнджу в спину, когда он выходил из подсобки, но что-то остановило ее. Возможно, ей просто не хватило духу применить Убивающее, а может, месяцы заточения как-то повлияли на ее ментальное здоровье? Девушка была не в силах отрицать, что какие-то чувства, абсолютно неправильные, но от этого не менее настоящие, она все же испытывала к одному из своих мучителей. Да, с ней явно что-то не так. Впрочем, глупо было бы ожидать, что все эти ужасы никак не отразятся на ней. Хаотично в голове всплывали воспоминания о жутких ночах в поместье Лестрейнджей. Ей почти всегда было страшно и больно. Но в те редкие дни, когда они с Рабастаном оставались вдвоем, все было иначе. – Держи, милая. – Лаванда резко распахнула глаза. На стол перед ней старушка поставила ароматный овощной суп. Девушка оттолкнулась от спинки диванчика и села ровно. – Спасибо, – поблагодарила она гостеприимную женщину. Каким-то чудом добравшись до точки аппарации невредимой, Лаванда смогла переместиться в Лондон, а оттуда дойти до барьера и пересечь его. Она не решилась оставаться в городе, поэтому следующий ее аппарационный скачок был в какую-то глухомань, изображение которой она увидела на билборде с рекламой загородного отеля. Оказавшись посреди пастбища, она медленно двинулась в сторону деревушки, каменные домики которой виднелись вдалеке. Так ее, бредущую вдоль дороги, увидела пожилая женщина, которая ехала в том же направлении на своей машине, настолько маленькой, что едва могла вместить двоих пассажиров. Поначалу Лаванда отказывалась от помощи, но в конце концов поняла, что ей нужен небольшой отдых и время обдумать дальнейший план действий. Отзывчивая маггла привела ее в милый двухэтажный домик и с порога окружила заботой и вниманием, предложив уютный плед и горячую еду. – Как же ты оказалась здесь, дорогая? Совсем одна и… в таком положении…? – Старушка волнительно всплеснула руками, бросив быстрый взгляд на круглый живот Лаванды. Она должна была что-то придумать, но изнуренный недавними событиями мозг отказывался плести фантазийное полотно, поэтому Лаванда, понадеявшись на понятливость женщины, лишь проговорила: – Если Вы не против, я бы не хотела сейчас вспоминать все, что произошло. Это было бы чересчур. – Конечно, милая. – Маггла мягко улыбнулась, и девушка облегченно выдохнула. – Может, ты хотела бы позвонить кому-то из родных? Вниз по улице есть телефонная будка. Или я могу сама отвезти тебя до ближайшего города.

***

В его ушах до сих пор раздавался тот истошный крик. Полный боли и отчаяния крик Роуз, вырвавшийся из ее горла через несколько секунд после того, как она увидела его, вышедшего из камина с телом Анджелины на руках. На крик в гостиную прибежал отец его девушки, и, едва Торфинн опустил бездыханное тело его падчерицы на диван, мужчина набросился на него. Роули даже не пытался защититься, когда на него обрушились удары – сначала в челюсть, потом куда-то в щеку, потом в плечо. В какой-то момент Роуз оттащила разъяренного отца в сторону, и тот рухнул на колени рядом с телом Анджелины. Торфинн старался не думать, какого ему было – много лет назад болезнь унесла мать Роуз, потом в одной из вылазок Сопротивления погибла его вторая жена, а теперь он потерял девочку, которая стала ему как родная дочь. Роули опустился на диван и уставился вперед невидящим взглядом. Так он просидел несколько минут, пока голос обратившейся к нему Роуз не выдернул его из бежавшей в голове лавины самоупреков. – Вот, держи. – Девушка протянула Торфинну пакет со льдом, и мужчина приложил его к ощущающейся сейчас раскаленной левой стороне лица. – Прости отца, – проговорила Роуз виноватым голосом. Девушка присела на диван рядом с Торфинном. – Он просто… в ужасе… Так много потерь. Завтра он будет сожалеть о том, что сделал. – Ты не должна извиняться, – произнес Торфинн. – И твоему отцу не о чем сожалеть. Он прав. Я это заслужил… Хотя нет… Я заслужил намного больше. Ведь это я виноват в ее смерти. Торфинн почувствовал, как ладонь Роуз опустилась на его сжатую в кулак левую руку, и посмотрел на девушку. – Ты не должен так говорить. – Лицо Роуз было непривычно напряженным. – Твоей вины в этом нет. В ее смерти виноват ее убийца… И этот… Темный Лорд. Будь он проклят! Они оба! Торфинн заметил искры ярости в ее глазах, но он достаточно хорошо знал свою девушку и потому поспешил обнять ее за плечи. Как он и полагал, ярость не долго правила ею – вскоре послышался первый всхлип. Такие темные чувства как ненависть и злость крайне редко сопровождали мысли и слова Роуз, и, даже загоревшись яркой вспышкой внутри нее, они очень быстро гасли, иногда выливаясь слезами, будто бы организм сам отторгал чуждые ему эмоции. Роуз невероятно добрый, светлый человек, она так легко оправдала его. Но даже если она не считает его виноватым, это вовсе не значит, что он сам так не думает. Анджелина Джонсон была всего лишь девчонкой. Бесстрашной и талантливой волшебницей, конечно. Но такой юной. Такой неопытной. Он должен был помешать ей принять участие в боевых действиях. Никакие уговоры, вероятно, не убедили бы ее уйти в безопасное место. Но он мог бы… оглушить ее и перенести подальше… Или хотя бы спрятать где-то – в Хогвартсе полно укромных уголков, куда враги даже заглядывать не стали бы. Но он не сделал этого. Не сделал ничего. Когда началась битва, он успел только посмотреть вслед Анджелине, убегающей из Большого зала с палочкой наготове. Он ее не остановил. А ведь это был его долг. Мужчина крепче прижал к своему плечу плачущую Роуз, его льняная рубашка уже была мокрой от слез девушки. Он будет делать вид, что согласился с ней, что признал свою непричастность к трагедии. Ради нее. Но он пообещал себе, что теперь каждый день своей жизни он будет пытаться искупить вину. Завтра с утра он отправится в Министерство и первым делом поговорит с Уизли и Эдвардом. Он попросит позволить ему принять участие в восстановлении того, что осталось от магической Британии после правления Темного Лорда. И он согласится на любую, даже самую незавидную работу, которую ему предложат. Он слишком долго просто использовал то, что строили другие. Сначала он был иждивенцем, наследником благородной династии из рода Священных двадцати восьми, и лишь брал и растрачивал то, что досталось ему по праву рождения. Потом, после смерти отца он вступил в ряды Пожирателей Смерти и стал разрушать. И плевать, что он принял Метку только чтобы обезопасить мать от настойчивых приставаний членов чистокровной элиты, большинство из которых были убежденными сторонниками Волдеморта и вовсе не гнушались использовать Непротительные, если не получали то, чего хотели… Но многому из того, что он совершил, нет никаких оправданий. Непреложный обет спас его от наказания за прегрешения. Но даже самая древняя магия не способна очистить совесть. Его спасет лишь труд на благо магического сообщества, каким бы тяжелым он ни был. Он стерпит все, потому что так нужно.

***

– Невилл! – подбежав к вошедшему в дом Лонгботтому, Джинни обняла его за шею. Отстранившись, девушка заглянула за спину парня, но когда, пройдя в дом следом за Невиллом, Драко закрыл за собой входную дверь и обнял бросившуюся к нему Луну, сердце Джинни сделало кульбит. Уизли растерянно посмотрела на Лонгботтома. – С ним все в порядке, – мягко произнес Невилл, обняв девушку за плечи. – Билл остался в Хогвартсе, чтобы… закончить кое-какие дела. Он будет чуть позже. – Хвала Мерлину, – на выдохе проговорила Джинни, снова приблизившись к парню и уткнувшись носом ему в ключицу. Когда Драко и Луна разомкнули объятия, юноша увидел появившуюся в дверях комнаты Нарциссу. Для Драко эта женщина всегда была идеальным примером истинной чистокровной из благородной семьи. Нарцисса Малфой в любой ситуации стойко сохраняла хладнокровие, даже перед лицом опасности. Она никогда не отличалась многословностью, умея одним лишь взглядом донести до собеседника свою точку зрения, а ее размеренные движения, аристократические манеры и блестящие знания этикета всегда были предметом обсуждения в светском обществе. Для Нарциссы такое состояние было совершенно естественным, наверное, поэтому оно и вызывало восхищение остальных. Несмотря на то, что Драко также восхищался своей матерью, он порой очень сильно ощущал нехватку теплоты в родительском доме, хотя с годами он научился, наряду с прочими эмоциями, скрывать и эту свою боль, стараясь перенимать поведение отца и матери, чтобы быть достойным наследником рода Малфоев. Поэтому, когда он увидел Нарциссу, в которой не было привычного лоска и хладнокровия, он немного растерялся, однако все же смог взять себя в руки и произнести: – Мама, я… Он не успел договорить, буквально окаменев, когда женщина резко сорвалась с места и почти бегом пересекла комнату по направлению к нему. Оказавшись рядом, Нарцисса заключила сына в крепкие объятия, и несколько секунд Драко просто стоял, держа руки вдоль тела и не осмеливаясь обнять мать в ответ, все еще не веря в происходящее. – Живой. Едва она прошептала это, юноша вскинул руки, сильнее прижимаясь к матери. В эту минуту Драко понял, что мир полностью перевернулся. По крайней мере, для него.

***

Раздавшийся стук в дверь вытащил Джинни из глубоких раздумий. Спустя мгновение старые петли скрипнули и на пороге комнаты появился Невилл. – Принес твое любимое – песочное с мятой, – с улыбкой юноша продемонстрировал тарелку с горкой печенья на ней. – И еще ванильное молоко. Он подошел к тахте, на которой сидела девушка и, сев подле нее, поставил тарелку на стоящую рядом тумбочку, а стакан с молоком передал в руки Джинни. Удивительно, как быстро их отношения из крепкой дружбы переросли в глубокую привязанность. Впрочем, предпосылок к этому было немало. Святочный бал на четвертом курсе стал их первым совместным значимым событием, однако тогда они еще, безусловно, были просто друзьями. Потом был Отряд Дамблдора… Они доверяли друг другу самые сокровенные секреты, приободряли друг друга, поддерживали, помогали. На седьмом году обучения, будучи лидерами Сопротивления в Хогвартсе, они вместе планировали диверсии против Кэрроу, вместе сносили пытки. Тогда для Джинни Лонгботтом стал не просто другом, а еще одним братом, не по крови, но частью семьи. А за те два месяца, что они жили бок о бок в штаб-квартире Ордена Феникса, Невилл и Джинни стали испытывать друг к другу чувства иной природы. Уизли не могла сказать за Лонгботтома, но прекрасно понимала, почему это произошло с ней. Находясь в рабстве у Макнейра, она была заперта не только в физической, но и в психологической клетке, пребывая в уверенности, что навсегда лишилась близких ей людей и осталась совсем одна в этом мире. А когда Джинни пришла в Сопротивление и встретила там Билла и Невилла, ее в скором времени захлестнуло мучительное чувство тревоги: она боялась вновь потерять их, поэтому испытывала колоссальную потребность быть рядом каждую свободную минуту. И так уж получалось, что именно с Невиллом они часами трудились вдвоем, изготавливая зелья и магические боеприпасы. Общее прошлое, теплые дружеские воспоминания, ежедневная работа в ограниченном пространстве и пришедшее с войной понимание, что жизнь может оборваться совершенно неожиданно – все это вместе стало магнитом, который притянул Невилла и Джинни друг к другу, и их взаимная симпатия расцвела во влюбленность. – Ты как, готова к большому дню? – спросил Невилл. Уизли сделала глоток молока и подняла на юношу вопросительный взгляд. – Я про посещение Св.Мунго, – утонил он, но заметив растерянность на лице Джинни, осторожно спросил: – Или я чего-то не знаю? – На самом деле, я… – Девушка смолкла, ее губы сомкнулись в тонкую линию. – Только не говори, что ты передумала из-за того разговора с Кэрроу. – О, Мерлин, конечно, нет. – Она махнула рукой. – Я согласилась с ним только для того, чтобы он отстал и поскорее ушел. Правда, потом… – Джинни снова замешкалась. Невилл посмешил положить свою ладонь поверх руки подруги в знак поддержки, и Уизли мягко улыбнулась. – Я хотела сказать, что… много размышляла после этого… И… Трудно это признавать, но… я думаю, в чем-то Кэрроу был прав. – Невилл продолжал внимательно вглядываться в лицо девушки, и та добавила, перейдя на шепот: – Я не хочу рожать его ребенка. Но избавляться от своего я тоже не готова. Лонгботтом глубоко вздохнул и развернулся на тахте, сев к Джинни боком, и та сделала то же самое. С минуту они молча смотрели на стену напротив, пока Невилл наконец не заговорил. – Когда ты рассказала мне о вашем разговоре, я тоже в чем-то с ним согласился. Но не стал говорить об этом, чтобы не мешать тебе самой сделать выбор. – Юноша вскинул правую руку и рассеянно провел ею по волосам, взъерошивая их. – М-да. Ты представь, если бы во время нашей учебы Кэрроу был настолько адекватным. Джинни хихикнула. – Да уж. В этом случае, мы просто не могли бы постоянно перечить ему. – Ну, от парочки Круциатусов это бы нас точно избавило, – хохотнув, произнес Лонгботтом. – Просто поразительно, как ему удавалось изображать из себя полного идиота. И ведь мы верили в этот спектакль! Помнишь, как перед Рождеством они с сестрицей… – Невилл… – прервала Джинни друга. – Именно об этом я и хотела поговорить. Лонгботтом нахмурился, посмотрев на нее. – О Кэрроу? – Нет. Мне важно знать твое мнение, – все еще смотря на стену перед собой, сказала Уизли. – Если бы я решила… оставить этого ребенка, что бы ты сказал на это? – Джинни, я приму любое твое решение. Она развернулась к парню. – Ты не понимаешь. Несмотря на то, что многие считают меня сильной… В реальности, это не так. И я знаю, что не справлюсь в одиночку… Мне нужна будет поддержка. Плечо, на которое можно будет опереться. Поэтому я спрашиваю тебя, как своего парня: ты готов стать отцом ребенку Макнейра? – Нет, – ответил Невилл. Но в ту секунду, когда Джинни удрученно опустила голову, посмотрев на свои колени, Лонгботтом снова положил руку поверх ее и добавил: – Я готов стать отцом твоему ребенку, и плевать, чьи еще в нем гены. Он твой и уже поэтому небезразличен мне. Джинни медленно подняла глаза. Это были одни из самых теплых слов, которые она слышала в жизни. Определенно больше это не было влюбленностью. Теперь это любовь.

***

Когда дверь приоткрылась, Лаванда, лежащая лицом к стене, плотнее укуталась в одеяло. Она слышала, как кто-то подошел к ее кровати и сел на край. – Эй, Лав-Лав, ты спишь? – раздался над головой тихий голос младшего Лестрейнджа. Девушка всеми силами старалась дышать ровно, чтобы не выдать себя. – Я пришел сказать, что Руди наконец-то уехал в Бельгию. Его не будет три дня. Лаванда плотнее зажмурилась и под одеялом сжала руку в кулак. – Ладно, отдыхай. – Не получив никакой реакции от девушки, Лестрейндж наклонился и коснулся губами ее головы чуть повыше виска. – Хотя бы эти три дня мы поживем спокойно. – Мисс Браун! Девушка вздрогнула, очнувшись от захлестнувшего ее воспоминания, и посмотрела на стоящего у стола напротив нее аврора. – Вам нужно подписать это. – Мужчина развернул свиток и положил его перед Лавандой. – Этим Вы подтвердите свое согласие на смягчение приговора для мистера Рабастана Лестрейнджа. Наказание в виде ограничения свободы будет заменено на общественные работы. Лаванда обмакнула перо в чернильницу и шумно выдохнула перед тем, как занести перо над свитком. – Знаете, хотя повторное заседание Визенгамонта прошло, и Ваши показания стали решающими, еще можно дать делу обратный ход. Вы уверены в своем решении? – заметив, что девушка замешкалась, спросил аврор. Она подняла на мужчину глаза. – Я не знаю подробностей относительно Вашего пребывания в поместье Лестрейнджей, но я слышал рассказы других плененных девушек о том, что с ними творили Пожиратели. Вы точно хотите, чтобы один их этих, – мужчина презрительно скривился, – ходил среди нормальных людей? Жил обычной жизнью? После всего, что он сделал. …Я запал на тебя, Лав-Лав. Мне не хватило смелости защитить тебя от брата… Я все же надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь простить меня… Лаванда взглянула на пергамент. – Я не считаю его хорошим человеком, – проговорила она. – И если бы Вы спросили меня через два-три месяца после битвы за Хогвартс, согласна ли я на смягчение наказания для него, я бы однозначно сказала «нет». Но… после победы я долго думала обо всем, что произошло за последние месяцы… – Девушка непроизвольно коснулась живота свободной рукой. – И я смогла увидеть некоторые вещи под другим углом. Теперь я убеждена, что если человек раскаивается, то нужно дать ему шанс искупить грехи. – А Вы считаете, он раскаивается? …Хотя бы эти три дня мы поживем спокойно… Лаванда коснулась кончиком пера свитка и вывела на нем свою подпись. – Я уверена только в одном. Что не хочу воспитывать ребенка в мире, где правит месть, – произнесла она, поднявшись со стула. – А раскаивается Рабастан Лестрейндж или нет, покажет только время.

***

Сентябрь, 2012 год Как всегда в это время, утром на вокзале Кингс-Кросс было полно народу. Сквозь толпу пробирался мужчина в длинном, темно-болотном кожаном пальто, толкая перед собой тележку, на которой поверх двух увесистых, судя по их размеру, чемоданов, стояла клетка с черным вороном. По правую руку от мужчины шел мальчик лет двенадцати-тринадцати, а рядом с ним девочка. На вкус современных лондонцев дети были одеты весьма старомодно, но не странная одежда могла бы привлечь внимание спешащих по своим делам магглов, будь они менее погружены в себя, а постоянно меняющийся цвет волос мальчика: вот он брюнет, а через минуту пряди уже красновато-лиловые, потом опять черные, а затем вдруг синие. – Вот скажи мне, какая была необходимость именно сегодня пробовать эти хреновы Хамелеоновы чары? Ты хотя бы не перед самым выходом это сделал, – с огорчением в голосе произнес мужчина. – Я же сказал, что просто хотел перекрасить ворона. Было бы так круто! – обиженно проговорил мальчик, тряхнув ярко-зеленой шевелюрой. – Угу. Круто. Тебе повезло, что маме сегодня надо было рано выйти на работу, и она не увидела того, что ты устроил в нашей гостиной. Когда она узнает, она убьет нас. – Ну-у-у, – задумчиво протянул мальчик, когда все трое остановились между кирпичными колоннами на девятой платформе, – я думаю, меня мама просто лишит карманных на пару месяцев. А тебе, да, она оторвет голову. – Спасибо за поддержку, сын, – хмыкнув, сказал мужчина, после чего повернулся к девочке: – Дарла, сначала ты. Девочка кивнула и проскочила через барьер. Мужчина с мальчиком прошли следом, выйдя на платформу 9¾, на которой уже было столпотворение. Туман из клубов белого пара от ярко-алого «Хогвартс-экспресса» окутывал все вокруг, делая фигуры, стоящие чуть в отдалении, едва узнаваемыми. Дарла на ходу бросила что-то про подруг и скрылась из виду. – Эй, Тони! – Мужчина вместе с сыном подошел к Антонину Долохову, который стоял у одного из первых вагонов вместе с женой и дочерью. – Басти, – поприветствовал Лестрейнджа Долохов. Пожав руку Антонину, Рабастан кивнул Гермионе, та коротко кивнула в ответ. Тем временем Брэндон Лестрейндж принялся рассматривать огромный фолиант в руках Катерины Долоховой. – Ого, что это у тебя? – «Тайны Хогвартса», – ответила девочка. – Взяла для легкого чтения в поезде. – Первый год, да? – Рабастан улыбнулся, повернувшись к Катерине. – Ждешь начала учебы с нетерпением? – Да, – кивнула девочка. – Я проштудировала все учебники школьной программы первого курса и некоторые предметы показалась мне весьма занимательными. Особенно, зельеварение. – Ты прочитала все учебники? – шокировано переспросил мальчик. – Зачем? – Мне было интересно, – с легким налетом надменности на лице ответила Катя. Затем она слегка прищурилась и спросила: – А что у тебя с волосами? Мальчик смущенно отвел глаза в сторону. – Э-э, неудачный эксперимент. – Да уж. – Рабастан потрепал рукой пожелтевшие волосы сына. – А мне сегодня еще его маме объяснять, почему наша гостиная выглядит так, будто там запускали фейерверки с краской из лавки «Зонко». – Как Лаванда? Даже спустя столько лет, Гермиона так и не могла спокойно смотреть на Лестрейнджа, каждое его слово и действие воспринимая с настороженностью, особенно когда речь шла о Лаванде. Она хорошо запомнила боль, отражавшуюся в глазах девушки, когда Браун рассказывала о том, что ей пришлось пережить, будучи в рабстве. – Все хорошо, – ответил Рабастан. – Правда, она сутками пропадает в редакции. Хотя этого следовало ожидать от главного редактора модного журнала. Гермиона никогда не любила все эти женские журналы, считая чтение их пустой тратой времени. Однако она была рада, что после свержения режима Темного Лорда сразу несколько журналов о моде и красоте увидели свет. Во время правления Волдеморта все подобные издания были закрыты, осталась лишь одобренная специальной цензурной комиссией Министерства общественно-политическая и справочно-нормативная публицистика, которая по содержанию больше напоминала сборники агиток. Спустя несколько месяцев после победы был анонсирован выпуск сразу трех развлекательных журналов, что стало символом возврата к пусть и неидеальной, но все же нормальной обыденности, где людьми не правил страх за собственную жизнь из-за необдуманно брошенного слова. Полная энтузиазма, Лаванда Браун пришла на работу в одно из таких изданий журналистом и довольно быстро поднялась по карьерной лестнице, что не стало для Гермионы сюрпризом: в школьные годы Лаванда зачитывалась «Ведьминым еженедельником», была в курсе всех последних модных трендов и, было видно, горела желанием посвятить себя этой индустрии в будущем. Прозвучал последний гудок поезда, и родители засуетились, раздавая наставления детям. Катя и Брэндон поднялись в вагон, и Гермиона закрыла за ними дверь. Наконец, алый поезд тронулся, школьники высовывались из окон, махая провожающим. Антонин обнял Гермиону за талию, и та плотнее прижалась к мужу, отправив дочери воздушный поцелуй. Махая вслед удаляющемуся поезду, Долохов невольно, как и всякий раз, когда он думал о Хогвартсе, вспомнил дуэль с Волдемортом. Все эти годы его не отпускала тревога, вызванная мыслями о возможном возвращении Темного Лорда. А вдруг они уничтожили не все крестражи? Вдруг частичка Волдеморта еще ходит по этой земле, ожидая своего часа, чтобы отомстить? – С ней все будет в порядке, – произнесла Гермиона, заметив, что лицо мужа стало излишне сосредоточенным и жестким, каким было всегда, когда он нервничал. – Конечно, – улыбнувшись кончиком губ, согласился Долохов. Потому что я всегда начеку. И если он вернется, я буду готов.

***

Уже смеркалось, когда на окраине деревушки в графстве Саффолк появился высокий, чуть сгорбленный человек, закутанный в черную мантию. Быстро осмотревшись и убедившись, что вокруг нет ни души, а значит, его появления, вероятно, никто не заметил, человек двинулся к небольшому двухэтажному дому в конце улицы. Спустя минуту после того, как человек несколько раз настойчиво постучал в дверь, ему открыла пожилая женщина. Ее лицо было сплошь испещрено глубокими морщинами, а абсолютно седые волосы собраны в тугой пучок на затылке. Заметив серебряный кулон в форме змеи, висевший поверх ее пуританского черного платья в пол, губы гостя изогнулись в усмешке. Он чуть приподнял голову, покрытую капюшоном, и женщина неопределенно хмыкнула. – Значит, газеты не лгут, – произнесла она. – Ты все-таки смог сбежать. А сюда тебя что принесло? – Ты знаешь, что, – холодно бросил мужчина. – Она здесь, ведь так? Таков был план. – Допустим, – все также бесстрастно проговорила женщина. – Тебе она зачем? Все кончено. – Не-е-е-т, – протянул собеседник. – Все только начинается. Так ты пустишь меня уже в дом? Замешкавшись на пару секунд, женщина все же отошла в сторону, пропуская незваного гостя внутрь. Увидев, что хозяйка дома ни капли не суетится, просто продолжая стоять в прихожей, высокомерно вскинув голову и равнодушно ожидая его дальнейших действий, мужчина произнес: – Я не настроен на долгую светскую беседу. Просто позови ее. – Кто Вы? В гостиной, которая была соединена с прихожей, появилась девочка с серебристо-голубыми волосами. Она настороженно смотрела на гостя своими темными глазами, резко контрастирующими с нездорово-бледной кожей ее лица. – Здравствуй, Дельфи, – поприветствовал девочку мужчина. – Меня зовут Родольфус Лестрейндж. Я муж твоей матери. Глаза девочки сощурились, превратившись в щелки. – Но вы… не мой отец. Ведь так? – уточнила она. – Нет. Но я хорошо знал твоего отца. Я верно служил ему, как и твоя мать. Для меня потеря их обоих – огромная личная утрата. – Зачем Вы пришли? – без тени эмоций на худом лице приказным тоном спросила девочка. – Прежде чем я скажу, ответь мне: если бы ты знала, кто виноват в смерти твоих родителей, что бы ты сделала? Почти черные радужки Дельфи внезапно налились багрецом. – Я бы отомстила, – практически прошипела она без колебаний. Похоже, Лестрейнджа более чем удовлетворил ее ответ, потому что на его губах тут же расползлась широкая победная улыбка. – Что ж. Это похвально. И так уж случилось, что я знаю имена всех причастных. А пришел я сюда, чтобы помочь тебе совершить месть. План у меня тоже есть. Хочешь его послушать? Девочка слегка опустила голову, посмотрев на мужчину исподлобья. – Конечно, – ответила она, легонько кивнув. Слева от Лестрейнджа раздался усталый вздох. – Пойду приготовлю чай, – произнесла хозяйка дома, прежде чем двинуться в сторону кухни. – Пожалуйста, располагайтесь, мистер Лестрейндж, – приглашая мужчину в гостиную, предложила Дельфи. – Чувствуйте себя как дома. Опускаясь на кое-где потертый кожаный диван, Родольфус не преминул отметить про себя, как стремительно девочка сменила манеру поведения. Сначала она была холодной, надменной и даже грубой, но теперь каждое ее слово и жест были наполнены учтивостью и вежливостью, впрочем, не без самодовольства, чем она сразу напомнила ему Повелителя. – Зови меня дядя Руди. В конце концов, мы друг другу не чужие. – Хорошо, дядя Руди. Девочка улыбнулась, но лишь одними губами. В ее глазах при этом не было ничего, кроме холодной пустоты.