Часть 1
8 января 2021 г., 04:30
Виктор бухнул небрежно набитый вещами чемодан перед тяжёлой дверью подъезда, неприветливо тёмной, помаргивающей красной блокировкой домофона. Сказал Маккачину: «Жди». Набрал квартиру 88. «Кто?» — ещё менее приветливо бухнуло басом повзрослевшего Плисецкого.
— Я, — устало улыбнулся Виктор, хотя домофон был без видео.
— Это кто? — не понял дурак Юра.
— Никифоров, — вздохнул.
— Наху… А, бл… Ладно.
Ему наконец разблокировали дверь, и он втащил чемодан внутрь. Вахтёрше послушно отчитался, что направляется в гости в восемьдесят восьмую, нет, ключей нет, да, в гости. Пудель, да. И вас тоже с наступающим. Двери лифта открывались сотню лет. Интересно, как часто маскируют на них вмятины от нетерпеливого Плисецкого? Виктор и сам готов был сейчас их пнуть.
На пятнадцатом этаже вышел, потянул за собой забившегося в угол Маккачина. В длинных коридорах новостройки по всем направлениям стояла гнетущая тишина. Виктор прошуршал колёсиками чемодана в первый поворот направо, уткнулся в чёрную тяжёлую дверь. Поставил чемодан, постучал, разрушая коридорную тишь. Юра шёл вечность.
За дверью зашуршали, дважды повернулся замок в одну сторону, затем трижды — в противоположную. Из щели хлынул тёплый оранжевый свет, показалось щурящееся Юрино лицо с недовольно поджатыми губами и чёрными провалами скул.
— Ты чё припёрся? — поинтересовался он, не спеша уходить с порога.
Виктор кривовато улыбнулся, показал поводок в руке. Юра разглядел чемодан и собаку, сказал: «Блять». Раскрыл дверь, развернулся. Ушёл.
— Бек! — заорал он, пока Виктор разувался в широкой пустой прихожей с двумя картонными коробками в виде подставок для одежды.
— Да, Юр?
Взгляд сам отыскал в углу модные тяжёлые берцы, спрятанную под дутым Юриным куртецом понтовую чёрную дублёнку.
— Никифоров припёрся. Надолго, походу, — Юра даже не попытался прикинуться гостеприимным.
Виктор его понимал. Юра, видимо, повзрослев, ещё раз переосознал его поступки и преисполнился неприязнью, теперь уже ничем не выводимой. Виктор не препятствовал. Он и сам чувствовал в себе холодок по отношению к Плисецкому, такому на него не похожему.
— Я понял, — казах показался из-за угла, вытирая руки полотенцем с барашками. — Здравствуйте.
— Привет, — Виктор улыбнулся, не размыкая губ. — Извините, ребята. Мне просто больше некуда…
— А Кацуки чё? — дёрнул острым и изящным подбородком Юра и прищурился.
— Ничего, — вздохнул Виктор.
— Класс, — оценил Юра и развернулся, чтобы идти на кухню. — Не, ну пиздец? Тридцать первое, Вить, к слову.
— Давайте я повешу, — казах протянул руку за пальто.
— Спасибо.
Виктор проследил за походкой Юры — всё такой же гопник, ссутулился, плечи вперёд, как хищник на охоте. Его всегда удивлял контраст между повседневным Юрой и тем, каким он становился на льду. Алтын скрылся в тёмном закутке слева. Витя нажал на второй выключатель в коридоре, чтобы не поломался там, в темноте. Освобождённый от поводка Маккачин процокал за Юрой. Коридорный плиточный пол оказался с подогревом. Витя пошёл за ним.
В кухне, пахнущей новой мебелью, стоял раскладной стол и два походных стула, а в углу мерцала гирляндой довольно скудно украшенная искусственная ёлка. Юра мешал в сковороде порубленную в мелкие кубики куриную грудку, смешанную с грибами.
— Сыр натри, — сказал Юра и сунул ему видавшую виды тёрку с оранжевой ручкой. — Руки там помой.
В проходе Виктор столкнулся с Алтыном, едва доходившим ему зачёсанными назад угольными прядями до подбородка. Он молча прошёл мимо и безапелляционно вторгся в личное пространство Юры. Виктор ушёл в ванную. Дверь в неё он не сразу приметил по пути на кухню.
Ванная тоже была не слишком уютно обставлена. Чуть криво стояла стиральная машинка с открывающейся вверх крышкой. Из её зева свисали просохшие вещи, напоминавшие чёрный толстый язык. Свет во встроенной в нишу душевой включался отдельно.
— Вы ещё не освоились? — полушутя уточнил Виктор, возвращаясь на кухню.
Юра неохотно убрал руку со столешницы позади Отабека. Виктор замер на пороге. Обжигающие зеленющие глаза одарили его косым взглядом.
— Да мы да, — сказал он, отвернувшись, и заправил светлые волосы за ухо. — Как видишь. Холодос вообще только третьего привезут, прикинь.
— Вы будете чай? — спросил Алтын. — Юр, достанем рулеты?
— Я не голоден, — сказал Виктор. — Но чай можно.
— Юр, налить?
— Угу. Давай только своего, а.
— Хорошо.
Алтын покрутил круглой задницей в адидасовских шортах, извлёк из ящика целлофановый пакет с травяным сбором. Юра поглядел на него и выключил свою сковородку.
— Где эти хрени-то? — спросил он тем голосом, который изобрёл специально для Алтына лет в шестнадцать, покладистым, будто мурчащим.
— Тарталетки?
— Да.
— Ох. Вроде доставал. В шкафу нет?
Юра раскрыл верхний шкафчик, пошарился по полкам. Отабек завозился с чайником. В двухстворчатом окне без штор за их спинами взлетел фейерверк — золотые искры быстро развеялись по темнеющему небу.
— Палить начинают, — задумчиво произнёс Виктор, елозя сыром по тёрке.
— Со вчерашнего дня ещё, — отозвался Юра из недр шкафа. — Из зала обзор вообще отличный. Можешь заглянуть. Слева по коридору.
— Я потом. Спасибо. А, вот и тарталетки, — Виктор убрал с двух пластиковых упаковок длинный чек и полотенце с барашками.
Отабек передал их Юре.
— Прости. Я забыл.
— Фигня. Бек, слушай, курицу ща поставить или когда?
— Давай часам к восьми.
— В магаз вдвоём сгоняем, лады? Я чё-то не знаю, какое вино хочу.
— Хорошо. Там было «Ламбруско» по акции.
— Да красное, может, лучше зайдёт.
— А шампанское не пьёте?
Оба повернулись к подавшему голос Виктору, почти удивлённые тем, что их прервали.
— Тебе можем и шампусик взять, — дёрнул плечом Юра. — Только не понтовый. Ебал я этот переезд…
— Это он нас, — поправил Отабек.
— Внатуре. Какой надо, Вить?
— Давайте я схожу.
Парни переглянулись. Отабек едва заметно повёл бровью.
— Не, — решил Юра. — У нас там своё намеченное. Ты скажи, чё надо, мы возьмём.
В четыре руки они быстро наполнили тарталетки начинкой, присыпали сверху сыром, который дотёр Витя, отправили во встроенную плиту. Сообщили, что плита выключится сама, и напомнили, что зал слева по коридору — он уловил аккуратный намёк на неприкасаемость другой комнаты. Тяжёлая дверь за ними захлопнулась. Маккачин тихо тявкнул на неё.
На телефоне Виктора висело уведомление о шести пропущенных. Он равнодушно оставил его на кухонном столе, напоминавшем стол для выезда на шашлыки, и ушёл на разведку. Конечно же, первым делом он заглянул в тёмную прохладную спальню. Без особого удивления обнаружил там двуспальную кровать, заправленную бельём красивого фисташкового цвета. Сильно пахло деревом, новой мебелью, недавним ремонтом. Шкафов в нишах ещё не было. Вместо них была напольная длинная вешалка, а на ней уплотнёнными рядами висело много тёмной Отабековой одежды, Юриной разноцветной. На лаконичной закруглённой тумбочке возле кровати разоблачающе поблёскивала упаковка ультратонких презервативов. У Виктора почему-то перехватило дыхание. Они никогда не демонстрировали в обществе ничего лишнего, и все давно успели смириться с их затянувшейся, иногда странной, очень близкой дружбой. Сколько, интересно, они делили постель? Отабек переехал в Питер окончательно менее года назад, а до этого они перебивались каникулами в межсезонку, встречами на чемпионатах, выездами-сюрпризами друг к другу, выходит, не меньше трёх лет. Мазохисты.
Юра вырос таким же колючим, каким был и в пятнадцать, хотя общался, знакомился, давал интервью, когда приходилось, даже соглашался на участие в программах, когда Яков мог правильно надавить. Он был не глупым мальчиком, но очень упрямым. В девятнадцать он так же нахраписто пёр вперёд танком или, сказать точнее, летел «Сапсаном». Признаться, Виктор думал, что Юра всё бросит в свои семнадцать — его одолело припозднившееся взросление, максималистский комплекс бога и одновременное самоуничижение, накатывающая апатия, с которой он не знал, как справляться; вырос он до метра восьмидесяти и с мучениями учился прыгать заново. Тот сезон у него был провальным, следующий он дотянул до неуверенной бронзы на кубке России, а в девятнадцать снова блистал ярче всех. Виктор порой до боли ему завидовал. У Плисецкого ещё всё было впереди, ему было не скучно и не лень жить. Он был необычным, по-своему мудрым, красивым и сильным. Он, как оказалось, умел долго и преданно любить.
В зале стены со втиркой переливались лиловым, серебристым, розоватым, коричневатым, бог знает какими ещё цветами. Широкое трёхстворчатое окно шло почти во всю стену. За ним периодически песочное вечернее небо освещалось всполохами новогодних салютов. В угол приткнули стол, на нём дремал компьютер. У дальней кирпичной стены стоял горчичного цвета диван — будущее ложе Виктора, если Отабек не поведёт бровью снова и Плисецкий его не вышвырнет. Маккачин процокал по паркету к дивану и запрыгнул на него. Со вздохом уронил пушистую голову на одну из упавших диванных подушек.
Шёл седьмой час. Виктор вернулся на кухню, проверил духовку, потянулся за телефоном. От уведомлений о непрочитанных сообщениях и непринятых звонках стало брезгливо. Он хотел было отвлечься на телевизор, поддерживаемый в углу неразобранными пакетами, но пульта не было. Виктор уставился в окно.
Вместе с Юрой и Алтыном в квартиру залетел морозный дух Питера, неожиданно принявшего правила игры в зиму. Зашумели пакеты, звякнули в них бутылки. Юра над чем-то смеялся, шуршал своей курткой. Необжитый дом вдруг будто встрепенулся, преобразился, наполнился предчувствием праздника, традиционно семейного. Чтобы этому соответствовать, Виктор запустил ноготь в мандарин. Обернулся к двери.
— Нашли твоё шампанское, — громко сообщил шумный Юра и протащил на кухню два пакета. — Последняя бутыль, бля буду. Еле отбили.
— Это вы так за багетами и шампанским вышли? — уточнил Виктор.
— Ещё винище, мясо, горох, мандарины, — на стол бухнулся набитый под завязку целлофановый пакет, не преминувший лопнуть и потерять нескольких бойцов. — Ах, блядища.
Юра вдруг оглушительно чихнул, а за окном бахнул крупный недалёкий салют. Отабек в это время загремел бутылками, прибежал гавкающий Маккачин. В завершение оркестра чей-то телефон заорал дурным голосом — Юра ответил ему: «Сука».
— Да, аллё! — бухнул он, перекрывая хриплым басом и звон доставаемых бутылок, и незатихающего Маккачина, и булькающий хохот Виктора. — А, да, Яккарлыч! Чё, кого? Четвёртого? А чё не третьего?.. Ёбанные рты этих хоккеистов, у меня Европа через две недели! Кто?.. Бека, где твоя тренерша?
— В Амстердаме.
— Ебать! Яккарлыч, Амстердам — это не раньше одиннадцатого… Ага, Бека, тебя Лильмихална вместе со мной подхватит пятого.
Лицо Алтына изобразило страдание, сменившееся смирением с близкой гибелью. Юра провёл рукой по его груди и забыл ладонь на животе.
— Хорошо, да, друг за другом тогда, — продолжал он. — Да хоть с утра. Бек, с утра?
— Да, нормально.
— В девять? Лады… Да-да. Когда? Это помню… Уедет он. Февраль. Бека, континенты твои в двадцатых числах?
— Там с десятого начинается.
— С десятого, говорит. Трени?
— Да, да.
— Да… Понял. Ага. И вас с наступающим! А дайте Лильмихалне трубочку… Да я ж её слышу, бл… Давайте, чё вы. Алло, здравствуйте! С наступающим, да! Как там Потька?..
Юра, напоследок погладив Отабека по плечу, вышел из кухни. Эхо в не заставленной мебелью квартире было громким, гулким. Витя лениво ковырял тонкую, плохо отстающую кожицу мандарина.
— Хотите ещё чаю? — отвлёк его Отабек.
Голос его звучал низко и бархатисто. Он смотрел глубокими чёрными глазами на него, кажется, не смаргивая, и Витя в полной мере замечал, насколько и глаза его отличаются от японских глаз Юри, мягких и медовых, и всё лицо, несущее в себе нечто узнаваемое, эту неизгладимую печать близости к родимой России. Отабека можно было назвать красивым, но Виктору не нравилась эта нероскошность и узнаваемость его будто высеченного из камня лица. И как Юра сумел выбрать его из сотни других, таких же брутальных, одевающихся в чёрное и стригущих виски в конце каждой недели? Другие-то, может, были и побогаче, и не соперники на льду. Удалось же им сойтись и в этом плане.
Впрочем, союз постсоветских народов умилял Виктора сейчас больше его собственной связи с Востоком.
— Давай, — он снова улыбался, не размыкая губ.
Алтын кивнул и отвернулся, по-хозяйски управляясь на кухне. Он, наверное, и был здесь одним из хозяев. Всё ж таки не понаехавший.
— Как у вас с Юрой дела?
Если он и удивился, то виду не подал — с кирпичным своим лицом нарезал багет, пока закипал чайник. Нож с хрустом входил в свежую корку.
— Всё хорошо. Как дела у вас? — безапелляционно умел вторгаться не только в неприкосновенное для других Юрино пространство, но и в личную жизнь Виктора.
Он поднял брови, отвернулся к окну и ничего не ответил. Плисецкий громко и радостно болтал в зале. Виктор слышал его гулкий голос, но не мог разобрать слов. Перед ним поставили кружку с травяным чаем, пахнущим смесью липового мёда, мелиссы и почему-то хвои. Отабек покосился на него чёрным глазом, едва наморщив нос и сведя брови, как только он умел выказывать недовольство, и ничего не сказал. Виктор горестно вздохнул.
— У меня, как ты мог понять, не всё в порядке, — он слегка приподнял уголок губ, обхватил кружку руками.
Алтын молча кивнул и отвернулся. Когда на тарелку лёг третий бутерброд с икрой, вернулся Юра.
— Чё вы тут? — спросил он, разряжая атмосферу. — До пизды напряжённые. Что случилось-то, Вить? Бек, дай бутер, а? Вить, ты тут что ли на нэ-гэ тусоваться будешь?
— Если не прогоните, — Виктор улыбнулся.
— Не прибедняйся, — огрызнулся Юра и откусил бутерброд, уронив на белую толстовку икринку, — бля. Чё, совсем всё плохо?
Виктор вздохнул, подумал: как говорить о душевных терзаниях в такой небрежной атмосфере?
— Невыносимо, — сказал он.
— М. Бека, а мы рыбу на бутерброды брали?
— Да, во втором пакете. Юр, горошка в оливье всю банку?
— Бля, вопрос. А сильно там вообще вторая нужна? А чё невыносимо-то, Вить? Посрались? Так зови его сюда, ща помирим. Отабек вам треков новых своих включит, там ебстись-непереебстись, улёт.
Алтын фыркнул от смеха. Оба обращали мало внимания на то, каким потерянным был Витя, как были фальшивы его полуулыбки. У них была жизнь, был приближающийся праздник, ощущение счастья и радость долгожданного совместного житья. Всё то, что уже давно Витя не испытывал.
— Не думаю, что это поможет.
Юра пристально на него взглянул.
— Ну и траурная ро… Лицо. Давай говори, не ломайся. Налить винца?
Витя ему улыбнулся и показал на кружку с недопитым душистым чаем.
— А, ну и правильно. Это от мамы Айгуль сбор, я просто обожаю. Лучше всяких чернил покупных, — Юра отмахнулся.
«Мама Айгуль» заставила Витю усмехнуться, но Юра этого не заметил — Отабек протягивал ему тарталетку на дегустацию. Вите предложили тоже. Он не отказался. Юра оказался очень семейным человеком. Он так любил постоянство — с трудом переезжал, всегда долго привыкал к новым конькам (мучение Якову), не любил новобранцев в сборной и перемен в расписании. Не мог отделаться от старых, ставших хоть сколько-то ценными знакомств. Взять хотя бы самого Витю — уж он-то точно не нёс никакой пользы в его жизнь и сейчас это в полной мере осознавал.
— Я просто понял, что больше не хочу находиться с этим человеком, — сказал Витя. — На Рождество я пожелаю себе новую любовь.
У Отабека подскочила его казахская сероватая пушистая бровь. Юра обернулся к нему с удивлением, но оно быстро прошло, сменилось пристальным взглядом.
— Ну да. Ты его и так уже полгода мурыжишь, — сказал он с неодобрением.
Алтын потоптался рядом в тишине и ушёл из кухни. Они продолжили молчать, хотя Витя и ждал с нетерпением, пока Юрино внимание окажется обращённым исключительно на него. Ему было так жизненно необходимо высказаться и быть услышанным. Юра, на удивление, хорошо умел слушать, пока не становился невыносимым максималистом или пока не начинал озвучивать свои слишком честные и слишком больно бьющие выводы.
— Я просто чувствую, что задыхаюсь рядом с ним, — произнёс Витя.
Юра дёрнул подбородком: «Продолжай».
— Ты сам знаешь, как это происходило. Или он подчиняется во всём, или вообще не хочет двигаться…
— Ты тоже его увлечения последнее время не принимал, — оборвал его Юра. Глаза его потемнели, стали напоминать сырой хвойный лес. Витя опустил взгляд на свою кружку с чаем. — Он тебе говорил недавно: давай вот на концерт. А ты: ой, да чё там делать, опять три часа флейту слушать. Наслушался уже. Зато, бля, раньше…
— Раньше была влюблённость, — возразил Витя.
— Блять, влюблённость! — Юра всплеснул руками. — Охуеть мозгам! А теперь работа началась, Вить. Ты чё, реально хочешь, чтоб всё в жизни праздником было?
— Да.
Юра посмотрел на него, как на идиота.
— Это инфантильность, чтоб ты понимал.
Витя проглотил ехидство: «Какие слова узнал! А то всё только блять да пиздец».
— И он и так из кожи вон лезет, чтоб соответствовать. Я на вас смотрю, меня блевать тянет, как он за тобой собачкой бегает. Аки второй Маккачин. Ты вообще-то ответственность за этого человека взял, за быт его, за счастье, а ты, блять, от флейты утомляешься. Да если ему нравится, а он тебе нравится, то ты должен…
— Не нравится, — прервал его Витя. — Ничего мне уже не хочется.
И подумал: «А сам не собачка? С казахом своим никак растащиться не можешь».
— Почему?
— Ты понимаешь, — Витя сел собраннее, подался вперёд, — я его хорошо узнал: он неглупый, очень интересный по-своему, но жутко пассивный. И простой. Может, что-то и понимает, только сказать не может. Мне стало не о чем с ним разговаривать. И внешность… Ты ведь знаешь, внешний вид большую роль играет в отношениях.
Юра сделал сложное лицо, буркнул: «Мне-то откуда».
— Партнёр должен привлекать, — продолжил Витя.
— Кацуки очень старается. Ну вот такая, блять, конституция тела, метаболизм, какая нахер разница. От этого любовь должна пропадать?
— Ну не появляться точно!
— Охуеть. А влюблялся ты в кого?
— Ну, а вот теперь мне это отвратительно.
— Я понял, блять, — махнул на него рукой Юра и сморщился. — Ты осознал и признал, что он не соответствует.
— Так и есть, оказывается.
— Ага. Не угонится. И рекордов таких нет, и монологи на час времени не толкает, и живот трясётся.
— Ты упростил.
— Ну распространи.
Витя покачал головой, отвернулся, признаваясь себе: «Всё так и есть». Они помолчали. Юра глядел мимо Вити в коридор.
— Не могу просто там находиться, — сказал Виктор наконец. — И тошно, и давит, и ограничивает.
Юра качнул головой — вроде как понял, согласился.
— Я думаю, что ещё способен на большее. Достоин лучшего.
Сказав это, Витя понял — бред. Какой же бред. По потухшему, разочарованному взгляду Юры было ясно — ничего ты, Никифоров, недостоин. А всё, чего ему хотелось — это встретить новый год в компании с дорогим и наверняка любимым человеком, с которым они обустраивали новый дом. Да. Прямо сейчас ему хотелось не слушать бредни зарвавшегося, скользкого и вредного мужика, а целовать смуглую щёку и наконец решать, класть ли в оливье вторую банку горошка.
— Знаешь, Вить, — сказал Юра, всё ещё не глядя на него, — я в детстве думал, что ты охуенен. Ну, красив, изящен, музыкален, всё по списку. Душа большая, всё там красочно. Калейдоскоп. Сейчас я понимаю разницу между сказочкой и былью, и что у всех свои пороки, я тоже понимаю. Но ты просто пиздец жестокий. Ты, может, думаешь, что тебя оправдает твоя неординарность и заслуги, но нет, нихуя. Ты взял собаку свою и тряпки, сбежал из дома, сто процентов Кацуки ничего не сказав, сидишь тут и пытаешься сделать вид, что собираешь мысли в кучу, думаешь, как дальше жить. Но я охуенно точно уверен в том, что ты ни о чём не думаешь и всё знаешь. Знаешь, что вот сейчас встретишь нэ-гэ здесь, всю ночь будешь себя жалеть, потом поедешь разговаривать с ним и трепать ему нервы. Наговоришь всякой хуйни велеречивой, сведёшь к тому, что ему надо над собой работать, чтобы, сука, соответствовал…
— Юр, — прервал его Витя и прижал к виску руку. — Всё не так.
— А как?
— Я вообще не собираюсь с ним разговаривать.
— Ага, ясно. Ну и куда у тебя билеты?
— Я не могу сказать.
— Вить, скажи, зачем над людьми так измываться? Тебе внимания хочется? Признания? Чтоб у тебя в ногах ползали? Что?
Виктор промолчал. Отводя взгляд в сторону, он думал о том, какой период в жизни собственноручно заканчивал. Сколько из него почерпнул. Как изменился. Юра распалялся.
— Ты что, реально только о себе всегда думаешь? Тебе кто-нибудь, может, блять, упоминал, что вокруг тебя тоже люди со своими желаниями и потребностями? Или что…
— А кому я что должен, Юр? — улыбнулся Витя.
— Внатуре! — заорал Плисецкий и впечатал крупный жилистый кулак в стол, в котором что-то хрустнуло. — Ох, блять, забыл! Никто никому ничего не должен, точняк! Ты охуевший эгоист, Вить, и это сучное мышление, ты понял? Все всем должны, ясно?! Все чего-то ждут от других, потому что у нас типа речь там есть, мы типа живём все вместе, взаимодействуем, вперёд движемся, эволюционируем социумом, сечёшь? Конечно ты нахуй всем должен! Ты просто обязан в первую очередь человеком быть, а не свинотой!
— Юра, — настойчиво позвали из коридора.
Отабек встревоженно сверкал чёрными глазами и держался за угол стены.
— Прости, бля, — Плисецкий усадил задницу на низковатый раскладной стул и перевёл дыхание. — Ору на весь дом. Отабек, сколько времени?
— Половина девятого. Всё хорошо, Юр?
— Да. Да, нормально.
Витя не поднимал глаз. Всё, что говорил Юра, было ему известно.
— Я знаю, Юр, — сказал он. — Но делать я этого не буду, сам понимаешь.
— Ну почему?
— Меня это угнетает. Сковывает. Ограничивает.
— Тебя угнетает вести себя по-нормальному? Тебе всё через жопу надо?
— Не через жопу, а через душу. Ну вот не хочу я это делать, не могу. Почему я должен? Объясни мне.
— А я просто не понимаю, почему тебя сука-жизнь по носу ещё не щёлкнула так, чтоб ты осознал. Хотя тут лопатой уже надо по башке. Чтоб ты понял, как это хреново, когда с тобой поступают по-скотски, и чтобы понял, почему важно других уважать тоже. Тебя вот походу уважением избаловали. А, кстати, Отабек, слышь! Бека!
— Да, Юр?
— Ещё раз выкнешь Витьке, на балконе существовать будешь, понял? Вообще круглогодично. И лампочку откручу. Сука, будешь с гусями там жить.
— Я понял. Всё нормально?
— А вот нихуя не нормально!
— Чем помочь?
— У тебя лопата есть?
— Юр.
— Ну и всё. Всё, иди, Бека. Отстань.
Юра расстроенно помахал в коридор и отвернулся от Виктора. Впрочем, тут же вскочил.
— Отабек, — позвал он виновато.
Он тут же материализовался в коридоре.
— Крылышки давай поставим. Вить, слушай, я могу тебя понять. А, и оливье с балкона принеси.
Юра снова сел за стол, свёл брови, подался вперёд плечами.
— Говорю, могу понять. И ты, конечно, насиловать себя не обязан и всё такое. Но объяснись с ним. Он хотя бы этого заслуживает.
— Нет.
Юра поглядел на него. Когда он злился, алый румянец заливал ему щёки, скулы, в особо тяжёлых случаях красными пятнами шли и лоб, и подбородок, и даже шея, и грудь. Сейчас Юрины зелёные глаза сверкали на пылающем лице. Он ужасно напоминал Якова. Витя еле сдержался от смешка.
— Юр, это знаешь чем кончится?
— Еблёй. Помиритесь.
— Новыми оковами. Я просто хочу всё это закончить. Ему тоже будет легче, если я сделаю это по сети.
— Расставаться по смс? Ты серьёзно? Тебе пятнадцать или тридцать?
Отабек пришёл с кастрюлей и зелёным тазиком. Юра вскочил помочь. Между делом Алтын придержал его за руку, заглянул в лицо. Юра покивал.
Салюты запускали из нескольких точек сразу, и Виктору, которому всё-таки было за тридцать, показалось это чудным, необычным и очень занимательным. Отопление в зале было перекрыто, из широкого окна тянуло сквозняком. Руки у него мёрзли и подрагивали.
В голове начинали рождаться сожаления, но он уже был знаком с ними — это неотъемлемые гости перемен. Проносились образы милого лица и нежных карих глаз, утончённых бледных рук, казавшегося кроваво-алым рта, особенно когда Кацуки запрокидывал от удовольствия голову. У них было море удовольствия. Кацуки был так робок, так заботлив, так аккуратен… Он был и страстен. Несколько раз он налетал на него сам, этот необычный японский дух, его сувенир, его дар от восходящего над Фудзи солнца. Виктор любил читать коллекционную книгу по японской мифологии с дорогими, красивейшими детализированными иллюстрациями, представлять Кацуки в различных ипостасях. Эротические фантазии не отпускали его. В Юри он видел воплощение утончённого Востока. Бледнолицый японец с неспешными, изящными движениями небольших ладоней, с выемками у запястий, у бёдерных косточек, над женскими ягодицами, под коленями. Мягкие чёрные волосы, мягкие розовые губы, мягкое, податливое тело. Он мог просто сидеть за столом, залитым утренним светом, пить свой американо, листать айпад и быть самым красивым, самым изящным человеком. О, как жаль, что Виктору всего этого оказалось мало, мало, недостаточно… а потом и это осталось в прошлом. И почему Юри отъел свои щёки обратно? Не из-за того же, что Виктор плохой тренер? Он буквально меню ему прописывал! Сколько ещё усилий следовало отдать этой чёрной дыре?
С кухни потянуло запахом поджаривающейся курицы в медовом маринаде. Салюты подсвечивали небо, звуки долетали с опозданием в несколько неожиданно долгих секунд. С кухни расходилось весёлое эхо деятельности.
— Они счас все запасы выпустят, а на нэ-гэ смотреть что будем?
Больше гороха в оливье парни решили не добавлять. Витя отыскивал в себе остатки чувств и разглядывал себя в оконном отражении. Он не становился хуже. Наоборот, возраст добавлял вкуса, выдержанности его лицу. Душа всё требовала реализации того, что лежало в нём золотыми рудниками. Ему так хотелось действия. Так хотелось жизни. Так хотелось наконец оправиться от давящих его людей, страны, работы, и вступить в новый год свежим, сильным, красивым. Свободным. Он ведь ещё на многое был способен. Следовало просто приложить усилия. Парни на кухне чему-то смеялись, вытаскивая из духовки куриные крылышки.
Салюты уже не стихали. Витя сам однажды пришёл к мысли, что не в его природе, если где-то ему плохо, торговаться с собой, уговаривать себя, что всё в порядке и все так живут. Теперь хотелось спросить Юру, сколько терпел он, но ответ он уже мог предугадать — Плисецкий терпел всю жизнь, русская душа. Терпел жуткое, безвыходное одиночество. Терпел боль и долгие часы напряжения. Терпел мандраж во время выступлений, которых боялся до тошноты, и после. Терпел разлуки. Терпел падения. Терпел насмешки. Терпел обманы. Терпел грубость. Всех терпел. Себя терпел. Он жил ярко, как искра, и оставалось надеяться, что его жилистое тело сможет терпеть горячую жизнь как можно дольше. Витя думал, что зря Юра так себя изводит. Иногда додумывался до того, что и вся жизнь Юры была построена неправильно — цели ему заложили в детстве, судьба определилась тогда же; был ли у него когда-то реальный выбор?
Широкие ладони Отабека приглаживали густые непослушные волосы, некоторые пряди в них были почти белые, будто выгоревшие. Юра мягко щёлкал клавишами на принесённом из спальни ноутбуке и чему-то усмехался.
— Алёна пишет про тебя, — поделился он с Отабеком. — Как ты их всех сражаешь наповал, жесть.
Отабек слабо улыбнулся, прочёсывая пряди, — бесценная привилегия лучшего друга. Сказал: «Ты меня переоцениваешь».
— Ага, ща, — не согласился Юра, жмурясь, — самца просто чувствуют настоящего. Кайф.
Что было кайфом — массаж или казахская самцовость, Виктор не стремился узнать.
— Полчаса до обращения президента, — оповестил он с пола, так как составлял компанию грустному Маккачину.
Только когда уселись за стол (пришлось доставать дополнительный стул), Витя почувствовал себя неловко — он вклинился в очевидно семейный праздник, разрушил атмосферу и продуманный заранее сценарий. Хуже этого было только демонстрировать свою смущённость, становясь ещё более не к месту.
Отабек почти не глядел на него. Улыбка у него была с ямочкой на левой щеке. Толстел ли он, когда несколько месяцев восстанавливал колено? Как переносил Юра его стагнацию и непродуктивность? Витя очень редко встречал хоть сколько-то неглупых спортсменов, и даже они, как правило, не видели в жизни ничего, кроме спорта. Юра входил в их число — неглупых, но ограниченных. А Отабек?
— Со… Бек, давай откроем? — Юра поднял принесённую с балкона бутылку шампанского.
— Давай. Ты сам?
— Ага. Потаскай пока тарелки, ща расставим.
Многообещающе хлопнула вылетевшая пробка, из горлышка хлынул негустой пар. В бокалах заиграли пузырьки. Юра счастливо щурился и приглаживал заплетённые у висков косички.
— Ты там чё, позвонишь ему? Хочешь, я? Хреново его счас оставлять.
— Не надо.
— Не надо, не надо… Блин, как бухают салюты, это офигеть! Красотища.
Отабек принёс салат с кальмарами, оливье, торт в белой картонной коробке. В прозрачную глубокую тарелку посыпались мандарины. «Голубой огонёк» на ноутбуке, где велась прямая трансляция с Первого, заканчивался. Стол для пикников, без скатерти и приборов, оказался заставленным едой, к нему подтянули раскладные стулья без спинок. Юра и Отабек улыбались, глядя в отсвечивающий экран ноутбука. Бокалы в их руках шипели и исходили пузырями.
— Все гештальты закрыть успели к концу года и слава богу, — сказал Юра.
— Точно, — подтвердил Отабек. — ЧР, Гран-при, переезд.
— Операция Потьке.
— Новые тренеры.
— Ещё мотик.
— Жаль не опробовать до весны.
— Успеешь пошуровать, — Юра хмыкнул, очень довольный, и глубоко вдохнул.
На экране появилась заставка с Кремлём, и парни развернулись к нему. Юрина рука легла на спину Отабека. Они молчали, вслушиваясь во вроде как привычное, но всё-таки иное обращение президента, как будто это было действительно интересным и информативным зрелищем. Виктор выводил пальцем круги на экране молчавшего телефона.
— Загадываем желание, — приказал Юра, когда начали бить куранты. — Один.
— Два.
— Три.
Четыре. Пять. Виктор загадал — новую влюблённость. Шесть. Подтверждение, что он живой. Что у него ещё всё впереди. Семь. Восемь. Нового признания. Красоты. Отсутствия морщин. Девять. Десять. Чтобы Юра признал, что Витя прав. Одиннадцать. Ещё денег. Двенадцать. Путешествий.
Парни встали, Виктор тоже. Чокнулись с ним, потом друг с другом, глядя счастливо блестевшими глазами и не убирая рук со спин.
— На брудершафт? — предложил Витя.
Юра сказал: «М!», отнялся от бокала и кое-как переплёл руку с рукой Отабека — Плисецкий, каланча, был длиннее. Выпили и засмеялись.
— Давай попробуем курицу.
— Да-да, ща, «Жемчужины» хочу, жесть, весь год ждал. Вить, бери, накладывай, ешь, хватит скорбеть. Решил и решил, ща всё образуется. Ох, Бека, ну и затащим мы с тобой этот год…
Витя слабо улыбнулся Плисецкому. Под песню Пугачёвой проверил телефон — много поздравлений от знакомых, несколько деловых. Последнее сообщение от Кацуки: «Пожалуйста, ответь» в восемь вечера. Ему всё это так осточертело.
— Классная плита всё-таки.
— Да-да. Мы что пробовали, обдувку со всех сторон?
— Ага, это.
— Давай на днях пирог попробуем запечь. Чё там, маскарпоне, вишню… На полкосаря выйдет, наверное.
— Надо морозилку перевезти. Как мы не додумались попросить Мишу вместе с диваном?
— Ой, слушай, Милке забыл позвонить. Как она там с мелкой, ща узнаю…
Юра вскочил из-за стола, отошёл к окну.
— Бека, смотри, со всех сторон пускают! Вить, глянь, какой обзор.
— Надо на балкон. Или в зал, — Отабек сощурился на вспыхивающие салюты — подальше и поближе, поярче, покрупнее и поскромнее. Бахи долетали с опозданием, заглушались окном и плясками на Первом.
— Пойдём сходим, — предложил Юра, не отрываясь от телефона, — в зал. Там же на центр выходит.
Они исчезли за углом. Послышался звук открывающейся межкомнатной двери. Зачем они поставили такие тяжёлые? Зато красивые, светлые, с магнитными защёлками. Алтын вернулся, пристально поглядел, сказал: «Салюты». Виктор ослушаться не смог.
— С Наступившим, Мил, да! — говорил в комнате Юра. — Мы с Беком тут, ещё Ви… С Беком. Как там Кнопка, салютов не испугалась? Со всех сторон долбят! Весь год копили походу, — он посмеялся, между делом сматывая шнур утюга, стоящего на подоконнике. — Какое новоселье, смеёшься? Так, чисто ради приличия тебя приглашаем. Гошку ещё, куда без него. Он мне программу классную поставил, видела мою пэ-пэшку? Это вот от него. Бека-то… Свинтил, да, от зверя своего. Прибился к другому. К Лилии. Ничего, мы ему НисСаныча пихнём, ему понравится… Да это всё херня, чё ты… Да, да… Нагибина? Да могла и в Москву… Не знаю… Вот Лерка точно свинтит к нам… Вот веришь, хер я клал. Внатуре… Чё там с рекламкой?.. Ну извини, мы с переездом так заебались, не представляешь… Витька? Какой? Я ничего не говорил, э! Так, всё, Баба, вижу, отжила. Иди к мелкой, увидимся на днях… Всё-всё. Мы заедем.
Юра сбросил вызов, обернулся со смехом: «У, бля, полслова скажешь и всё, расстрел». Отабек рядом солидарно хмыкал.
— Общаетесь? — уточнил Витя с дивана.
— Конечно. Как морозиться перестала, вообще отлично. Девчонка у неё хорошая, скажи, Бек?
— Очень. Копия мамы.
— И это тоже супер! Я если её гандона увижу, харю снесу, тварине.
Отабек зловеще промолчал. По обыкновению именно он сдерживал чрезмерно эмоциональные Юрины порывы, но последняя надежда на спасение рушилась, когда он оказывался солидарен.
— Ну зачем же так сразу, — решил вместо него вступиться Витя. — Они оба молодые. Обоим жить хочется.
— Вить, вот заткнись ради бога. Вообще не понимаешь иногда, чё говоришь. А гандон этот — не человек, а сучье рыло.
— Принципиальный ты больно, Юр.
— Он всё говорит правильно, — Отабек оторвался от окна, мельком оглядел Виктора.
— Спасибо! Слушай, Вить, как адекватные люди рассуждают. А то пиздец от реальности оторвался. То есть, по-твоему, в такой ситуации нормально слиться и скинуть всю ответственность на другого? При том, что в процессе участвовали оба. И он мужик, в конце концов!
— Как-то стереотипно мыслишь.
Юра дёрнулся, и Отабек схватил его за руку, притянул к себе. Он всё ещё смотрел в окно, где не стихали салюты вот уже полчаса, идя сплошной красочной праздничной волной. Юра шумно выдохнул и развернулся к окну тоже. В отсветах внешнего мира можно было угадать резкое, обозлённое его лицо, заигравшие на острых скулах желваки. Они помолчали. Было слышно гулкое разлетающееся эхо от салютов и то, как Маккачин быстро чесал лапой своё кудрявое ухо.
— Бека, — сказал Юра своим особенным покладистым тоном, — а где твой телефон? Родные уже отзвонились?
— Да, мы созванивались, когда в Алматы был Новый год.
— Понял.
— А тебе, Юр, мама не звонила? — поинтересовался Виктор.
Оба синхронно повернули к нему головы. Отабек посмотрел на него, как на пустое место. Возможно, с этого пустого места недавно унесли дохлую кошку и там всё ещё пованивало.
— Какая нахуй мама? — спросил Юра зазвеневшим голосом.
— Обычная, Юр. Которая у всех людей есть.
— Это которая с меня призовые сосала всё детство?
— Ну, ты просто такой правильный. Взглядов консервативных придерживаешься. Чего тогда?
— Вы не правы, — сказал Отабек.
— Не «выкай» ему, Бек.
— От некоторых уважение не помешало бы.
— Тебе и так чести дохуя! А это человек в своём собственном доме и на правах всех нормальных людей щас тебе въебёт! Ты реально не понимаешь, какой бред иногда несёшь?
— А что бредового? Я мыслю твоими категориями.
— Юра прекрасно умеет отличать хорошее от плохого. А у вас сбиты ориентиры.
— Не «выкай»!
— Что-то вы двоитесь, ребята. Многовато нюансов, не?
— У, сука, блять…
— Юр.
— Да что, блять?!
— Тише.
— Не могу! Я сейчас разъебу что-нибудь.
— Тише, Юр.
— Сука.
Юра тяжело дышал, сгорбившись над подоконником и уперевшись в него руками. Отабек придерживал его за толстовку. Толстовка была белой, с прикольным графическим принтом. Что-то из того, что было слишком ординарно для Юры. Но он был красивым. Ему шла даже незамысловатость.
— Я в ахуе, — сказал он, придя в норму. — Скажи, Вить, что просто меня из себя вывести хотел. А на самом деле так не думаешь.
Виктор вздохнул.
— Наверное, не думаю.
— Хоть что-то. Но это пиздец. Скользкий же ты тип, Витя.
— Юр, — прервал Отабек. — Пойдём посидим?
— Отстань! Подожди! Мне надо с ним закончить. Мы, Вить, блять, никогда особо близко не общались, но я и представить не мог…
Отабек захлопнул за собой дверь. Она была тяжёлая. Оказалась очень громкой. Эхо, разнёсшееся по полупустой квартире и холодному тёмному залу, заставило Виктора вздрогнуть.
— Самец? — усмехнулся он.
Юру закоротило. Он перевёл дух и обернулся.
— Ты охуел?
— Ладно, виноват.
— Ты, Вить… У меня просто слов нет… Пойдём, короче, пожрём.
Он уже развернулся, чтобы догонять своего казаха, но Виктор его окликнул.
— Юр, — спросил он, — а сколько вы вместе?
— С моих пятнадцати, — гордо отозвался тот. — Ты идёшь, не?
— Я имею в виду не дружбу, — пояснил со снисходительной улыбкой.
— Ой, самый прозорливый? Тут ты и объебался, дед. Сходи к окулисту.
— И что, даже не ссоритесь?
— Блять, Вить, — он отпустил дверную ручку и развернулся к нему. — Чтоб ты знал, ссорятся все. Если не ссорятся, значит, не разговаривают. Отабек просто нормальный человек. Классный. Реально понимающий. Но праздника вечного ты всё равно не найдёшь нигде, потому что жиза такая. Даже если любовь.
— Вы любите друг друга?
— Да сука, — он махнул рукой, — всё. Я сказал — к окулисту.
— Юр, подожди!
Но Плисецкий уже вышел в тёплый светлый коридор с высокими потолками, где полы были даже с подогревом. Виктор уронил вытянутую руку на диван и вздохнул.
Отабек очень равнодушно накалывал на вилку полоски варёных кальмаров. Юра трогал его бедро и что-то нашёптывал в ухо.
— Это необходимо тебе? — спросил Отабек.
Салат он выбирал из чужой тарелки. Немыслимо. Единственное исключение в Юриной жизни, собравшее все лавры и привилегии.
— Нет, вообще нет.
Юра поцеловал его в широкую смуглую казахскую скулу — прижался надолго губами, мягко отстранился. Отабек вздохнул.
— Мы потом это самое, да? — уточнил Юра.
Под уверенный кивок Алтына его рука, контрастирующая светлой кожей на чёрной джинсе, поднялась и сжала плотное крепкое бедро.
— Юр, — тихо предупредил Отабек, не отстранившись.
— М?
— Не думаю, что ему нужно говорить. Мила заметила, ладно, но она другой человек.
— Я согласен.
Юра снова несколько раз поцеловал его в щёку. От нежности зарябило в глазах, и Виктор зашёл за угол.
— Юр, — хрипло попросил Отабек, — не дразни.
— Я немножко. Ты теперь совсем мой.
— Твой. Ещё устанешь.
— И ладно. Посрёмся.
— Посрёмся. Потом помиримся?
— Обязательно. Устроим дружбу народов.
— Комсомол?
Виктор бухнул дверью, ведущей в зал, и выпорхнул за угол. Отабек, как оказалось, продолжал жевать чужой салат, Юра терзал мандариновую шкурку.
— Выполз? — поинтересовался он. — Тут тебе звонили, между прочим.
— Кто звонил?
— Не смотрел.
— Сейчас гляну. Ребят, я пойду уже.
— Куда? — спросили в один голос.
— Забронирую отель с бассейном и спортзалом. А билеты у меня на завтрашний вечер.
— Куда билеты?
— Не могу сказать…
— Не ломайся, — Юра приказывал. — С радаров снова пропадёшь, Якова удар хватит. За тобой никто не попрётся, а о перемещениях знать надо.
— Не надо.
— А Кацуки в континентах не будет участвовать? — подал голос Отабек.
— Да травма ж, — сказал Юра. — Голень растянул.
— Понятно. Виктор, вы оставайтесь. Сейчас никаких номеров не отыщешь.
— Бек точно знает, — подтвердил Юра. — И не выкай, Бек.
— Нет. Вы сами понимаете… В общем, так надо.
***
Юра захлопнул за Никифоровым дверь, снова попытался повернуть замок не в ту сторону, сказал тихое: «Бля». — От ближней стены закрыть, — подсказал Отабек. — Запомню через полгода, — Юра усмехнулся. Напоследок одарив дверь ещё одним недовольным взглядом, он отвернулся, чтобы обхватить локти стоящего рядом Отабека и притянуть к себе. — Солнце золотое, — промурчал он в бритый висок и поцеловал. От Отабека вкусно пахло. Когда он обнимал, то плотно проводил своими широкими горячими ладонями вдоль спины и никогда не стеснялся на подольше задержать Юру в кольце своих рук. Сейчас он досадливо поджимал тёмные губы, хоть и не спешил выпускать. — Ну что-о? — протянул Юра, прижимаясь теснее. — Прости, Бека. Я даже не помню, как адрес ему наш говорил. — Ничего, Юр. Я просто думаю… — М? — Не то чтобы мне хотелось влезать в чужие проблемы. — Но всё-таки? — Его муж. — Кацуки? Ну, что теперь сделаешь? Давай позвоним? — Может, лучше завтра? Новый год, конечно, но всё-таки второй час. — Хорошо. Завтра. Ох, Бека… От доступности, близости, вседозволенности вело. Отабек наконец был рядом, и свои чемоданы они разобрали первым делом и забросили куда подальше. Порой Юра всё хотел по привычке открыть скайп. Пару раз спросонья даже успевал позвонить. Тогда Отабек заходил в комнату, держа в руке дребезжащий телефон, и спрашивал: «Юр, ты чего?» После второго стакана крепкого красного вина Юра уже мог ответить, чего он. — Ты любишь меня? — Больше всех на свете, Юр. Не допивай этот. — Не буду. Ты правда меня любишь? — Правда. Безумно. — Даже когда я тебя на соревнованиях обхожу? — Даже тогда. Всегда. Пойдём в постель? — Зачем? — Полежим, Юр. Бері келші. — Пойдём, пойдём. Бля-а, весь мир кружится. Вот я слабак, а? — Не слабак. Дрянь какую-то купили. Меня тоже ведёт. — Ложись ко мне. — Сейчас. Как себя чувствуешь? Я принесу таблетки заранее. — Да брось, доползём. Бека… — М? — Иди сюда. А то я умру. И без Потьки плохо, жесть… — Заберём завтра же. — Хорошо. Ты своим звонил? — Всем звонил, Юр. Утром ещё позвоним, а то они тебя просили. И мама, и Данка, и бабуля… Юрочка, плохо? — Всё нормально, нормально. Качается просто. В голове. Я так твоих люблю, Бек, ты не представляешь. Когда сезон кончится, поедем в Алматы? Знаешь чё, Яков нам сборы там выбьет… — Поедем, жаным, обязательно. Даже без сборов. Лежи, пожалуйста. Голова кружится? — Ох, Бека, очень. Это ничего ведь? — Ничего. Помнишь, раньше тоже было. — Да… Я там тоже… Шампанского натощак. Как меня с пузырьков прёт! — Тише, кот. Бьёт в голову, знаю. — А тебе ничего? — Ничего. Потом напьюсь, поддержишь меня? — Когда угодно! Только не напивайся. Золото будешь тащить в Азиях своих. Ох, сука, какие нервы… Я, блять, кончаю от твоих прыжков. Ты так вверх, знаешь, прямо вот… Ох-ёй… — Тшш. — Нет, я серьёзно ведь. Ты. Единственная казахская ракета. — У нас есть ракеты. Байтерек, например... — Да мне похуй на ракеты. Я от твоих прокатов плачу. Я так тебя люблю. Так люблю тебя, Бек. Посвяти мне свой кваксель, когда прыгнешь. — Он твой. Только ты первым его сделаешь. — Мне похуй. Я убьюсь, если ты скажешь. — Не скажу. — Почему? Любишь? — Больше всего на свете. — Даже больше золота? — Больше. — И больше рекордов? — Больше рекордов. — Давай прыгнем кваксель на мире? — На этом? — Нет, что ты. Ты с коленом, а у меня связки ебаные. На следующем. У меня есть идея… Я тебе не скажу, ты сам потом поймёшь, а больше никто не поймёт. Никто даже не понял, что мы вместе. Это тоже еле поймут. А я тебе в любви признаюсь. На весь мир. Тебе понравится. Я всем покажу… — Я буду ждать, кот. Приподнимись. Тебе будет жарко в джинсах. — Останься со мной навсегда. — Останусь. Но больше ты не пьёшь. — Заплетык языкается? — Именно. — Я хочу тебя. Но не как Витька. Он, бля… Не по понятиям. Ты понимаешь? Мы с тобой целая семья. Ячейка общества. Он сам по себе. А мы с тобой — тандем. Да? — Именно. Я тебя поцелую? — Да… А ещё?.. И футболку сними. Откуда у тебя такой прессак? Охуенно. Обожаю тебя. — А я тебя. — Не люблю я Витьку. Он кривой, скажи ведь. Похож чем-то на того журналиста, Володьку, тот тоже не от мира сего. Но тот добрый. А Витька старый, и циничный, и эгоист. Отабек, а я эгоист? — Нет. В адекватных пределах если только. — В каких? — Тренировки. Соревнования. — Это-то да. Как иначе. — Иначе никак. — А ты эгоист? — Есть такое. — Где? — Как и ты. И ещё переехал. — Это ты не эгоист. Это любовь. И тут я эгоист. Обожаю Алматы, Бек, но из Рашки никуда… — Я знаю. Это ничего. — Ты любишь меня? — Айналайын… Мен саған жүрегімді беремін. — Что это значит? — Значит, что очень люблю. Сердце разрывается. Что с тобой, Юр? Плохо? — Не знаю. Поверить просто не могу. Витька реально приходил или мне приснилось? — Приходил. — А ты мне снишься? — Нет. Укусить тебя? — Ха! Нет уж, спасибо. Значит, он правда Кацудона бросил? — Эх, кот. Правда. — И правда свалил в никуда вот прям счас? — Правда. — Рептилоид. Что он, свободнее себя почувствовал? — Наверное. — Скажи, как. — Боится зависимостей, наверное. И постоянства. — Почему? — Может, думает, что это скучно. — А это скучно? — Если искренне, то нет. — У них было неискренне? — Видимо. Помнишь, ты сам говорил? Что слишком приторно. И ты его привязанности не веришь. — Это ведь реально так было. Он только еб… Вонял, короче. Тягой сексуальной, этим всем. Всякой романтикой… Они как будто не сближались. Вот как были из разных миров, так и… — Ты помнишь, как мы поцеловались? — Да. Хе. Грёбаные салюты. Они тогда как будто в башке стреляли. Это, бля, самый классный первый поцелуй из всех возможных. — Что ты чувствовал? — Было лучше всех. Но страшно. Думал, ты уйдёшь. — В декабре, ночью и в Москве? — В отели свои зассатые. У, ненавижу! — Я тебя всю жизнь люблю. — Неправда. Только с двенадцати… Или сколько там. — С четырнадцати. А как поцеловались они? — Они? А, эти… Ну, почти международный скандал. — Что они могли испытывать? — Ну, это. Эбаца. — Классно это? — Хуйня из-под коня. Хотя я тоже все руки стёр. Но это ведь другое?! Ты как руками своими по спине погладишь, я чуть не сдыхаю. Ой, Бек… — Дышать нечем… — Прости, я ща… Сильно придавил? — Прилично. Ты же не больше семидесяти, откуда, объясни? — У меня эти… Мы-ши-цы. Нраица? — Очень. Анатомичка ходячая. Голова кружится? — Да с кровати ща улечу… — Принести водички? — Наивняк! Тащи резинки. — Они здесь. — Ой, ёбаный рот… — Чей? — Божий. Витька залез сюда, как думаешь? — Мне без разницы. Кровать растаскивается, в случае чего. Пресса не настигнет. — Хорошо мы придумали с кроватью. Бек, а о чём мы там? — О Кацуки. — А, да. Жаль мужика, конечно. И так хлебнул в Рашке с Витькой этим, скандалистом. А счас чо? — Чо? — Ещё хуже, вот чо. Этот свинтит. Другой в Жопэн свой уедет. Будут слухи. А чо полсезона пропускает, а чо тренер, а нога, а бабки. Чем ему подсобить? — Позвоним, узнаем. — Точно… Как ты хорошо штаны стягиваешь. Трусы тоже давай. Второй счас, кстати, начнёт. Из Вьетнама какого-нибудь. Ой фрукты, ой тёлки с хуями наперевес. Как в тот раз. Ой, смотрите, все бывшие, нынешние и будущие мои собрались. Ой, смотрите, в свете хрустальных люстр «гусиных лапок» не видно. Пиздец-мандец. Я его спрашиваю постоянно — можно по-человечески, не? Один какой-то недосезон своего шоу откатал спокойно и до свидания. — Он любит свою страну? — Хуй его пойми. Ебёт его вообще? Всем прикольнее, конечно, в Европку скататься. Или чё он там, переборол или нет свою тягу к Востоку. — Переборешь тут. — Само отобьётся. Бе-ка… — М? Плохо? Тазик? — Какой нахуй тазик. Иди-ка сюда. — Сейчас. — Ну чего? — Завтра качалка, забыл? Сегодня, то есть. В пять. Будильник ставлю. — Я хуею… — Да сходим на час. Побегаем. Плохо? — Нет, классно на самом деле. Устроим велозагон? — Ноги давно не забивал? — С тридцатого не отошёл ещё. Мне Лилия фуэте дала. Я нахуй балерун — понял? Гордись. — Горжусь. — Вот. Спасибо. Раздвинуть перед тобой ноги в продольный? Это тебе не твои шлюхи. — У меня нет шлюх. Только ты. — Да, я твоя ш… Так, ладно. О чём я там задвигал? Так. — Фуэте. — Ещё. — А покажешь? — Да. Только чё там ещё? — Велозагон. — Само собой. Ещё. — Я. — Да, ты охуенный. Обожаю тебя. — Ещё Никифоров в Европе с трансами. — А, бля. Яков, интересно, ещё парится? — Вряд ли. Может, по старому знакомству. Нормально себя чувствуешь? Юра кивнул, с трудом разлепляя глаза, и притянул к себе горячее голое бархатное тело. Левая ладонь нащупывала шрам вдоль лопатки, правая гладила бедро с короткими жёсткими волосками. Юра поцеловал Отабека в нос, кончик которого был трогательно скруглён. Отабек в ответ горячо прижался к уголку его губ. — Хорошо с тобой, пиздец, — сказал Юра и поцеловал в переносицу. — Такой ты горячий. И пахнешь охуенно. Люблю твои руки. Твои глаза тоже. Твой подбородок. И уши, — он прикусил мочку. — Я казахский чебурашка. Хочешь апельсин? — Ты дурак. Мне нравится, как у тебя тело устроено. Ты такой сочный. Гармоничный. И волосы твои люблю. Жаль, ты увидеть не можешь, как они сквозь пальцы скользят. Как шёлк. — Юр… — М? Подожди, не сползай. Чего ты стесняешься? Я ж не просто так… Я как с Витькой пересекусь, ещё больше свою жизнь любить начинаю. Так даже до твоего переезда было. Вот вроде ебано-ебано, жить аж не хочется… — Это когда такое?.. — Да временами… Забей. Я о чём? Потом посмотришь, какой Витька весь переменчивый, и с Кацудоном, как с котёнком, то хочу, то не хочу… Приятно что ли кого-то за человека не считать? Он ему как сувенир. Бля, нет, не понимаю… — Юр, куда? Юра, качнувшись, сел на краю кровати, придержал идущую кругами голову. Отабек положил горячие ладони на его плечи. — Позвонить что ли? Как он там вообще… — Давай позвоним. — Нет, а вдруг спит? Третий час уже. Витька же с собакой ушёл, всё и так ясно, что мы скажем? — Взрослые люди, в конце концов, Юр. — Точно. Да. Давай всё-таки смс-ку? Давай завтра с ним встретимся? — Как скажешь. Сейчас смс-ку? — Да. Иди ко мне. Стоп, а куда я телефон?.. — В джинсах. Вот, возьми. — Спасибо. Иди сюда. Так, что напишем? Отабек укрыл их одеялом и лёг на Юрину грудь. У него всегда сердце билось чуть быстрее нормы, и Отабек слушал его и тихий Юрин бубнёж, успокаивающий всколыхнувшуюся густую тяжесть в голове, отгоняющий от тела лишнюю усталость. Левая Юрина рука то и дело поглаживала затылок и плечо. Отабек пригревался. Сонливость накатывала волнами. Становилось труднее слушать Юру и держать глаза открытыми. — Так, стоит в конце писать, чтоб не падал духом? Или это наивняк? Бек, ты спишь уже? — Не. — Не — не писать или не спишь? — Не сплю. Напиши. Нормально звучит. — Ну да, так как-то, не сопливо. Он потом ответит, тогда предложу встретиться. О, смотри, Милка с мелкой сфоталась. Отабек приоткрыл глаз, с трудом сфокусировал взгляд на полутёмном селфи знакомой девушки с щекастым синеглазым ребёнком на руках. У Милы отросли волосы ниже лопаток, лицо стало более округлым. Кнопка её радостно и удивлённо тыкала пальчиком в камеру. — Очень классные, — сказал он и улыбнулся. — Блин, у нас в новой квартире фоток вообще нет. — Наделаем. Только не сейчас. — А почему? Ты вот прямо сейчас красивее всех. — Я голый, опухший и сонный. Юра звучно рассмеялся, сгрёб его к себе, крепко обнял. — Ты дурак, — сообщил он. — И самый охуенный мужик. По совместительству. Хэ-зэ что перевешивает. — Самый охуенный дурак, — помог Отабек и с чистой совестью уткнулся в Юрину шею и светлые мягкие волосы. Они, казалось, только на пять минут прикрыли глаза. Успели повозиться, лечь так, чтобы согреваться и не мешать. Голова только-только начала разгружаться. Телефон вибрировал. Отабек давно не чувствовал в себе такой злости, такого ужасного душащего раздражения и ревности к тому, кто выдёргивал Юру из его рук и из-под тёплого одеяла под утро. Небо не начинало светлеть. От балкона сквозило. Юра белел всклокоченными волосами на краю кровати и грязно матерился на телефон. — Ну и что мне?.. А ты?.. В стельку? Мудло. Гош, ты вот… Сука. Да. Понял… Ты совсем никак?.. Я хуею… Нет, не развелись. Да мне-то откуда?.. Пошли бы вы нахуй, я не потащу Бека… Ну, есть какие-то связи, и чё?.. Как это?.. Бабки суй, чё как беспомощный-то?! Блять, какие же вы мудаки… Отабек краем сознания ловил, как Юра мечется по комнате, подсвечивая себе путь фонариком. На кровать полетела толстовка, его светлые джинсы, носки; затем зачем-то рядом легли Отабековы джинсы и его чёрный джемпер. — Юр? — настороженно спросил он и кашлянул. — Бека, — его поцеловали в щёку, плечо. Пригладили бритый затылок. — Я не хочу вставать, — он нашёл в себе силы воспротивиться. — Ладно. Я тогда быстренько, окей? — Нет. Юра прижался голой грудью к спине, придавил. Отабек вплёл пальцы в его волосы. — Малыш, — начал Юра своим мурчащим, хриплым голосом. По позвоночнику пробежали волнами мурашки. — Бек. Там очень просят. Отабек глубоко вздохнул. — Я быстро обернусь. Ты проснуться не успеешь. — Подожди. Я с тобой. — Спал бы, а. — С тобой. Отабек кое-как влез в джинсы, дважды проверил, не наизнанку ли надел джемпер. В зеркале его встретило невыспавшееся пожелтевшее лицо. Волосы лежали ужасно. Мочить их было рискованно — на улице мороз. Юра бегал за дверью. Связь обрывалась, пока они ехали в такси. У Отабека путались реальности, будто пил он, а не Юра. Рука нащупывала его длинную холодную ладонь. Таксист был очень хмурым. От него веяло одиночеством, трезвостью и досадой на маленький доход в неожиданно тихую новогоднюю ночь. У подвала, подсвеченного модным неоном, их высадили. Отабек не был тут никогда. Про какие связи говорил Юра? Юра комкал рукав его дублёнки, тянул идти быстрее. — Запахнись, родной, — сказал ему Отабек и сонно тряхнул головой. — Ничего, — он притормозил, поддёрнул куртку, — сейчас, переговорим пять минут. Прости, Бек. — Ничего, — повторил за ним Отабек. Они чуть не полетели с крутой лестницы, Юра задержал его спиной. — Ебучие архитекторы мамкины, — оценил он дизайнерское решение и спрыгнул на ковёр, постеленный у тяжёлой подвальной двери. — С наступившим, бл… Никифоров, Попович у вас? Нам к ним. Кто у них там организатор?.. Бл…ин, ща. Пребывающий в прострации секьюрити смотрел на то, как Юра возится в телефоне, с неразличимым выражением в затуманившихся глазах. Отабек заметил картинно оплёванные углы и витую лавчонку у дальней стены. Вряд ли окурки на ней являлись музейными экспонатами. — Да ладно, проходите, — вдруг осипло сжалился вышибала. — Дверь только сами тягайте, бл… — Зае… От души, брат. Бек? Отабек кивнул, подождал, пока Юра упрямо отпинает дверь, вошёл вслед за ним в душно-сладкое малиновое марево элитной, но чересчур громкой и тесной забегаловки. — Юра, — позвал он, подёргал за рукав. Пришлось склонить его, подняться на носочки, отчётливо проговорить в спрятанное под ангельски светлыми волосами ухо, отгородившись ладонью: «Я тут никого не знаю». Юра отмахнулся: «Без разницы». — Чтоб их в рот переебало, — почему-то очень громко вырвалось у него. Юра крейсером разрезал столпившихся в тесноватом помещении людей, шёл вперёд, явно имея перед собой осязаемую цель. Пахло клубом и тем, с помощью чего небедные люди могли хорошо расслабиться. В глаза бил свет. Музыку не было слышно — она ощущалась головой, грудью и ступнями. Отабек снова задался вопросом, проснулся ли он. Никто не предложил им снять куртки, и они рассекали вдоль разодетых и раздетых людей, напоминая то ли пришедших в срочном порядке выбивать долг, то ли чьих-то телохранителей. Отабек склонялся к первому. Никифорова он увидел первым — в платиновых, недавно окрашенных волосах, великолепно уложенных, переливался весь неон клуба. Рядом с ним сидела девушка в бикини, у ног — парень с шипастым ошейником на шее. Юра схватился за сердце. — Блять! — прорвал он искренним возмущением всю толщу битов и тумана. Виктор вяло сопротивлялся, зачем-то цеплялся за поводок и незаконченную бутылку. На диване лежало несколько тел. Кто-то из них казался смутно знакомым. Отабек стоял, раздумывая, помогать ли с Виктором, — Юра выглядел уж слишком решительно. — Наконец-то, — заорал ему в ухо Георгий. — Алтын, Юр! Юра! — Что, блять?! — Прикройте Вите лицо! — Я счас кое-что другое прикрою, тебе не понравится! — Надо наших ещё оттащить! Я не знаю, что они тут жрали… Отабек пригляделся к телам. Он узнал парня из сборной, двух одиночниц. Цапнув Поповича за руку, сказал: «Тащи девушек». Пошёл к диванам. К ноге пристало что-то объёмное, он, не оборачиваясь, тряхнул ею. Двадцатилетний чемпион Европы распластался на его плече, даже не стараясь подставить ноги. — Надорвёшься этого осла тащить, — прошипел Юра ему в ухо. Отабек покачал головой, перехватил чужого человека за ноги, взвалил на спину и махнул головой. Долговязый Виктор цеплялся за Юрины плечи, но ноги у него заплетались — легче не делал. Гоша сзади пытался уговорить девушек идти. Его истерический сорванный голос вспышками прорывался сквозь музыку. Кое-как пробились через толпу. Отабек обливался потом. У Юры было такое злое лицо, что ему стало беспокойно за Никифорова. — Тише, — сказал он, когда их выплюнуло из застланной туманом комнаты, а тяжёлая дверь отрезала их от музыки. — Я не могу, — угрожающе прошипел Юра, — я сейчас кого-нибудь убью. Просто убью. — Пожалуйста. Юр. — Тяжёлый, тварь? — Донесу. Они втащили тела по лестнице — это тянулось вечность. С каждым шагом Отабек всё чище ощущал сокращение каждой мышцы, их изнеможение — левого плеча, груди, пресса, ног, особенно той, где лечил колено. У выхода Юра снял с себя Виктора, поддерживая за шиворот, потащил вперёд. — Животное, — выплюнул он сквозь зубы. — Зверинец. Бек, швырни его об асфальт со всей дури! Отабек снял с себя действующего чемпиона Европы и усадил у входа. Дыхание всё не хотело приходить в норму, и он стащил дублёнку, привалился к стене. — Я сейчас сам это сделаю, — пообещал Юра. — Где Гоша, блять? Гоша, блядь! Как же я вас всех ненавижу. Слышь ты, мудак, у тебя рёбра потом не срастутся, понял? — Юр, он в отключке. — Моргает, гад. Чем закинулись, а? Позвонил бы Якову, у… Антидопинг, ебать. Да банальная медкомиссия!.. У, чтоб тебя. Почти шесть утра. Где-то совсем рядом бахнул салют, осветил городское рыжее, ещё совсем ночное небо. Студило шею, вспотевшую спину. Отабек надсадно дышал. — Ты чего удумал? — Юра подскочил к нему, отобрал дублёнку, расправил. — Простудишься, Отабек, не тупи хоть ты, ради бога! — Мне отдышаться… — Дыши в куртке. Ой, ты куда вмазаться успел? — Юра потрогал его ногу. — Не знаю. — Ой, мать… Что ж за… Ебать вас во все дыры! Отабек с отвращением подтянул джинсы, испачканные какой-то слизью. Из двери вывалился Гоша, за ним цепочкой три девушки. Одна из них пьяно плакала. — Куртки где?! У некоторых мудаков через две недели че-е! — Опять возвращаться… Юр, там администратор… Отабек, ты?.. — Он никого тут не знает, отвали от него! Бек, застегнись. — Сейчас. Чемпион Европы завалился набок, и его вывернуло наизнанку вонючей жёлтой неоднородной субстанцией. Отабек схватил его за рубашку. Держал, согнувшись. Юра сверху что-то приказывал, открывал дверь, со всей дури ею хлопал. Шуршал курткой и орал на Никифорова. Бухали поздние салюты, казалось, прямо над головой, но Отабек её ни за что бы не поднял. Жаль не додумался взять шапку, обуть старые зимние кроссовки, нацепить на Юру что-то потеплее — тоже шапку, шарф. Его легко пробирал питерский ветер. Администратор, манерная женщина в очках в крупной оправе и с багряными губами, выговаривала очень долго, раздражённо и нудно. Юра с мученически скривившимся ртом обернулся к Отабеку. Алтын зашарил по карманам. Отсчитал наличкой. Свернув, сунул вновь гневно занудившей бабе. Гоша уехал на такси развозить девушек, ему всучили и чемпиона, жившего, как оказалось, неподалёку. — Карма, — высказался Юра, запихивая Никифорова на заднее сиденье их такси. — Садись вперёд, с тебя хватит блюющих. — Э, в салоне не блевать! — Да не наблюёт, бл…ин. Он прошуршал целлофановым пакетом, который брал для Потьки во время перевозки. Иногда кошак шалил, пугался и не мог дотерпеть до пункта назначения с установленным там лотком. Виктор — не срущий любимый кошак, а кое-что похуже. Насколько хуже, было видно по скривившемуся пылающему лицу Юры. Его очень хотелось пожалеть. Столько проблем, сколько поступало от окружающих людей, Юра не терпел ни от одной жизненной неурядицы. Лицо Виктору всё-таки прикрыли. Юра накинул на него свою куртку с капюшоном, завёл в светлый широкий холл. Они смущённо поздоровались с вахтёршей. Витя в лифте стоял, привалившись к стене, с другой стороны придерживаемый Юрой. В чёрной Юриной куртке он выглядел самым настоящим запойным сорокалетним мужиком — не спасали ни укладка, уже растрепавшаяся, ни брендовая люксовая одежда, успевшая измяться. Юра не мог сдержать отвращения, но отпускать боялся. В Отабеке, вопреки всем законам логики, вновь поднялась волна ревности. Закинув в стирку Алтыновы джинсы, совместными усилиями освободили Никифорова от провонявшей потом шёлковой рубашки. — Принесу что-нибудь своё, — сказал Юра. — М. — Что? — Нет, ничего. Тебе что-нибудь постирать? — Память, — Юра буркнул и потащил не пришедшего в себя Витю в зал. Спать собрались лишь в семь. Отабек, успевший искупаться и даже почистить зубы, разделся, залез под одеяло. Юра шатался в коридоре, бессмысленно шаря по неразобранным пакетам в поисках Энтеросгеля, хотя ему было сказано, что он как кончился во время августовской поездки к морю, так и не покупался более. Отабеку не нравилось ждать, но уснуть он не мог. Будто между долгожданной кроватью и суетливым внешним миром поставили барьер, который он ещё не преодолел. — Юра? — позвал он, и голос гулко раскатился до высоких потолков комнаты. — Бля, — Плисецкий, ещё одетый, собранный, втёк в комнату, — как же тут трахаться? Громко. — Мы это проверим. Ложись спать. — Счас. Что делать-то? Может, смс-ку Кацудону удалить? — А можно? — Ну вацап. Вроде можно. Мне ещё интересно, куда он собаку с чемоданом дел. Гошка не в курсах. Отабек вздохнул. — Ну не делай такое лицо на меня. Я что ли виноват? — Вот именно, что не виноват. Взрослые все люди, Юра, разберутся со своими проблемами, а ты и так позаботился достаточно. Что, второй раз в этот притон поедем? Юра состроил виноватое лицо — поднял брови домиком, поджал губы. Самый настоящий ангел. Кое-кто, устроивший им счастливый преспокойнейший праздник, имел совесть говорить — быдло. Какое быдло, когда так нежен, неравнодушен и эмпатичен? Быдлом оказался вовсе не безобидно матерящийся, ещё и по справедливым случаям, Юра. — Не надо, — сказал. — Я бы сам съездил… — Юра! — Ну что? Пуделька жалко. Хозяин долбоёб, а собачка страдает. — Администраторша выдала бы, будь он там. — Может, захапала. Щенки счас дорогие… — Юр. — Породистые… — Хочется твою любимую фразу использовать. — Какую? — Я хуею. Юра, пахнущий морозом и особенно взмыленным собой, наклонился к нему, опёршись на предплечья. Провёл носом от края челюсти до скулы, прижался губами к щеке. Медленно, словно нехотя, отстранился. — Не злись, а? — попросил он. — Я бы очень хотел сейчас к тебе, с тобой… Почему ты всегда так классно пахнешь? — Я только что искупался. — Нет, я не только сраные минералы морские чувствую. Ты сам по себе… Ещё и тёплый такой. — Можно позвонить, в конце концов. — О, блин. Бек, ты гений… Хотя стой. А ты название запомнил? — Его не было. — Блин… Ах ты ж сука! Кацуки прочитал! — Ты не удалил? — Забыл… Юра застонал и упал сверху, спрятав лицо у шеи Отабека. Тот задумчиво погладил его по захолодевшим спутанным волосам, не переодетой ещё толстовке, кое-как греющей. — Оставайся, — сказал он. — Брось телефон. Со всем разберёмся позже. Мы не спали. — Не спали. Эх… — Что мы сейчас можем сделать? — Кацудону чё-нить отбить. Гошка игнорит, падла. Витьке бы от башки что-то, а то обноется, когда проснётся. Бля, а собака с вещами… — Наверняка их у кого-нибудь оставил. От головы оставались шипучие таблетки, я положил их в ящик, сюда. Кацуки напиши, что всё в порядке, спишетесь позже. Гоша игнорит, значит, всё нормально. — Ещё надо Потьку забрать. И качалка твоя… А мы еду убрали? — Всё убрали. Потю вечером. Качалка вообще необязательна. Что ещё? — Блин, а твоим позвонить? — Это не срочно. Будут рады и вечером. — А больше ничего? Отабек честно призадумался и даже приоткрыл один глаз. По всему выходило, что им не только не оставалось дел — они ещё и сверхпродуктивными оказались. Он покачал головой и, зацепив низ Юриной толстовки, потянул, чтобы снять. — Я грязный, как скотина. — Надоел. Ложись скорее. — Сам напросился. Юра повернул бесшумный дверной замок и быстро скинул одежду. Утро не наступало. В комнате дрожала зыбкая темнота, которую разрезали Юрины светлая кожа и светлые волосы. Он быстро нырнул под одеяло. От него повеяло холодом, и Отабек поделился накопившимся теплом. Случайно вырвался прерывистый вдох, когда тела плотно соприкоснулись — его горячее, Юрино прохладное. — Ой, — хихикнул он. — Совсем заледенел. Он нащупал ладонью твёрдый поджавшийся Юрин живот, надавил, опрокидывая, и лёг сверху. Притёрся под тихое «ох», с наслаждением закрыл глаза. Юрина холодная рука осторожно коснулась поясницы. Они полежали в тишине и темноте, согреваясь и врастая друг в друга. А потом под бедром начало набухать. — Всё по будильнику, — оповестил Юра, поёрзав. — Опоздал на час. — Было отложено при виде блюющих рож. — Подумай о них ещё. Невзирая на совет, стояк не спадал, и Отабек тяжко вздохнул. — Не дыши так глубоко. Вырвался невольный смешок, неяркая улыбка расползлась по лицу. Юрино сердце расходилось стуком, гоняя и согревая кровь, ещё и спуская к необходимым органам. Отабек смалодушничал — притих, понадеявшись, что заснут сами, а с реакциями молодых здоровых организмов разберутся после. Юра еле переводил дыхание, трогал за поясницу. — Бек, прости, а, — напряжённо выдал он, — дай-ка я слезу. — Куда? — Да это я переволновался, наверное. Лучше сразу. А то трахну тебя во сне. — Только не буди. — Бек! Издеваешься? Сползай. Отабек со вздохом приподнялся, оседлал Юру, да так и остался. Закрыв глаза и надёжно уперевшись в твёрдый рельефный живот ладонями, помедитировал над притихшим Плисецким. — Ты уснул что ли? — Почти. — Так дашь подрочить? — Только здесь. Со мной. Неверной рукой Отабек залез в чужие трусы, удивился тому, насколько член горячий. Помедлив, облизал центр ладони, обхватил влажную нежную головку. Юра прижмурился, запрокинул голову; руки его заходили по Отабековым бёдрам, предплечьям, дотянулись до живота, пробежались по рёбрам. — М, — оценил Отабек и подался вперёд. — Сонный такой. Не день, а пиздец. Ночь. Бек, ты сердишься? — Нет, Юр. Ты самый лучший. Его мягко уронили на подушку. Слабый свет городских огней, втекающий сквозь окно без штор, загородил собой Юра. Шею защекотало чужим горячим дыханием, под руками оказались твёрдые плечи с перекатывающимися жгутами жилистых мышц. Юрины волосы пахли хмелем — это он ухватил какой-то шампунь по акции и сетовал на него, но волосы были невозможно мягкими, рассыпчатыми, блестящими, и Отабек целовал, отводя пряди, в висок, над ухом, у начала выступающей острой скулы. Юра впился открытым ртом под кадыком, вырывая протяжное «ах» на выдохе. Рука его двигалась под одеялом — Отабек еле различал очертания. — Смазку? — предложил он, с нажимом оглаживая плечи, лопатки, спускаясь к пояснице. — Нормально, — свистяще выдохнул Юра. От поцелуя сносило крышу. Они впивались открытыми ртами друг в друга, делили воздух на двоих, сталкивались языками, облизывая их, нёба, зубы, внутреннюю шёлковую сторону щёк. Огненное опьянение било в голову. Отабек вплёл пальцы в волосы на затылке, потянул назад. Длинно и широко лизнул от подбородка до носа, ещё — вдоль приоткрывшихся губ, ещё — укусами вдоль челюсти. Оттянуть губами мочку, облизать ушную раковину, мягко прикусить. Ладонями плотно провести по спине, так, чтобы Юра прогнулся навстречу, чтобы его закоротило, чтобы припал с приоткрытым ртом к шее и не смог оторваться. Нащупать пальцами ямки на пояснице, помассировать, широко огладить бока. Сжать упругие ягодицы. Царапнуть живот и взяться за выступающие бедренные косточки. — Кайф, — дрожа, сказал Юра. Он изгибался, вжимаясь теснее и уже не двигая рукой. Дышал тяжело и свистяще. Отабеку казалось, что всё вокруг наполнено его дыханием, его белыми в темноте волосами, упавшими на лицо, его сладким, ставшим таким привычным запахом, его последним хриплым дрожащим стоном. Он мог вечность вслушиваться в отзвуки его голоса. Мог вечность всматриваться в движения его тела. Мог вечность узнавать его заново. — Ох, Бек, — сокращения его имени в устах Юры приобретали какой-то свой сакральный смысл, — с тобой каждый раз улетаешь. Отабек хмыкнул, достал упаковку влажных антибактериальных салфеток из верхнего ящика прикроватной тумбочки. Ящик медленно и бесшумно закрылся сам. Юра тщательно протёр руку и, сморщившись, кинул салфетку на угол, к блестящей пачке презервативов. — Спать теперь? — сыто уточнил он и лёг рядом. — Не упадёшь с краю? — Не…***
Юри долго мялся под дверью, не решаясь постучать. Уже погас светильник с датчиком движения — пришлось глупо махать в него рукой. В коридоре работало отопление, и спина взмокла под свитером и пуховиком. Стало ещё более неловко. Но Виктора забрать домой следовало. На неуверенный стук дверь почти сразу распахнулась. — Ты по лестнице шёл что ли? — спросил злой Юрио. — Чё так долго? Шею его воротником обвила Потя, не обращавшая ни на что внимания. Кацуки, неловко мнущийся в прихожей и старавшийся не наследить, интересовал её меньше всех. Юрио ушёл вправо. — Явился, — оповестил он кого-то. — Может, ещё успеем? — Вряд ли, Юр. Сходим завтра. Отабек выглянул из-за угла, поздоровался. В их новой квартире, где были высокие потолки, длинные коридоры, большие полупустые комнаты, фигура его, и так невысокая, казалась ещё миниатюрнее. Впрочем, даже Юрио издали был плохо виден. Кацуки стащил запотевшие очки, нервным движением потёр о свитер на груди. Из-за неприкрытой двери в ванную доносились характерные звуки русского новогоднего «отходняка». — Проходи, чаю попьёшь, — сказал Юрио уже дружелюбнее. — Его там полощет с утра. — Может, как-то помочь… — Пусть выблюет всё лучше. Он и так отказался в больничку ехать. Хотя стоило бы. Поспать не дал нихрена… Отабек поставил на довольно неустойчивый походный стол три парящие кружки. Юри приютился на складном стульчике. Говорить оказалось не о чем. Да и что спрашивать? Что сказал Виктор? Что с ним было? Что будет с ними? Юри тяжело вздохнул. — Да ладно тебе такую траурную ро… Лицо строить. Ну покутил твой Витя. Хер бы с ним. Ща очухается, — Юрио, чему-то прижмуривающийся, сидел, полусогнутый, напротив и размазывал по цельнозерновому хлебу маленький кусочек масла. Юри вспомнил — да, они же всю ночь не спали. Занимались Виктором. Поэтому пекло глаза, и Юрио жмурился. К щекам прилило горячее. — Возьми, — сказал Отабек и подал Плисецкому разрезанный авокадо. — Спасибо. Так, на всех делаю бутеры. — Вы голодны? Согреем что-то посущественнее. — Нет-нет, спасибо, — Кацуки поправил очки и снова упёрся ладонями в колени. Поднимать глаза было почему-то до ужаса стыдно, хотя парни вели себя дружелюбно. На кухне было тепло, даже жарко, и пахло брокколи. Белоснежная кошка с тёмной мордочкой мурчала на подоконнике и, жмурясь, как хозяин, иногда поглядывала на снующих туда-сюда людей. Он тоже не спал всю ночь. Сначала плакал и пытался дозвониться. Затем началась истерика. Уход Виктора не должен был стать таким потрясением — всё и так было очевидным уже давно. Сначала у него появились вспышки раздражения, которые он не мог обосновать; после он перестал за них извиняться. Они перестали подолгу говорить по вечерам, и Виктор уже не рассказывал о своих задумках, идеях, проектах, успехах и неудачах; ему не нравилось, когда Кацуки настаивал на рассказе. Виктор перестал спрашивать, как прошёл день, — конечно, большую часть времени они проводили вместе. Но ведь так было и раньше. А сейчас?.. Отабек, сидевший рядом, закрыл ладонями рот и зевнул. Кошка прыгнула на его колени. Он всегда выглядел хорошо, даже в домашней одежде. Юри с тревогой подумал, не стоило ли и ему одеться получше. Всё-таки Виктор… А это был старый свитер и застиранные джинсы, потому что влез с утра только в них. И лицо было опухшим. — Чего никто нашу еду не ест? — спросил Юрио, садясь за стол. — Потька, блин, хвостом в рыбу, — он убрал пушистое от бутерброда. Алтын не ответил, потому что снова зевнул. Кошка, наконец усевшаяся на коленях, зевнула тоже. — Ну всё, — сказал Юрио, дождавшись окончания зевательной сессии, — понятно. Старость не в радость? — Да я пригрелся. — Конечно, батарея прямо сзади. А время ведь только пять. — Ничего. Потерпим. Юрио неодобрительно покачал головой и фыркнул на выпавшие из хвостика пряди. Кацуки схватился за телефон под утро, когда, заледеневший в тёмной квартире от слёз, вдруг увидел в нём последний светоч. Действительно, мигало сообщение Юрио. Он писал, что Витя пришёл к ним. Писал, что всё нормально. Писал, что отчитается позже. Писал, что позвонит, когда проснутся, чтобы договориться о передаче недвижимых объектов в лице психанувшего и отчалившего от бухла Вити. До двенадцати часов дня он просидел в ожидании, бессмысленно перещёлкивая каналы кабельного ТВ. Без собаки и супруга квартира резко опустела. Её стильные стального цвета стены угнетали, как больница. Хорошая звукоизоляция, которой не могли нарадоваться, казалась теперь проклятием — получить бы хоть одно подтверждение, что он не один в этом мире. В полдень хмурый Витин друг, которого Юри знал лишь мельком, привёз чемодан и испуганного злого пуделя. До этого Маккачин никогда не пытался кого-то укусить. Юрио на все звонки отвечал короткими смс. В конце концов перезвонил, сказал хрипло и грубо: «Ни один таксист алкаша этого не повезёт. Отъебись, ради бога. Сказал — сообщу». В четыре он написал, что Витя уснул. И Юри поехал. На середине пути его настигла новая смс: «Опять блюёт». Но разворачивать такси и возвращаться домой он уже не стал, поэтому теперь сидел в неловком молчании за складным столом и крутил в захолодевших пальцах кружку с фиолетовым бегемотом. Юрио и Отабек включили на Ютубе видео про Шрека и не выглядели угнетённо и стеснённо. Они жевали бутерброды с авокадо и красной рыбой. Кошка перешла с коленей Отабека на колени Юрио. Когда кружка с душистым чаем оказалась пуста наполовину, из ванной вышел Витя. Юри обернулся и обомлел. Витя еле переставлял ноги, выглядел ужасно болезненно. Казалось, за ночь он постарел лет на десять. — Пиздец, — лаконично выразил Юрио общую мысль. Отабек встал, освобождая стул. Перехватил Витю, помог дойти и сесть. Через минуту поставил перед ним кружку с горячим сладким чаем. Юрио смотрел враждебно, но ничего говорить, по-видимому, не собирался, и общее молчание затянулось. Кошка под его рукой извернулась, открывая для поглаживаний пузико. Виктор простуженно кашлянул и, сморщившись, дрожащей рукой поднёс ко рту кружку. Все трое смотрели, как он дует и пробует отпить. Чай оказался горячим. Явно сдерживая едкие комментарии, Юрио прикусил язык и дрогнул желваками. Отабек, стоявший сзади, погладил его по загривку. Кацуки сглотнул. — Вития, — позвал он на пробу. Виктор поднял голову, посмотрел застланными дымкой глазами. — Поедем домой? Никифоров осторожно качнул головой — да.***
Может, Плисецкий и правда многого в жизни не понимал, но всё-таки склонялся к мысли, что вокруг есть люди и потупее. Например, Гошка, втюрившийся в одну из одиночниц, которых развозил из клуба по домам. Одиночница в свете дня оказалась личностью подозрительной, зато по пьяни умудрилась показать весь свой духовный мир так красочно, что Гоша уверовал. Теперь капал на мозги. Кому? Плисецкому! А подходить было нельзя — Попович и инстаграмом девчонки чуть было не разочаровался насмерть, а вдохновение откуда-то черпать надо. Юра такой логикой не впечатлился. Ещё больше его удивлял бывший чемпион Европы, вероятно, наблевавший Беку на его охеренные чёрные джинсы (иначе откуда отвратительная слизь?) и затаивший дикую обиду. Плисецкий был уверен, что от иголок и стёкол в коньках и порванных костюмов спасает его только исключительная репутация гопаря и вообще человека страшного. Восстановившийся от биологических потрясений юности, Плисецкий добил хрупкое его эго победой сначала на чемпионате Европы, затем — на мире. Он, как и обещал, тащил этот год. Пиком нелогичности и неблагоразумия, конечно, беспеременно считался Никифоров. Поднять всех на уши, даже несчастного пса, истрепать нервы, закатить истерику и инсценировать экзистенциальный кризис, а затем спокойно продолжить жить дальше — это надо уметь. Виктору, как оказалось, хватило одного полоскания, чтобы успокоиться. Хоть Кацуки и не распространялся, что происходило за закрытой дверью, с виду всё выглядело прилично. Виктор возродил своё ледовое шоу. Пригласил Юру на три номера — его старую короткую программу, совместный номер с Алтыном, общий с кучей других фигуристов. Юра не отказался, хотя иметь какие-то дела с ним претило. Но деньги, деньги… Ещё шкафы в квартиру не купили и не доделали потолок в коридоре. — Э, ахуелсын ба? — Юра отвлёкся от телефона и засёк, как Отабек крал из его пиалки ломтик персика. — Ну Юр. — Ты сам с виноградом взял, кто тебе виноват? Отабек расстроенно поджал губы и прекратил поползновения в сторону Юриного завтрака. Они забежали перед поздней репетицией в одну из тысячи маленьких уютных питерских кафешек и интеллигентно поглощали гранолу с йогуртом и фруктами. Отабек усиленно держал лицо человека, разочаровавшегося в жизни, в людях и мюсли. — Да возьми конечно, — Юра закатил глаза. Отабек покосился на него. — Да не, — неуверенно сказал он. — Бери, блин. Или сам покормлю. Хочешь? — Юр. — А что? Людей почти нет. Отабек хитро блеснул угольно-чёрными глазами и стащил персик. Юра сказал: «Хе» и в качестве платы лапнул его за бедро. — Красавчик, — сказал он и снова уткнулся в инстач. — Ты красавчик. Юра снова сказал: «Хе» и поднял взгляд на довольного Алтына, жгущего его своими невозможными глазами. — Бери все, я для тебя оставил, — Юра кивнул на оставшиеся в пиале ломтики. Отабек блеснул кромкой кипенных сплошных зубов, протянул: «Ю-у-ра». Отабек был намного занимательнее соцсетей, где пестрели недавние прокаты с ЧМ, чужие фотки и его собственные, любовно продвигаемые неутомимыми Ангелами. С Отабеком срочно надо было что-то делать, потому что Юра непредусмотрительно нацепил утром серые спортивки. — Не надевай этот свитер, — он кивнул на чёрный джемпер, из ворота которого выглядывала красивая ровная шея и округлые ключицы. — Почему? — Сексуально слишком. Отабек картинно прикрыл рот. — Она не в хиджабе, — спародировал он. Юра заржал, снова лапнул его за колено и за бедро. Отабек руки не распускал, но заинтересованно скосил взгляд под стол. — Сильно видно? — Кому надо, заметят. — Ах, сука. Вот же ж… — Могу помочь. — Да не, тут другое. Погляди. Юра отдал ему телефон, со вздохом притянул к себе высокий стакан с сельдереевым смузи. — Как ты пьёшь это говно? — спросил он, выцеживая остатки через трубочку. Отабек не ответил — старался одними нахмуренными бровями заставить сообщение в телефоне исчезнуть. — Да не парься, Бек. Через полчаса передумает, запросим надбавки. За нервяк. — Ты так считаешь? Это рассылка. Никифоров в вотсапе написал, что шоу отменяется, декорации сжигаются, клоуны идут в переходы играть на гитарах. Юра краем сознания представлял, как они с Беком сколачивают свою банду и ночуют на картонках, а потом обязательно приходит Яков и орёт, что не даст им больничный из-за дебильной простуды. — Херня. Он неделю назад говорил это же. — Тогда была перемена в расстановке номеров. — Ой, ну не хмурься. Давай позвоним, а? — М. Отабек опять поджал губы, и Юра тут же разозлился. «Сука ты, — подумал он, — биполярочная. Нельзя хоть что-то сделать по-человечески?» — Что, плакали наши подсветочки в спальню? — ухмыльнулся он, прижимая телефон к уху. — Алло, да. Это Плисецкий. А чё ща за?.. А. А финансирует кто?.. Понял. Ну, проблем не возникнет?.. Отлично. Рад сотрудничать… Да, через час на месте. Всего доброго. Шоу маст гоу он, Бека. Потолок доделаем к концу месяца. — Что у них там происходит? — Алтын всё хмурился. — Кризис среднего возраста, — ответил Юра и потянулся разгладить морщинку на лбу, — по всем признакам совпадает. А на ответственность перед другими клали уже давно. Смотри, такой прикольный ещё: «Вопросы по возвращению неустойки будут обговорены позднее». Три раза ха. Ну всё, не парься, Бек. А то как тучка. Что ты там про помощь говорил? Отабек вздохнул, улыбнулся уголком рта. Забрал у Юры стакан, чтобы допить противный смузи из сельдерея. Вычитал ерунды в казнетах своих и догоняется. — Помощь, — сказал он, облизнув губы и снова скосившись под стол, — не требуется уже, кажется. — Тут ты не прав, — не согласился Юра и улыбнулся ему. Отабек ответил на улыбку. Это, конечно, ни к чему не обязывало, но домогаться его хотелось постоянно, даже если шутя. Это была такая стратегия — надоесть самому, чтобы другие казались надоевшими заранее. Отабек вдруг снова ушёл в свои мысли. Улыбка стёрлась. Солнце за тучку зашло. — Ну чего? — Да думаю. Кацуки. — Может, ему его японская философия помогает. Или он мазохист. Иначе чё он ещё там тусует. — Иногда я думаю, что зря Никифоров не уехал. — Эх, сука-жизнь. — Ну правда. Кому стало лучше от того, что он остался? — Маккачину. Отабек ему улыбнулся. Юра улыбнулся тоже. — У тебя охеренные волосы, — сказал. Алтын тронул свой андеркат. — Нормально? — уточнил. — Лучше всех, — Юра закусил губу. — А насчёт этих… Да не парься. Мне кажется, Витька никуда не денется. — Как с подводной лодки. — Ага, с подводной лодки публичной жизни. Давай лучше подумаем, что Кнопке дарить будем. Что вообще дарят годовасикам?.. Конец.
