nobody else

у чонхо на тыльной стороне ладони так аккуратно устроились чужие инициалы — «ч.ю.». он бы, пожалуй, никогда бы не мог и подумать, что за двумя буквами с точками — всё его будущее прячется, самое главное счастье, так гордо именуемое «чон юнхо». его соулмейт, как вечно думается чхве, самый тёплый и мягкий, словно из плюша вовсе; он уверен, что человека более бережного и чувственного нет ни в одной галактике, да и во всей вселенной нет. у юнхо на изгибе шеи тоже красиво маленькие буковки — «ч.ч.». чонхо их целовать любит, но старший обычно от таких поцелуев уворачивается ловко — слишком от них щекотно. чхве бы никогда не стал настолько тактильным, не будь его возлюбленным чон юнхо, который при любой удобной (да и не удобной тоже) возможности поймает секунду, чтобы лишний раз сгрести младшенького в свои медвежьи объятия, а на мягких и чуть пухлых щеках оставить почти не ощутимый поцелуй. чонхо бы никогда не сказал, что ему нравится какой-то человек, но от юнхо он буквально тащится и, кажется, втрескался по самый не хочу. у его соулмейта под лопатками — россыпью родинки и такое чувство, что проведи только пальцем от одной к другой — получатся настоящие созвездия. чхве так и делает, укладывая старшего вечером на живот, стягивая чужую футболку и начиная пересчитывать маленькие звёздочки, как сам их и прозвал. целовать их всё ещё неловко, а юнхо это забавляет, он всегда тихо хихикает, когда чонхо, поудобнее устроившись на чужих бёдрах утыкается носом между его лопаток и дыханием щекочет и пускает мурашки по всему телу старшего. юнхо знает — чонхо добряк, какого только сыскать, но вот когда люди своё от чужого не отличают бесится, как чёрт, и даже обидится может, причём вовсе не на того, кто разозлил, а именно на юнхо, потому что: «если бы ты к себе всяких придурков не подпускал, никто бы к тебе и не лез!». злится, дуется ещё неделю, а потом как нибудь вечером сядет рядышком, извинится, тысячу раз назовёт себя идиотом, скажет, как же сильно любит и снова будет всё хорошо. они ссорятся часто, но совсем мелочно, юнхо даже ссорами это не считает — просто перепалки; чонхо-то упрямый и иногда чуточку перебарщивает, но сам это понимает, поэтому чон и не переживает почти. так привычно стало садится вечером в гостиной и просто слушать музыку, разговаривая обо всём — чонхо не знает, с чего так повелось, но когда ноябрьский дождь стучится в окно, а какая-то спокойная мелодия пытается его заглушить; когда запах кофе смешивается с, как будто бы витающим в воздухе запахом тепла, а чужие пальцы рисуют на бёдрах небольшие сердечки, чхве снова дышит полной грудью, беспрерывно рассказывая обо всём, что беспокоит, а после слушая и юнхо. наверное, в такие моменты чонхо и понимает, что значит любить. орехи, абсолютно любые, для юнхо уже самые настоящие враги. у чонхо аллергия на них жуткая, и чону достаточно было одного случая, чтобы понять — ни за что и никогда в их небольшой квартире не будет абсолютно ничего орехового, или содержащего хотя бы следы этих плодов. юнхо тогда ведь всего лишь хотел чонхо порадовать, разве он хоть представить мог, что младшему от простого латте с сиропом с фундуком станет так плохо, что трудно будет даже дышать? чхве почти физически на старшего злится не может; тот ведь правда хотел как лучше, всего лишь не знал, зато теперь точно уверен — никакого фундука, грецкого ореха, кешью, миндаля — да вообще никаких орехов. чонхо с уверенностью может сказать — ему не нужен никто другой. не нужны больше ничьи поцелуи, разговоры и объятия, ничья больше любовь. ему нужен только его чон юнхо — его соулмейт, мягкий и бережный, вызывающий трепет в сердце и с чонхоевыми инициалами на изгибе шеи. с десятком родинок под лопатками и вечно вертящимся на языке: «люблю тебя, хо-я, больше, чем только можно сосчитать.».