Рыцарь наживы

<…> Как они красивы: безумная смесь ироничности, дерзости, доброты. Как они находят силы в себе идти, даже если напуганы, сбиты с ног и толку. Носят в себе музыку, сны и сказки. Да что там — носят! Кажется, состоят из них, как другие — из костей и кожи. Возвращают упавшие звёзды туда, где они нужнее: в сердца отчаявшимся, боящимся темноты. Берегут цветы от сквозняков, словами отогревают холод молчания и не столько ждут чудес, сколько учатся принимать участия в их создании. Совершенно реальные, из костей и кожи на самом деле. Включающие свет, выключающие ложь. Я не знаю, что ты там говоришь об обычной жизни, когда так безумно на них похож.

Кит не спит

«Не следует множить сущее без необходимости», — гласит принцип, получивший своё название в честь английского монаха-францисканца, философа-номиналиста Уильяма из Оккама — «Бритва Оккама». Конечно, итоговый вариант и базовый смысл принципа не создан именно этим человеком, а скорее сформирован на его основе, и основе изречений многих других философов мирового имени, спустя годы после смерти старины Уильяма. Но сейчас эти подробности не столь важны, ведь Тэхёну просто понравилась формулировка… Начнём сначала. В приёмной градоначальника пахло дорогим табаком. Дым густым туманом расползался по столу и стопкам бумаг на нём. Потом рассеивался, сливаясь с воздухом — по всем сторонам света. Но начало брал в одной точке — изрыгался из большого рта градоначальника — его грузным выдохом. Толстая папироса с золотым ободком торчала меж пальцев — волосатых, кривых, и вообще нисколько не приятных глазу. Другой рукой градоначальник накручивал свой пышный ус, гордо выставленный над тонкой полосой вздёрнутой в ухмылке верхней губы. Ещё проще: Тэхёну он (градоначальник, конечно), его усы и пальцы с папиросой априори не нравились. И здесь можно подвести черту. Сбривай (бритвой Оккама, а не усы, хотя их тоже можно сбрить…). Отсеивай лишнее. Упрощай. — Говорят, что у вас, молодой человек, нигде не удаётся закрепиться надолго. Хотя отец ваш очень расстроен, но всё ещё готов вступиться за вашу честь. Так сказать, продолжает рекомендовать и даёт гарантию, что его сын — достойный офицер, а не прохвост, вечно витающий в облаках. Да-да, голубчик. Ваша репутация хромает. Но это, конечно, не беда. Тэхён думает: «Как же много и нудно он говорит». А в лице не меняется. Строит из себя саму серьёзность, а в мыслях мечтает однажды понаписать непристойностей в каком-то первом попавшемся документе «повышенной» важности и больше никогда не появиться в стенах этого кабинета и вообще в стенах здания центрального штаба полиции. На кой чёрт отец всё никак не оставит попытки сделать из него мужчину? Ну не суждено ему воевать, носить погоны и ордена. Не суждено добиваться высших званий и новых уровней власти. Зато он знает, что килограмм ваты и килограмм железа весят одинаково. Из этого выводит аналогию: два килограмма разного вещества, как два человека — он «настоящий» и он «идеальный», составленный из упущенных возможностей отца. Так и получается, что общее разнится сущностью и фактами. А человек в итоге один. И он от этой «двойственности» страдает. — Сделаем так: сейчас я вызову к себе начальника оперативного отдела по розыску особо опасных преступников. О, вижу в ваших глазах немой вопрос. Польщён, что смог тронуть ваш интерес, молодой человек. Отвечу: недавно мистер Ким обратился ко мне с жалобой. Дескать ему не хватает людей для поимки одной из наших многолетних заноз в заднице, простите грешного за сквернословие. Вы по всем параметрам подходите для сие мероприятия. А теперь… — В дверь постучали. -…Вот и он. Даже не пришлось вызывать. — Мужчина улыбнулся и продемонстрировал ровный ряд своих жёлтых (от табака и общей нечистоплотности) зубов. В тот же миг порог перешагнул ещё один «усач». Мода на бороду прошла с открытием бактерий, в огромном количестве размножающихся в густом волосяном скоплении на лице. Тэхёну было интересно: по какому мнению в категорию «борода» не вошли эти дурацкие усики над верхней губой? Господа изгалялись только так, а всё равно выглядели убого — по мнению Тэхёна, который планировал ходить без усов и бороды до самой своей смерти. — Начальник оперативного отдела по розыску опасных преступников Ким Намджун прибыл, — скороговоркой отсалютовал высокий мужчина в тёмно-синем мундире. Раньше Тэхён с ним не пересекался постольку-поскольку «опера», как их называли в офисе, редко бывали на своих рабочих местах и чаще всего выходили в люди. Под прикрытием, естественно. Даже форменный мундир на их начальнике удивил своим вычурным официозом. — По чём нынче драгоценное время наших оперов? — Вы всё шутите, градоначальник. — Между прочим, я нашёл нового агента по твоему заказу. — Он кивнул на Тэхёна, что даже не утрудился поздороваться. И сейчас продолжал сидеть недвижимой скульптурой: спиной — к гостю, безразличием (почти полным) — к своему продвижению по карьерной лестнице.

***

— Разбой, пьяный дебош, мошенничество, воровство — лишь малая доля проступков банды и его самого. Чон Чонгук. Наша звезда местного разлива и проклятье — в одном лице. Симпатичном, кстати. И это не мешает ему быть изнутри гнилым, как битые помидоры на рынке, кои отдают за бесценок всем желающим… Тэхён и тут слушал вполуха, но последние слова разобрал, по достоинству оценив сравнительный оборот, использованный рассказчиком. — И я должен поймать его? Я? Ким Намджун смерил Тэхёна тяжким взглядом поверх очков. Стоило им вдвоём покинуть приёмную, пройти по коридорам и шагнуть в кабинет начальника оперативного отдела, так Тэхён облегченно выдохнул, искренне желая некурящему Намджуну долгих лет жизни. Запах дорогой папиросы, её дым хотелось скорее выкашлять из себя на свежем воздухе, а здесь как раз было приоткрыто окно — для проветривания. И пока мужчина не нацепил на переносицу очки, не взял в руки папку с набором бумаг и надписью «Дело номер…», всё шло даже более, чем сносно. Но Намджун открыл рот, удобно развалившись в своём кожаном кресле, и стал вещать, словно выступал с трибуны перед публикой. Рассказывал о похождениях мальчишки, водившего и продолжающего водить за нос полицию города вот уже четыре года кряду. — Вы не дослушали меня, — сказал он недовольно и неодобрительно. — Вы должны спровоцировать его раскрыть себя. Стоп, не перебивайте. Дождитесь конца и тогда уже выскажите своё мнение. — Намджун поправил воротник и продолжил: — Одна из слабостей Чонгука — его специфический вкус на партнёров в постели. Он содомит или, как сейчас принято говорить, мужеложец. Предпочитает симпатичных мальчиков. И вы, Тэхён, искренне простите, но как раз в его вкусе. Молодой и симпатичный, с наивными глазами… Конечно, это ваше решение — браться за задание или нет. Но если есть в вас хоть капля чести и осознания собственного служебного долга, то вы не только возьмётесь, но и сделаете всё возможное, чтобы изловить этого преступника и засадить его за решётку. Там, где ему и таким, как он, самое место. — Как это должно произойти, интересно? — спросил Тэхён, спустя минуту раздумий. — Мне залезть к нему в трусы и вывести в люди? Заставить признаться Вам, что он — тот самый вор, которого полиция несколько лет не может поймать? — Вы мыслите слишком пошло. Прошлые агенты ничуть не уступали Вам в привлекательности, но ни один из них так и не смог, цитирую: «Залезть к нему в трусы и вывести в люди». Чонгук не тот, кто глупо поведётся на внешность и подпустит к себе. Может попросить нагнуться и поднять мыло, но здесь в положении ведомого окажетесь вы, а не он. И вы проиграете по всем фронтам. Он совсем не прост и раскусит вас, как самую лёгкую математическую задачку в академии… — О том я и толкую. Простите, господин начальник. Но он мне не по зубам. И я не хочу обнаружить себя, как вы сказали, «нагнувшимся за мылом»… Намджун посмеялся, по достоинству оценив поворот своей же шутки. — Нам нужно словить его на живца. Спровоцировать ситуацию, при которой он не сможет улизнуть. Это задание потребует много времени и средств, но разве оно, хоть немного, не интригует? Сидеть в конторе, зарабатывать болячки и просто пухнуть от безделья — это явно не про вас. — Не про меня — и работа оперативником. Я абсолютно не умею лгать. — Да ладно, бросьте это притворство! Даже сейчас лжёте и прикидываетесь не собой настоящим!.. Я наслышан о вас. Разве не истинный лжец сможет с рождения и до сегодняшних дней послушно потворствовать желаниям отца? Вы живёте по чужой указке. Добровольно-принудительно, прошу заметить. Потому и не преуспеваете нигде, что интереса нет. Преуспевать. Но вы продолжаете жить так, как вам сказали. Это, конечно, лично Ваше дело. Я же просто предлагаю попробовать новое — то, что может разнообразить и работу, и жизнь. Всё-таки задание за границами отдела — нечто иное, нежели бесконечный перебор истлевших от времени документов. Папка с неизменной надписью «Дело номер…» плавно перекочевала в тэхёновы руки. Он принял подачку молча, так и не найдясь что ответить весьма наблюдательному (как оказалось) Ким Намджуну. Перенервничал и затеребил марлевые завязочки папки меж пальцев. — Я дам день и ночь на принятие решения. Сегодня досрочно отпущу, а завтра с утра буду ждать ответа. — Намджун весьма благосклонно подвёл итог их встречи.

***

Добравшись до своей квартирки под крышей дома самого фешенебельного района города, Тэхён упал на кресло прямо в прихожей. Не потрудился скинуть с себя форменный мундир чиновника — пока не богатый на награды и ордена. Из открытого окна поддувало зимней свежестью. И Тэхён расслабился, позволив себе немного отложить раздумья по поводу новой работы, свалившейся так нежданно и уже практически возложенной на его плечи. «Практически» — потому что добровольно-принудительно — кредо по жизни. А умение говорить «нет» и стоять за себя — рудиментарный орган, подразумевающийся человеческой натурой, но пока не освоенный на практике Тэхёном. — Содомит, дебошир, жулик… — перечислял по памяти, пока игрался с марлевыми завязками треклятой папки. — Чон-гук? — «Дело номер…» распахнулось неожиданно, по полу осенним листопадом разбежалась стопка бумаг с парой фотокарточек. — И правда. Симпатичный… Говорил сам с собой, следом за бумагами упав на пол, прихватив одну фотокарточку в руки и приблизив её к лицу. Плоская картинка наверняка и половины чужого облика не отражала, не могла рассказать истории и всё-таки дотянуть уголок губы — до чеширской ухмылки. А вот искры в тёмно-карих глазах, плутливые росчерки широких бровей, крупный, но гармонично вписанный в скульптуру лица нос и губы, чей изгиб уже был упомянут выше — отчётливо впечатались в память даже без натуры. Начальник был не прав, говоря о простой симпатичности и подразумевая под этим понятием Чон Чонгука. Юноша на фотокарточке не просто хорош собой и уж точно — не просто симпатичен, он — дьявольски красив. Тэхён засмеялся. Упрощать? Сквозняк разметал документы среди которых упорядоченный список чужих проступков и капля слов о прошлом, приведшем преступника к подобному образу жизни. Тэхёна поймали на крючок. На живца…

***

Ему выдали часто порванный кафтан, потёртые брюки и дырявое исподнее, которое и для шутки нацепить на себя стыдно. Взъерошили волосы, вымазав грязью для правдоподобности — так, что отвратительная жижа стекла на лицо и засохла на коже противной коркой. — Сейчас они засели на городской ярмарке. Скорее всего, сегодня ты можешь и не встретить их, но это не значит, что твоё задание отменяется. Каждый день исправно приходи, пока не выйдешь на Чонгука и его ребят. — А когда выйду? — Станешь своим, вотрёшься в доверие, будешь сообщать нам о времени и месте, где Чонгук планирует нажиться, — после согласия Тэхёна, Намджун решил, что теперь они уже ближе, чем были вчера, поэтому перепрыгнул с «вы» на «ты» и заговорил неформальным тоном. — Как я смогу сообщать вам? — Тебе сняли дешёвое жилье по этому адресу. — Намджун сунул в руки Тэхёна полоску кривой записульки. — Там рядом имеется старый почтовый ящик, но он используется и по сей день, не переживай. Каждую ночь будешь опускать в него письмо на моё имя. Вот марки со специальным знаком срочности. Мы бы провели тебе телеграф, но если они решат проверить нового члена банды, то нахождение столь дорогой игрушки в комнате бедняка вызовет массу вопросов. — Какая у меня история? — Ты сирота. Родители погибли в голодные годы и ты остался с бабкой, которая совсем недавно отошла, оставив тебе квартиру и небольшой запас денег в наследство. — Намджун выдумывал на ходу, но явь и выдумки едва ли отличалась друг от друга. Были и такие, чья история жизни звучала многим хуже. Подобные мысли вызвали внутри чувство грусти и сочувствия, к тем, кому не повезло устроиться в мире. — Во-от! Отлично! Выражение твоего лица — выстрел в яблочко. Строй из себя разбитого и всеми брошенного. Чонгук не сможет пройти мимо. «А другие — те, которые не числятся преступниками — проходят и не оглядываются. Безразличные к чужому горю. «И кто здесь — зло?» — мимолётно.

***

Действиями в действительность обращается история. Тэхён хочет упростить, не потеряв главную суть, а выходит только больше загрузить голову деталями. Вот ярмарка и шум толпы, а вот руки, от холода скованые дрожью, как наручами нерешительности и страха. Что он забыл здесь? И вопрос — не о конкретном месте и времени. Кто-то ругается, кричит, осыпает проклятьями, а кто-то захлёбывается смехом до икоты. Кто-то мёрзнет, а кто-то греется кипятком со вкусом трав, высушенных с лета и собранных с окрестных полей и лесов. Сладости, угощения, все виды мяса, разно приготовленные и разбросанные по прилавкам, украшения, игрушки, тёплая одежда — лишь малая часть имеющегося здесь. А ещё люди — самые разные. Сословия, чины и их отсутствие, цвет кожи и глаз, их форма — калейдоскоп… — Эй! — Тэхён так ушёл в себя, что не сразу понял и распознал чужое к нему обращение. Кричала пышногрудая женщина за прилавком с рыбой, сильно пахнущей и, кажется, ещё дёргавшейся в предсмертной агонии. — Эй, ты! Пшёл вон! Не смей ошиваться рядом с моим товаром! Будучи сыном семьи аристократов, выросший в тепле, в замке, возведённом руками наёмной силы и продвинутый по службе исключительно золотом из отчего кармана, Тэхён уж точно не привык быть выгнанным взашей какой-то безымянной тёткой с ярмарки. Но он не бросился защищать свою честь, ведь для этого надобно выйти из роли, навязанной служебным положением. Послушно отошёл, но не успел определиться с дальнейшим направлением, как в него врезались, больно пихнув в бок. Тэхён не устоял на ногах и повалился на землю полную слякоти, перебитой грязью и помоями. Зловоние ударило в нос. А чьи-то башмаки и ругань — со всех сторон. Чьи-то руки, осторожно коснувшиеся плечей, Тэхён поначалу и не почувствовал — слишком ушёл в себя. А руки на плечах, тем временем, ощутимо дёрнули, подхватили под мышками и поставили на ноги, точно, как родители в самый первый раз учат ходить своего малыша, поддерживая и направляя. — Что же Вы, мадам. Обижаете моих ребят? — На лисий манер сладкоголосой песни. Заговорил тот, кто всё не убрал рук и держал Тэхёна за плечи, стоя со спины недвижимо и… надёжно? Как стена. — Чонгук? — Знакомый набор букв. — Прости, я и не знала, что он твой. Новенький? «Твой…» — Только сейчас вступил. Буквально — в эту секундочку. — Ну и шутки у тебя, милый. — Дамочка кардинально поменялась в лице, жестом подозвав юношей ближе к себе. Тэхён шагал не своими ногами, но шагал и не думал рваться прочь, отпихивая от себя руки, что единственные из всех помогли ему подняться и вытянули вверх — прочь от грязи и ботинок, грозившихся раздавить. Женщина посмотрела прямо на Тэхёна, но совсем без злости: — У меня здесь есть бочка с ещё, кажется, тёплой водой и чистое полотенце. Не хочешь умыться?

***

— Чаяния и надежды… Влюблённые без одежды… — весело напевал под нос Чонгук известную многим постоянным клиентам местных баров песенку, пока Тэхён слишком старательно тёр лицо, брызгая во все стороны грязной водой. Они не обмолвились и словом, но, кажется, их это недоразумение совсем не смущало. — Спасибо за помощь, госпожа Ли. Сегодня всё как всегда, — опять же пропел (как там?) содомит, дебошир и жулик, Чон Чонгук, «Дело номер…» и далее, и далее по списку, когда Тэхён, закончив с водной процедурой, вытерся хрустящим накрахмаленным полотенцем. Взгляд бродяжка под прикрытием пока не смел поднимать, поэтому, отложив на бортик бочки полотенце, рассматривал добротные и даже поблёскивающие чистотой и специальной мазью тёмно-коричневые ботинки с грубой подошвой и тугой шнуровкой, плавно переходящие в брюки им под цвет с рисунком в мелкую клетку. Чонгук под своё же пение притопывал в такт и вообще — даже по ногам — производил впечатление этакого весельчака. Любимца публики. Таковым наверняка и являлся в жизни. — Чего стоишь? — а это уже Тэхёну. — Время — деньги! Мой тебе первый урок, — в поле «приземлённого» обозрения новоявленного двойного агента, показалась светлокожая и заметно крупная мужская ладонь с красивыми длинными пальцами и обкусанными ногтями. Эта рука цапнула за локоть и потянула за собой, как девицу под венец, приходящийся ей тягостной ношей. Очередной забавный сравнительный оборот. Но подобно и выглядит ситуация, подобной она чувствуется — и рука, и Чонгук идущий рядом. Да и сам Тэхён много себе надумывал, беря во внимание один очень пикантный аспект чужой личной жизни. — Ты немой? — за шумом толпы приятный и звучный голос приглушился на порядок, Тэхён едва разобрал даже два этих слова. Решил всё-таки начать действовать по правилам, которые ему наглядно расписал Намджун. И пункта «прикинься немощным» в этих правилах не значилось. — Нет, — и вместе с голосом поднял взгляд. Фотокарточка нагло врала. Обе фотокарточки — лживые сучки, как бы грубо то не звучало. Хотя, карточки ведь не виноваты в том, что человек, на них запечатлённый, оказался подобен неуловимому закату, чей облик никогда и никому не проигрывал на право копии его очаровательных красок, акварелью размазанных по небу чьей-то кистью. — Это хорошо, — с лукавой улыбкой на губах. Чонгук лишь краем глаза глянул в ответ. Он больше был увлечён дорогой, а Тэхён, кажется, теперь увлёкся им. Двусмысленно. На фото у Чонгука была самая простая, криво подстриженная угольно-чёрная грива с густой чёлкой, теперь же волосы забраны в лёгкий, полураспущенный хвост на затылке, а виски выбриты, отчего общее впечатление от него и его нового — лично для Тэхёна — образа производилось в равной степени пугающее и интригующее. Дикость и ничем необъяснимая привлекательность в одном флаконе. А вишенка на торте — ямочки, проступающие от улыбки, не сходившей с молодого лица ни на секунду.

***

Больше они не говорили. Друг с другом. Если отдельно рассматривать только Чонгука, выходит, что он щебетал за двоих: то перекидывался парой фраз с простыми прохожими, то подмигивал некоторым торговцам, как уже известной госпоже Ли, то заигрывал с мимокрокодилами — юными девицами в длинных пальто по последней моде. И ещё много как активничал, тем не менее, продолжая держать Тэхёна за локоть и побуждая не отставать. Всё происходит само собой, и вот — Тэхён уже у входа в «логово» местного Короля воров. А что? Чонгуку очень даже подходит. Без прикрас. Король воров. Самый настоящий. — А это ещё кто? — Какой тощий… — Опять новенького ведёшь, Гук? Голоса наперебой — один другого громче. Чонгук им лишь положительно кивал, не спешил отвечать криком на крик. И шёл вперёд. И вёл Тэхёна за собой… И такое престранное чувство лезло в грудь от ощущений происходящего вокруг, что даже словами не выразить. Видно потому Тэхён и продолжал молчать, послушно шагая след в след. Они зашли в какую-то землянку у самого края города — на абрисе леса. На границе. Небольшой холмик и гнилая деревянная дверь, а за ней!.. Подземное убежище. Холмик прикрывал собой дверь и прятал ход, ведущий дальше — вглубь земли. Сначала они миновали лестницу, потом ещё одну дверь, и уже после вышли в просторное помещение, которое едва ли походило на творение матушки Земли, но — скорее всего — именно им и являлось. Потому что мальчишки, кричащие из разных углов «каменной комнаты», сложенной из пустоты меж огромными каменными плитами, меньше всего напоминают тех, кто мог бы собственными руками выдолбить из камня нечто подобное этой комнате. Как можно догадаться — отдельных комнат не было. Тэхён озирался по сторонам, разглядывая груды тряпья, шкафы, непонятно как оказавшиеся здесь внизу, где-то неприкаянным ворохом лежали и самые разные побрякушки: от дорогих карманных часов до изящных, но потемневших от времени и отсутствия ухода, женских украшений из золота и серебра, с драгоценными и полудрагоценными камнями-самоцветами. Воровской склад и жильё, а что дальше? Притон? Что ещё ждать от Чон Чонгука? Вместо стен несколько закутков — углублений в камне — отделены пыльными шторами с заплатками, одеялами и прочим, загадочным образом прибитым к каменному потолку. За одну такую перегородку Тэхёна в итоге и завёл Чонгук. Штора задёрнулась, но не стала какой-то там преградой от толпы за ней, разве что скрыла от лишних глаз, но и то — вопрос спорный, учитывая дырки незакрытые заплатками. — Тебе повезло, что сегодня мы на ярмарке были. Ты чей будешь? — Ух! А вот и ключевой момент этого дня — самый важный — втереться в доверие главарю местной пакости. От того, как Тэхён себя поведёт сейчас, зависит успех лично его операции и успех прекращения постоянных краж на улицах города. Локоть его отпустили и, стало быть, Чонгук не знал, как сильно сейчас затряслись тэхёновы руки. — Сам же сказал, что не немой. Отвечай, мальчик. Прежде чем ответить, Тэхён бегло оглядел «комнату», если так вообще можно обозвать локацию, в которой он оказался. Вместо кровати — устланный матрасами пол, а на нём — словно шкура дикого зверя, убитого на охоте, но на самом деле — бывшая шуба и даже несколько шуб, перешитых в большое полотно, способное накрыть собой пару двуспальных матрасов и ещё несколько одноместных — в придачу. У самого входа и, вместе с тем, выхода — простой деревянный стул за массивным столом, а напротив — явно антикварный сервант с давно треснутыми стеклянными створками и стопками книг на полках — вместо дорогих чайных сервизов, кои по традиции в нём хранят семьи буржуев и аристократов. Дожидаясь ответа, Чонгук вальяжно сел на стул, упёрся локтями в стол, а подбородком — в скрещенные перед лицом ладони. Да так и прилип взглядом к Тэхёну. Внимательным. Цепким. Способным если не сейчас, то уже в следующий миг разгадать тайну, упрятанную на дне чужих зрачков в обрамлении карей радужки, белого белка, век и ресниц, что природа оставила прямыми, но, по-девичьи пышными. Свечка, воск которой уже, казалось, растёкся по столу от края до края, рисовала тени на лицах юношей и ворожила таинство на фоне гомона и вони молодых и немытых тел — за пределами дырявой шторы. Эта свеча и разрешала теням от тэхёновых ресниц, впечататься в кожу и сотворить нечто ещё более очаровательное, чем тёмные кудри пышной, хоть и искусственно грязной шевелюры. Что до Чонгука… он стал выглядеть опаснее и мощнее, впитывая общую тень, оставшуюся из-за недостатка света от свечи, в себя и теряя прежний образ задорного весельчака. — Так получилось, — Тэхён проблеял, сорвавшимся от нервов голосом. Чонгук усмехнулся. Клюнул? — Ты знал о нас? — Слышал, что вы можете помочь такому, как я. — Какому — такому? А какой ты? — У меня ничего не осталось за спиной. «Такой» — это ничейный. А про вас я слышал, пока слонялся по улицам. Мне, правда, очень повезло встретить… тебя. — Речь лепится криво и неумело. По натуре Тэхён — заядлый молчун. Полисмены-коллеги давно оставили попытки разговорить его и вывести на дельную беседу — ан нет, эту стену пробить не смогли. Поэтому столь непривычно сейчас именно самому Тэхёну — хотеть говорить. Хотеть говорить с кем-то! А Чонгук, лукаво прищурившись, всё не сводил с него внимательного взгляда. — Повезло… правда, — он хмыкнул, не собираясь прекращать странничать. Под ложечкой от таких жестов заскреблось любопытство… Ух! Страсти накаляются и горят угольками, раздуваемые ветром перемен.

***

Прежде, чем отпустить Тэхёна, Чонгук ещё порядочно подонимал его расспросами на темы жилья и — так называемого — «обучения». Недоверчиво покосился на слова о наличии у Тэхёна квартиры, в которой тот планирует остаться, а не продать и выручить с этого хоть какие-то деньги. Мол, у них здесь некое подобие общины и даже семьи, где друг-за-друга-и-в-одном-углу-спать. Тэхён не нашёл иного предлога, кроме того, что ему очень дорого то место, как память. В итоге, Чонгук не стал мучить новичка и махнул на чужой «заскок» (на самом деле, необходимость) рукой, сказав, что переезд — вопрос времени, и боле не стал задерживать. Приставил к Тэхёну одного из своих близких помощников да спровадил прочь. — Завтра в том же месте, что и сегодня. — Вместо скучного «до свидания». — Приходи. Мы будем ждать. Мы? Провожатого звали Чимином, и он был щуплым, низким и явно не отличающимся огромной физической силой парнем. Но именно это успокоило Тэхёна, который от большого скопления самых настоящих уличных хулиганов вокруг, уже начинал нервничать. «Уличные хулиганы», к слову, открыто пялились на новичка и едва ли походили на тех, кто даже, чтобы банально выслужиться перед их «главой», готовы были бы прогнуться под него или, так сказать, под-став-ить-ся. И Тэхён откровенно не понимал и путался в собственных представлениях «логова», как гарема из симпатичных мальчиков — в услужении у главного содомита-дебошира-жулика, зла во плоти и вообще… Сколько всего напридумывал начальник следственного отдела! Чимин, шедший рядом, угрюмо молчал, не собираясь играть дружелюбие, а Тэхён и не ждал подобного от него, словно они оба на подсознательном уровне чуяли, что их знакомство в любом случае не имеет смысла, ведь Тэхён — подставной бродяжка, а Чимин — бродяжка истинный во всех смыслах. И общего в них ничего нет. Наверное… — Тяжко тебе по первости придётся. — Первая и последняя фраза, которую сегодня услышит от Чимина Тэхён. Они выйдут из «логова», пройдут тем же путём, который уже показывал Чонгук, и на пару мгновений задержатся у входа на степенно редеющую к вечеру ярмарку. Тут Чимин его оставит, уходя по личным поручениям. А Тэхён, сморгнув пелену своих неоднозначных мыслей, отправится восвояси. Упростить неупрощаемое — «тяжко»? Тэхён решает попробовать.

***

— Будет июль, яблоки в меду. Поглядеть на тебя приду… — На ухо ласковым голосом, нараспев. Всё та же песня — из баров да кабаков, уст заядлых пьяниц, гуляк и хулиганов — слащавая, незамысловатая, в чём-то определённо пошлая песня. Откуда Тэхён её знает? Слышал пару раз, когда проходил мимо кутузки в их участке. Зачем-то запомнил и мотив, и слова. Зачем-то… Он дёрнулся, оглянулся. Чонгук опять светится своей улыбочкой. Сегодня вырядился во всё чёрное, навдевал в уши гроздья серебрянных колец-серёжек, а хвостик на затылке оставил неизменным, разве что более растрёпанным, чем вчера. Тэхён поправил на себе собственные обноски, завидуя даже с виду тёплому пальто на Чонгуке, поёжился от порыва ветра, еле выдавил из себя: — Здравствуй. — Здравствуй-здравствуй. — Он негромко посмеялся, отметив официоз чужого тона. — Готов к первому разу? Тэхён глупо моргнул, как кукла его младшей кузины, которую надо положить на спинку, чтобы схлопнулись пышные ресницы — для видимости сна. — К первому разу? В-в… — Ты вчера сказал, что всё про нас слышал. Разве, нет? — А руку невесомо уместил на чужую талию. Паршивец. И повёл лёгкой поступью меж прилавков и ещё сонного люда. — Слышал. — Отлично. Тогда ты в курсе, чем мы занимаемся? Замешкавшись на мгновение, подставной сиротка в панике глянул прямо в глаза злу, которое он должен — обязан — победить хитростью и сообразительностью. Чонгук же не менялся в лице, продолжая лыбиться, смотреть в ответ — ждать ответа. — Воровство? — Слово кажется грязным и неуместным, и Тэхён не может объяснить причину. То есть до этого момента он вполне мог в голове совместить столь возбраняемый преступный образ и Чонгука. А сейчас… Просто не хотел. Вот и отдавало слово горечью полыни. — Это лишь вершинка айсберга. Но ты прав… — Нет, Чонгук явно принимал его за мелкую шпану, раз говорил, как с дитём неразумным! И лыбился-лыбился-лыбился! А что там за этой улыбкой?! Лишь тайны, наглухо мраком покрытые… — Сейчас покажу. Видишь тот прилавок с часами? Принеси мне одни из тех золотых. Твоё первое воровское задание. Заодно и научишься всему. По рукам? Ага. Разбежался, молодец. Кто так делает?.. — Я же не умею. Меня же… — Бла-бла-бла… — Пихает в спину: — Иди давай! Конечно, ничем хорошим это не кончилось. Мало того, что Тэхёна за руку поймали, так и торговец оказался подставным — как та женщина с рыбой вчера — товарищем по «деловым» отношениям. У Тэхёна от общего гогота (мужика с часами звали Джин, а Чонгука мы знаем) глаз задёргался от злости, ещё чуть-чуть и театральная маска бедного сиротки треснула бы в мелкое крошево. — Не дуйся, Тэхён. Мы не со зла. Просто очень хотел показать тебе, что мы — не те воры, о которых обычно все отзываются плохо. Например, местным горожанам мы нравимся, а вот пласт буржуазии готов таки-ие деньги отдать за наши пойманные задницы. Сечёшь, кто тут, как оказалось, «самый обиженный»? Тянуло обозвать последними словами, обругать трёхэтажным матом, послать к чёрту и уйти. Но Тэхён не… мог? Не хотел — честнее. Не хотел уходить и… упрощать. Упрощать? Ведь в этом весь смысл.

***

Тэхён исправно пишет письма, адресуя их Намджуну. Ответы тоже считывает исправно. В них начальник всегда немногословен: «Продолжай. Удачи» или «Двигаешься в верном направлении», — и всё тому подобное. Тэхён и сам понимает, что врёт в каждой букве, но не собирается открывать душу тому, кто в этом не нуждается. Он и не знает, что должен открыть, кроме того, о чём его попросили рассказывать. Но и тут опускает чересчур много деталей, чтобы его отчёты можно было счесть достоверными. Например, указывает не те места, о которых Чонгук говорит ему накануне. А ещё… не рассказывает о том, что сам активно принимает участие в преднамеренном хищении вещей не самой дешевой стоимости — прямиком из карманов упитанных буржев. Об этом полисмену знать не обязательно. Да и никому, из реальной жизни Тэхёна, не должен стать известен факт его участия в неоднократном преступлении закона. Иначе — крах репутации. Но не Тэхёна… Скорее — его семьи. А Тэхён… продолжает врать. Чонгук говорит: «Пробуй». И он пробует. Чонгук говорит: «Продолжай». И он продолжает. Вытягивает цепочки, часы и кошельки. Чаще всего неудачно, но Чонгук всегда наподхвате и не позволяет упасть в грязь лицом, по глупости выдав и себя, и других ребят, действующих в жёсткой связке, как единый организм. На третий день получается лучше, и Тэхён внезапно понимает, что его руки весьма ловкие, пальцы — цепкие, а нервы — железные. Потому что ему почему-то совсем не страшно стать пойманным за шкирку. Тем паче, что за спиной незримо-ощутимая поддержка в лице главаря преступной группировки. А что?.. Его «крыша» — всем на зависть. Тэхён впервые чувствует удовольствие от того, что делает, а в голове напевными мотивами повторяется напутственная речь Чонгука о том, что они не преступники и не воры, ведь те, у кого они забирают вещи, и сами не блещут чистоплотностью. Стало быть, вор у вора воровать не может. Такая философия. — Мы просто возвращаем на место справедливый ход вещей. Разве это преступление?

***

У Тэхёна получается. Впервые в жизни он делает что-то, что ему, правда, начинает нравится. Пусть то — скрытая клептомания и воровская жилка. Пусть. Он не думает о морали, продолжая делать то, что не кажется ему бессмысленным… Рядом с Чонгуком вообще… многое обретает смысл. Как бы это не звучало. Задание степенно обретает иную форму, меняется желанием того, кому его поручили. Тэхён пишет письма Намджуну, но не выполняет своей миссии… Он всё ближе к той границе, пролегающей меж порядком и хаосом. И Чонгук со своей стороны протягивает ему руку. Их отношения кажутся странными, ведь о каком-то личном сближении (пока что) говорить рано. Взгляды накладываются на тактильные ощущения, и так, в общей сумме, главарь и новичок становятся для других членов банды слишком очевидными. Может быть, сейчас ещё, в самом деле, нелепо судить и предполагать, что Тэхён подхватил от Чонгука не только желание шагать дорогой воровства и преступлений, но и отрицать происходящее на глазах невозможно. Глаза не врут. Человеческие страсти не получится спрятать в карман, как чьи-то украденные часы на толстой золотой цепочке… Чимин начинает разговор в день, когда Чонгук впервые отлучается от «обучения» Тэхёна и просит своего помощника за ним приглядывать. Это слишком непривычно и даже обидно, словно Тэхёна бросили, как ненужного кутенка в ведро воды и начали безжалостно топить. — Вы сблизились, — говорит Чимин, когда они проходят мимо ярких прилавков. — Это странно. Думал, что тебе будет сложнее. А всё наоборот вышло. Чонгук до странного к тебе расположен. — Он обычно так не делает?  — Обычно он именно что… делает. А с тобой всё иначе…

***

— Сейчас пробуем вдвоём. Мы редко так действуем, потому что обычно нас всегда больше двух, но пока тебе рано включаться в общую схему. Начнём с основ. Я играю жертву, а ты тащишь кошельки. Поехали. Сегодня у Чонгука на голове модное кепи, собранные в низкий хвост волосы, чёрное двубортное пальто, слаксы в тон и любимые ботинки на массивной подошве. И не скажешь, что живёт в пещере, а спит… едва ли не на шкуре убитого мамонта, как дикарь. А уж на условную «жертву» Чонгук похож ещё меньше, но судить, конечно, не Тэхёну, у которого и без лишних забот затряслись руки, как крылья птенца, отправленного в самый первый свободный полёт. Схема проста до безобразия: один отвлекает, а другой, проявляя все наработанные до этого момента умения, забирает в свой карман чужие сбережения. От постоянной, коллективной схемы, эта отличается банальной простотой — за счёт сокращения слагаемых. Когда людей больше, то, соответственно, больше действий и усложнений, способствующих сохранению общей анонимности. Вдвоём подобное проворачивать многим опаснее. Но Тэхёна учат не бояться сложностей, а значит ему столь стрессовое состояние лишь на пользу. Просто так повелось с зарождения времён — человек развивается лишь под каким-то давлением извне, в спокойствии — лишь деградирует и обзоводится списком отмираюших рудиментов. — Простите. Не подскажете, где я могу найти лекарства для моей несчастной матушки? — Началось театральное представление. Чонгук лёгкой поступью подошёл к богато одетой даме в фетровой шляпе и пальто с мехом какого-то пушного зверька на широком вороте. Она бросила на него наигранно холодный взгляд, но даже Тэхён заметил в нём искру женского любопытства, обращенного на привлекательного мужчину. В случае Чонгука — мужчину более, чем просто привлекательного. У незнакомки не было и шанса на отказ. — Конечно, — говорит «жертва», скоропостижно теряя бдительность. Тэхён неумело, но удивительно ловко опускает в её сумочку руку, проходя мимо, хватает толстый кожаный кошелёк и быстро прячет его в свой нагрудный карман. Дело сделано. За спиной Чонгук рассыпается ярким бисером лести и благодарности, прощается и уже хватает Тэхёна за локоть. — Справился на «отлично». Теперь помнишь, что делать дальше? — Да, помню. Дело в том, что оставлять добычу у себя — опасная кампания. Иногда люди запоминают лица, и это обычно заканчивается долгими побегами от полисменов и уходом на дно — от греха подальше. Поэтому у банды Чонгука есть прикрытие для склада — чан с горячей кашей из чечевицы. За этим чаном стоят разные ребята — по очереди дежурства. Их рядят в специальную одежду, иногда — когда нет своих — лепят на лицо подставную бороду и усы, натягивают на лоб шапки, короче говоря — прячут истинную личину всеми возможными способами. Так, под специальный ящик с чашей, и складывают добытое. Вечером крепят колеса, и ответственный за «кашу» везёт её прямиком до логова. Пока никто не раскрыл столь бесхитростной схемы. — А это тебе, — говорит Чонгук застёгивая на запястье Тэхёна скромный золотой браслет-цепочку. По нему не скажешь: женский или мужской, и даже то, что Тэхён успел поносить цацки многим дороже и симпатичнее — ничего не значит, ведь… этот браслет почему-то показался ему самым красивым. Мимолётно. Он просто так подумал, а сердце уже странно затанцевало в груди. — Продай и купи себе что-то теплее, а то долго не протянешь. — А сегодня… — У тебя ещё испытательный срок. Пока из общей кормушки, по правилам, тебе ничего не достанется. Так что забери. Тебе он нужнее, чем ей или мне. — И посмотрел так, что Тэхён не понял, как быть дальше, ведь он так не хочет продавать этот браслет. И чтобы Чонгук… Упрощай, Тэхён. Упрощай…

***

— Не понимаю о чём ты. — Ага. И замолчали. Все всё поняли. Жирное многоточие не нуждается в подтверждении слов, ведь не всё в этом мире ими объясняется. Меньше недели прошло, но и этого хватило для завязки человеческих проблем. Дурная голова покоя не даёт, тогда что уж говорить о сердце?.. Тэхён трёт запястье, на котором вьётся золотой браслет. Чимин пронырливо лезет в богатые карманы, пока Тэхён собирается по кусочкам. Мозаика. Он же весь раздробленный на части. А сейчас хочет быть цельным. Просто — быть. Чтобы люди вокруг не считали за предмет интерьера, чтобы оказался нужным… хоть кому-то. И полезным. Совсем чуть-чуть. И того достаточно для малой доли жизненного счастья. Например, у него дома счастье ограничено. И есть ли оно вообще в этих богато обставленных стенах? Тэхён так и не сыскал. Лишь обзавёлся крепостью, привычкой позволять собой помыкать и нарочитым безразличием к окружающим, но самое главное — безразличием к себе. И как мало потребовалось… содомиту, дебоширу и жулику, чтобы крепость эту… начать разносить по кирпичику. Один единый организм. Сколько времени Чонгук потратил, чтобы из уличных ребят взрастить столь действенное чадо? Или эти дети изначально обладали качествами, необходимыми для тщательно спланированной и многократной (ещё и массовой) кражи? Тэхён не понимает, как должен относиться к ним: как к гениям или проказе общества? Сколько вопросов, и ни одного ответа… Вот первый отвлекает, второй делает дело, третий кричит, четвёртый караулит прилавок с часами. Торгаши, в свою очередь, смотрят мимо, нарочно упуская из вида явные и множественные преступления закона — за это потом получают свою долю, оставаясь как бы… в стороне. Если что, полисмены придут не к ним, а взгромоздят наручники на Чонгука, если его, конечно, не пристрелят на месте, плюя даже на нарушение закона с той стороны, которая обязана этот закон хранить… Просто Чонгук многим мозолит глаз, а справедливый арест — уже который год — на него не работает. Король воров просто не ловится. Никак. И лучше бы никогда не поймался… И не дал бы себя поймать. Проклятый… содомит. Тэхёну хочется смеяться. Мужеложец! Неужто этот факт так важен, что его прописали в том проклятом «Дело номер…»? Абсурд. И зачем продолжать думать об этом?! Запутал сам себя. Завязал слишком крепкие узелки! А Чонгук проходит мимо, легко задевая локтем. Руководитель хаоса. И его создатель.

***

На седьмой день Тэхёна сманивают остаться на ночь. В той самой пещере — на абрисе леса и города. А он, всё это время засыпающий в одиночестве, соглашаешься так легко, успев черкнуть Намджуну о своей отлучке в утреннем письме. Тэхён же вливается в банду двойным агентом, значит этот шаг точно прописан в задании, порученном ему. Он так решает и идёт — навстречу неизвестности, пока внутри всё переворачивается, не поддаётся объяснениям науки. Утром холодная квартирка, так и не полюбившаяся сердцу, прощается со своим (пусть и неизбежно временным) хозяином навсегда. Естественно, он об этом ещё не догадывается. Он умылся, прежде набрав воды из уличного колодца. Вода обжгла холодом, но Тэхён понимает, что почти не чувствует боли. Привык. Приспособился. С пуховых перин и одеял залез на старую циновку, но не думал ныть, словно, первый раз очутившись на городской ярмарке, он уже отрёкся от прошлого, принимая нерадостные (для других?) реалии нового для него мира. Грязь, которой полисмены облили его для маскировки, Тэхён давно смыл с лица и волос. Вещи выстирал в первую же ночь, как мог, но всё же то было лучше, чем продолжать отпугивать людей запахом нечистот. Конечно, белоручка исцарапался и измозолил свою нежную кожу едким мылом, ребристой доской для стирки, но при этом на собственной шкуре ощутил, как нелегко живётся тем, кто вынужден заботиться сам о себе, не прибегая к помощи уплаченных заранее слуг. Вообще, Тэхён всю последнюю неделю жил многим проще прежнего. Но то и дело, что жил, а раньше — существовал. Не чувствовал вкуса дорогой еды, зато запомнил, какой аппетитной показалась рыбная похлёбка с чечевицей, приготовленная госпожой Ли. Письмо Намджуну оказывается в почтовом ящике. Щёлкает замочек. Хрустит снег за спиной… — Ведёшь переписку со своей тайной возлюбленной? А почему не голубиной почтой? — Слишком заезженно. — Думал, что ты скажешь: слишком медленно. — И это тоже. Чонгук ухмыльнулся, перекатил во рту зубочистку (у него была привычка порой пихать в рот всякие соломинки, спички, зубочистки — так он строил из себя не то разбойника с большой дороги, не то фермера в полях), глянул немного свысока, задрав голову, и сразу отвёл взгляд. Тэхён же смотрел прямо. Письмо в почтовом ящике могло прямо сейчас раскрыть его со всеми потрохами. Но вдруг, это чувство — хождение по краю пропасти — пришлось слишком по вкусу, и двойной агент даже не дрогнул от мысли собственного возможного и столь скоропостижного раскрытия. Как уже говорилось раньше: за шесть дней многое произошло, и теперь Тэхён не трясся от одного вида и общества ершистого и гордого засранца с пометкой на лбу: «Особо опасен. Может хорошенько подпортить вам репутацию». А если многое изменилось, стало быть, появилось и то, что теперь связывало их. Хоть как-то. Да? Иначе никак.

***

Чонгук трогал его. С самого начала. Постоянно. Локоть, ладонь, спина, талия, колено и чуть выше… Всегда был рядом. Всегда смотрел, будто его глаза магнитились к Тэхёну необъяснимыми физическими законами. Чонгук говорил с ним. Много. Иногда долго, а порой — очень долго. Помните? Тэхён — не болтун. Поэтому он внимательно слушал. И… проникался… На это и был расчет? — Вот ты сказал, что у тебя скончались родители и отошла любимая бабушка. А я изначально был один. Только старший брат со мной. Ну и наша тётушка. Представляешь? Я, честно, не знаю, куда делись родители. До сих пор. Брат не говорил. А я не спрашивал. Знаю только, что хоть кто-то из них, но жив. Просто нас с братом бросили. Вот и вся история. Чонгук действительно любил выпить, но Тэхён ещё не успел застать его вусмерть пьяным. Сам же иногда не брезговал взять у торгашей стаканчик пряного глинтвейна и распить, чокнувшись со своим «наставником». Образ смеющегося Чонгука в такие моменты, согревал нутро, как пряная гвоздика с душистой корицей, а цедра апельсина горчила на кончике языка, как воспоминание о том, что эта сказка стремительно бежит к своему логичному завершению. Тэхён не хотел прощаться. — У меня есть такая теория… — От горячего вина у Чонгука румянятся щёки, и Тэхён, наблюдая за ним, стремительно теряется в лабиринте собственных чувств. — …знаешь? Одним людям суждено быть счастливыми. А другим — нет. — Это не теория. А жизнь. — Но я хочу верить, что эту аксиому возможно переплюнуть, если очень захотеть. — Так… в чём теория? — В том и теория. Тэхён пытался понять, но так и не смог. Он вообще считал счастье небылицей, выдумкой других. Его научили считаться лишь с тем, что он мог потрогать и увидеть. А эфемерное — пыль в глаза. Что-то неощутимое. Но только до того момента, пока не поймёшь: чувствовать можно не только тактильно и зрительно. Счастье пахнет и звучит своими нотами — для каждого особенными. Только их мало, кто может услышать. Распознать. Чаще всего случается так: мы опаздываем, как свет звезды опаздывает добраться до нашей планеты. Получается, что порой, мы видим на небе лишь фантомы прошлых небесных тел. Точно также случается и с ощущением счастья. Потом остаётся лишь фантом. Чонгук любит говорить о звёздах. Он много говорит о том, что небо красивое каждый день, и что звёзды для всех светят одинаково — будь ты бедным или богатым (в итоге у него всё сводится к этой теме). В Шервудском лесу есть Робин Гуд, а в этом городе — Чон Чонгук. И мораль ставит вопрос ребром: хорошо или плохо? Почему-то звёзды молчат, а богатые кричат. И здесь полнейшая бессмыслица… — Поболит и пройдёт, на ранку подуй, отведи улыбкой беду. Будет июль, яблоки в меду, поглядеть на тебя приду… А ещё Чонгук мечтает убежать. И Тэхён понимает — в этом они слишком похожи. В далёкие дали, где никто никогда не найдёт… И что плохого, если в этих «далях» они окажутся вместе? Всё равно, как их назовут другие. Всё. Равно. Ну, а здесь нет ничего сложного.

***

Ярмарку они минуют, Чонгук держит иной курс, забалтывая Тэхёна, как делает всегда. И тот идёт. Шагает — смело и легко, выпрямив спину, забыв о том, как тело обмотано не дорогими тряпками, а старыми обносками с чужого плеча. Плевать. Ему впервые на всё плевать. Как открыл глаза с мыслью, что проснётся в месте, где и не думал спать, так и жизнь с ног на голову перевернулась, встала на руки и тоже пошла. За ним следом. Как и он сам — за своим светочем. Это уже никакое не упрощение. Только вот на душе зачем-то стало легче. Но разве легче может стать рядом с человеком, которого свет общества считает злом? Чонгук путает понятия о добре и зле — ломает их умело и знаючи. Смотрит выше, дальше и самую малость — человечнее. Но, конечно, это понимают далеко не все. Ведь детям с рождения твердят о плохом и хорошем, и о том, что переступать эти два понятия нельзя, но почему-то забывают уточнить — у всего в этом мире не одна сторона, в которой либо мрак с геенной огненной, либо божий свет, льющийся с небес. Сторон многим больше, и гораздо важнее — сохранить себя в погоне за соблюдением морали и закона, не бросившись из крайности в крайность столь широких и для каждого сугубо личных понятий бытия. У Чонгука это получилось (по скудному мнению Тэхёна). Но данный момент субъективен, а значит — каждый волен судить так, как его однажды приучили судить. А лучше — вообще не судить. Но сейчас не о том… — Где мы? Узкие улочки с грязными стенами вели их неисповедимыми дорогами, куда-то, где (Тэхён так думал) можно погрязнуть с головой и не вернуться. Но это было не дно. Ещё нет. Чонгук не отвечает. Иногда это бесит. Король воров ведёт себя так, будто все должны уметь читать его мысли и понимать без слов. Может быть, так оно и есть — с его бандой, но с Тэхёном… с ним-то всё (не)много сложнее. — Там, где рождаются и умирают… такие, как мы. «Мы», — звучит горько и смешно в контексте всеобщего обмана. Тэхён молчит. Они замирают у какого-то совсем уж ветхого домишки и молчат вместе. Вокруг снуют женщины с детьми, мужчин мало — вероятно ушли отрабатывать смену на заводе (там сейчас горбатится большая часть мужского населения города, а другая — спивается в канаве, если, конечно, не относится к буржуа, аристократам или управленцам при погонах). Ребятня носится вокруг, снег весело хрустит под их ногами — вчера выпал новый, прикрыв собой натоптанную ранее грязь. Ещё один обманщик. — У тебя что-то связано с этим домом? — Ага. — Чонгук улыбается, но даже Тэхён чувствует нутром горечь этой улыбки. — Я здесь родился. Ну. Мне сказали, что я родился здесь.

***

Из всех возможных стихийных и нет бедствий, Тэхён боится одного боле других — лёд и коньки. Его бросает в дрожь от одного вида льдистого озера и городского катка. Что уж говорить об острых лезвиях, вздевающихся на ноги, призванных резать этот лёд, даря спорное наслаждение скольжения. Чонгук говорит, что прогулка на лыжах, спуск с горы на них, вместе с катанием на коньках сродны в одном — в том, что скольжение имеет нечто общее с ощущением полёта. Ощущением свободы… — Я не выйду на лёд. — Впервые вижу, чтобы ты на что-то так бурно реагировал, — удивлённо сказал Чонгук, цепляя лезвия коньков на свои ботинки. — Ты не отказался пойти сюда, так почему отказываешься немного поразвлечься? — Это не развлечение. — С чего ты взял? Неужели тебя в детстве никогда не водили на каток? Ох уж эта привычка докопаться до истины! Лучше бы Чонгук так копал в ином направлении! — Водили, — Тэхён выдавил из себя ответ отвернувшись. Из ничего полезла наружу искренность, которую принято сдерживать в приличном обществе. — С детства и не катаюсь. Накатался… Стой! Не надо! Чонгук успевает больше — пока Тэхён несчастно сдаёт назад, пока тормозит и мало что вообще понимает — встаёт на коньки, умело удерживая равновесие, и хватает за руки, утягивая за собой. На дно? Чонгук так не думает. А Тэхён от страха видит лишь черноту вокруг и лицо того, кто смотрит на него, весело улыбаясь одними лишь уголками мягких, идеально скульптурных губ. Коньки есть только у Чонгука, но от этого лёд не становится для него более скользким, чем для Тэхёна. Простые дряхлые ботинки тоже скользят, и неумелый двойной агент замирает, боясь сделать лишнее движение и упасть на лёд, что кажется таким хрупким и ненадёжным. — Под нами больше фута льда, который точно ещё не скоро растает. Ты чего трясёшься? Вчера залез в кошелёк самого влиятельного банкира города, а сегодня едва не плачешь от вида льда. Тэхён, я же держу тебя. Не бойся. — Это д-другое… — Нет. Это не другое. — Он на мгновение замолчал, заглянув в неподдельно перепуганные глаза Тэхёна. — Смотри только на меня. Больше никуда. Льда не существует. Есть только я. — Весьма эгоистично такое заявлять. — А мне кажется, что вполне нормально. Расскажешь, откуда этот страх? Как не крути, но мир не сузился до масштабов одного человека. Вселенная снаружи никуда не делась, и лёд под ногами доводил своей гладкостью и скудной силой трения, никак не мешающей свободно скользить даже в тех же самых простых ботинках. Тэхён вцепился в руку Чонгука, как за единственную устойчивую опору. Так и «плыли» в полнейшую неизвестность. Чонгук выписывал лезвиями на своих ногах какие-то неизвестные фигуры, развернувшись спиной по направлению движения и этим ещё больше пугал своего слабого смелостью спутника. — В детстве… — Тэхён не мог объяснить, почему при Чонгуке тайны из него сыпались сугробами, точно как те, что сейчас легли на город и лес, и разрослись по краям замёрзшего озера, выбранного сегодняшним импровизированным катком. — В детстве я под лёд провалился. Очень долго болел. Родители думали, что умру, но мне, кажется повезло… — Ты был один? — Чонгук не останавливался, вихляя из стороны в сторону и всё продолжая отдалять их обоих от спасительной каймы озёрного берега. — Я не помню, — сипло выдохнул Тэхён, излюбленным жестом закусив нижнюю губу. — Много чего не помню из своего детства. Чонгук больше не спрашивал. Тэхён продолжал бояться и держаться, и… смотреть — мимо мира, прямо на того, кто пообещал удержать… Только озеро под пленом льда мирно дремало, не подозревая о людских страстях рыщущих на поверхности.

***

Чонгук оказывается больше, чем Тэхёну казалось прежде. Если за лоском обманчивой видимости успеха легко скрывался бродяга, ночующий в землянке, то как в это общество вклинился альтруист, со скрытыми в дрожащем голосе слезами, так просто обнимающий детей, которым в жизни повезло многим меньше, чем прочим? Он достаёт из карманов пальто горсти конфет и пряников, девочкам дарит простые заколочки с самоцветами, которые продают сейчас на ярмарке за большие, неподъемные для простых смертных деньги, а, тем, кто немного старше, вкладывает в ручки мешочки со звенящей мелочью… Детей вокруг них собирается целая толпа, но никто и не думает кричать, рваться вперёд, обезумев от счастья пред чужой подачкой. Каждый ребёнок смотрит в душу большими несчастными глазами, в которых Тэхён почему-то видит осколки необъяснимого чувства вины… Будто они виноваты в том, что оказались на этих улицах, а не родились в достатке и золоте! Это разбивает сердце вдребезги. Тэхён ведь считал себя отстраненным! Почти безразличным… Так почему сейчас внутри всё обливается кровью?! Почему… Нет ответа. Он правда старается. Но в данный момент он по-настоящему слаб. Его надломили искренностью и добродушием, как привлекли хитрым взглядом и отрицательной характеристикой в «Дело номер…». Его обыграли ещё в самом начале, потому в данный момент он застыл. Это ещё не «мат» в шахматной игре, но ситуация становится патовой. Тэхён ещё не проиграл, но и сделать ход не может. Только смотрит. На большее не способен. Да и будет ли? Неизвестно. — Пойдём? — спрашивают его, протягивая руку, когда с мясом (так не хочется уходить) срываются прочь из детских объятий. И Тэхён кивает: — Пойдём.

***

— А если сейчас провалимся, что тогда? — Тебе лучше знать. Ты там уже побывал. — Я ничего не помню. Звёзды рассыпались яркой пыльцой мифических фей по ещё сумеречно-светлому небу, а вдалеке сверкнул тонкий ободок растущего месяца. Где-то снизу было слышно, как изредка вздыхает озеро, едва-едва волнуясь. Тэхён не чувствовал холода под собой. Только твердь льда и неуловимое тепло человека рядом. Они лежали валетом — голова к голове, и если повернуться, то глаза точно упрутся в чужие губы — раскрытые и влажные от дыхания, что белым облаком взметается из их ртов наружу — к звёздному небосводу и рассеивается, так не дотянувшись до него. Ноги и руки — в стороны, подражая пятиконечным звёздам на полях школьной тетради и прямо там — на небе. Чонгук молчит, Тэхён не спешит мучить допросом, что прямо-таки рвётся из него. Из него! Боже, что произошло с ним? Доселе безразличным и молчаливым, что черепаха, которая прячется от мира под своим панцирем?.. — Кто-то вытащил тебя из той воды? Или ты выбрался сам. Только не говори, что не помнишь. Родители должны были сказать тебе. — Когда я спрашивал, они вечно говорили о каком-то рыбаке. Но за всё время, пока они были живы, мне так и не удалось узнать у них даже его имени. Человек мне жизнь спас, а я… так и не сказал спасибо. — Я в детстве тоже вытащил одного мальчишку из ледяной воды. Мы с ним были друзьями. Наверное. Я так считал. Он тоже не поблагодарил меня за своё спасение, хотя тогда я едва ли не до смерти продрог… Но, если бы я знал, что он также, как ты, рвался меня отблагодарить, но ему не давали этого сделать, то я бы, наверное, был не так сильно на него зол. — Будто ты делаешь это только ради чьей-то благодарности. — Именно его благодарность была бы для меня самой ценной. А он… — Чонгук засмеялся. — Когда это случилось, когда я, дотащив его на себе, сам мокрый до нитки, получил от его родителей лишь затрещину и пинок под зад, а потом и совсем — запрет на любой с ним контакт… Я не знаю, до сих пор не понимаю, что я должен был почувствовать. — А вы виделись с ним ещё хоть раз? — Судьба, к счастью избавила меня от этой муки. — Но ты же понимаешь, что он не виноват в прихоти своих родителей? — Детская обида не знает оговорок, Тэхён. — Чонгук повернул голову, чтобы посмотреть в чужое лицо, и обнаружил, что на него уже давно пристально смотрят (на его губы смотрят — точнее). Он ухмыльнулся и всё-таки спросил: — Зачем ты его оправдываешь? — За тем, что понимаю. — Брось, ваши с ним ситуации абсолютно разные. Да и вы с ним… не похожи в принципе. — А какой он был? — Нескладный и замкнутый ребёнок богатых родителей. Вот какой. Избалованный, с прямой спиной и привычкой до последнего молчать. Прямо как ты, когда мы только встретились. Но если с тобой у меня получилось найти общий язык, то с ним… как-то не вышло. — Ты сказал, что вы были друзьями. — Я так думал. Он не горел желанием болтать, но всегда соглашался на мои авантюры. Было весело. Иногда. Но больше скучно, конечно. — Он тебе нравился? Чонгук резко отвернулся, будто его наотмашь ударили пощёчиной, также резко сел. Молчал. А потом поднялся на ноги, бросив холодное: — Поздно. Пора по домам. Не-упро-ща-емо.

***

— Между нами реки неспешные… Отверженные, укутанные в тщету… «Влюблённые без одежды», — закончил в своей голове Тэхён. Чонгук не заканчивал, цепляя рваные строчки контекста. Песня такой и получалась — дырявой, незаконченной, нарочито весёлой, хотя мотив и смысл боле всего тянулись к трагедии. Тэхён привык тихо следовать, хотя пытался выучиться идти вровень. Нога в ногу. И чтобы смотреть в одну сторону, видеть одно и слышать… слышать одно — тоже. Чтобы понимать причину и следствие. Чтобы просто понимать. Чонгук рядом и сам на поверку оказался дырявый, как его любимая песня. Король воров, а в скорлупке — обиженный миром мальчик. Содомит, дебошир и что там ещё? Жулик… Ох, какое же оно всё пустое… Они заходят в дом, который ранее Чонгук обозначил собственным местом рождения. Внутри пусто, только паутина, шмотками свисающая с потолка и затянувшая собой все тёмные углы, кишит жизнью маленьких пауков, что исправно ловят в свои сети незадачливых членистоногих и чешуекрылых жертв. Других живых существ в этом месте давно уж нет. Сверкая на солнце, в воздухе витает пыль, годами никем неубранная. Тэхён ненароком думает об аналогии с собственным внутренним миром, но не решается погрязнуть в едких мыслях, что и так повсюду следуют за ним, не оставляя, но хотя бы периодически отступая от него на полушаг. — Наверное, будет слишком по-детски спросить у пустоты причину, по которой кто-то позволяет себе уходить бесследно, оставляя других чувствовать себя брошенными? — Поэтому ты навещаешь этих детей? Помогаешь торговцам на рынке? Чтобы они не чувствовали себя брошенными? — Забыл спросить про тех, кто работает под моим началом. Про тех, кто живёт со мной и ест из одной тарелки. — Конечно. Они в том же числе. — И про самого себя не спросил. Тебя же я тоже не смог бросить. — Почему? — Не знаю. Честно. Просто не смог пройти мимо, когда увидел, как ты упал и чуть не помер под подошвами мимопроходящих извергов. Не отдавая отчёта действиям, они медленно и верно делают шаги друг дружке навстречу. Это сродни магии или науке, что, по сути своей, мало чем отличаются. Их тела тянутся атом к атому. Клетка к клетке. И, сами понимаете: здесь всё куда проще, чем хочется об этом рассказать. Слова всё и всегда усложняют… «Бритва» Оккама говорит: «Не следует множить сущее без необходимости». И они не множат, отбрасывая от себя прочь и сущее, и насущное, и всё другое-прочее. Где-то закрадывается крохотная мысль о том, что всё движется слишком стремительно, но в масштабе Вселенной и человеческие годы — миг. Не стоит тратиться на сохранение собственной чести и разума… Так они думают. Обоюдно… Чонгук толкает Тэхёна на себя, когда от расстояния, разделявшего их, остаются жалкие дюймы. Цепляет за талию, сжимая грубую, стёртую ткань старой куртки, обхватывает руками. Нежно-нежно. И Тэхён грешным делом понимает: так его никто и никогда ещё… не обнимал. И жмётся в ответ, смаргивая горячие капли — расчувствовался. Его безразличие — маска. И она окончательно разбилась. Тэхён её выронил. Нарочно или нет — узнать уже не получится. Белые осколки маски крошевом… а Тэхён? В чужих руках тепло, спокойно. Король воров, как крепость — надёжнее любого органа правопорядка. В этих «органах» никто никого не понимает, а Чонгук — вне времени и пространства, но отчего-то много ближе и роднее. Он вне закона и логики. Комета с длинным хвостом морозного льда или пламени — Тэхён досконально не помнит, но черпает свои аналогии из кратких уроков астрономии, на коих Чонгук тыкал пальцем в небо и поимённо называл созвездия и планеты, что по виду мало чем отличались от звёзд. Неужели целовать — это вот так? Сначала легко, выдыхая на чужие щёки тёплый изнутри воздух, осторожно смыкать уста, чтобы одни губы, сплелись с другими, и потом… Руки сами тянутся к лицу напротив, пальцы сами изучают изящные линии — Тэхён отказывается за это отвечать, млея от раскованных прикосновений немного ниже уровнем. Чонгук притирается ближе, врезаясь рёбрами в рёбра. Так сильно держится и касается, что Тэхён наверняка найдёт потом на себе вереницы чужих следов. Но это пусть. Не страшно. Даже хорошо. Это значит — всё реально. До того момента, пока время не пройдётся универсальным ластиком по тонкому кожному покрову… Руки Чонгука с чужой талии сползают на поясницу, потом поднимаются вдоль спины и вновь опускаются. Поцелуй сам собой становится глубже, приходится шире открывать рот, когда Чонгук показывает танец, которому Тэхён ранее не был обучен. Слюна смешивается давно забродившим вином, на котором им сварили глинтвейн несколько дней тому назад — так легко и ненавязчиво пьянит рассудок. В этом прелом, пыльном доме Тэхён вдруг больше не чувствует себя брошенным. А Чонгук? — Я хочу пообещать тебя не оставлять. — А я хочу в это поверить. Ещё проще.

***

— Куда мы идём? — Избитый временем вопрос. Тэхён просто интересуется, даже не думая останавливать Чонгука, ведущего их каким-то незнакомым доселе путём. И город не обращает внимания на двух парней, идущих за руку. Город просто живёт, а его жители слишком поглощены собой, как небо степенно поглощается подступающими сумерками, чтобы хоть что-то разглядеть дальше своего носа. «Удивительно», — думает Тэхён. Иной раз эта толпа швыряется в людей своим общественным мнением, как комьями грязи, а в другой — закрывает глаза, позволяя выходить за рамки множества норм и порядков. — Мыться. — Что? — Просто иди за мной. Их общение в основном и состоит из множества «иди, делай, учись». Но Тэхён не против. И сам подводит итогом четвёртый указ: «люби». Так просто и легко. Но обо всём по порядку, ведь губы до сих пор горят следами недавнего поцелуя, а память свежа и вместе с губами горит синим пламенем. Посему самоанализ всё-таки делают на холодную голову, если хотят из данного процесса вынести нечто путное. Поэтому он идёт, запоминая вид впереди: рука, плечо, загривок, шея и затылок, немного взъерошенный под вельветовым кепи. Так выглядит тот, кто показывает верную дорогу. Наверное. Хочется так думать. Ведь раньше Тэхёна просто пихали в спину насильно и просто так, а сейчас ведут. И Тэхён знает, что в любой момент, если сам захочет, то может остановиться. Но он не захочет. И этому нет конца. Где-то в своём кабинете Намджун давно прочитал то письмо, в котором Тэхён предупредил, что пока не сможет выходить на связь. Где-то там он наверняка много чего подумал и надумал. Но сейчас плевать с высокой колокольни. «Если хочешь, чтобы весь мир горел…» Пусть горит. Очередной урок. — Чонгук… — Однажды мы с парнями нашли кое-что интересное недалеко от озера. Об этом никто, кроме нас, не знает. И мне бы очень хотелось, чтобы всё так и осталось. — Хочешь сказать, что именно сейчас ты решил забеспокоиться о своей конфиденциальности? Ты не веришь мне? — У меня такое впервые, знаешь. Желать просто рассказывать человеку всё подряд. Обычно я так не рискую. Предпочитаю проверять и потом уже доверять. А с тобой всё изначально пошло как-то иначе. Исключение из правил. Тэхёну так сильно захотелось улыбнуться, что он не сдержал столь сильного порыва. Чонгук именно в этот момент решил посмотреть на своего спутника. И они застыли. Опять абрис леса, тайны в нём, грязный город за спиной и два человека. Изгиб улыбки, прежде неизведанной. Лицо преображённое счастьем редко становится чем-то привычным. Вот и Чонгук не привык. А Тэхён улыбался. Он был счастлив в этих сумерках. Он радовался, что успел это счастье осознать. В груди полыхнуло с новой силой. Ис-клю-че-ни-е. Земля из-под ног уходит… Вспоминай-вспоминай-вспоминай меня… котик. Поцелуй внезапный и жадный, непохожий на тот, что был раньше, вновь сцепил их губами-руками-сердцами. Очень просто. Ну мы же ведь и правда всё до смешного упростили.

***

Секретным местом оказались упрятанные в камышах лужи горячих источников. Пришлось поднапрячься, чтоб до них добраться, но в итоге Тэхён думал только о том, что их путешествие и растрата сил того стоили. Под ложечкой засосало надуманным предвкушением о венценосном продолжении сего банкета… Но где эта ложечка, и почему под ней сосёт — вопрос с подвохом. У Тэхёна, например, ещё и щёки вспыхнули, а Чонгук, знакомым жестом пихнув неведомо откуда взявшуюся спичку в рот, приобнял за плечи, наклонился к самому уху и хрипло зашептал: — Вот и вся тайна. — И как много в неё посвящённых? — Все мои. Но если ты о другом то… — он сделал многозначительную паузу, шумно выдохнув и мимолётно прихватив зубами чужую мочку (куда делась спичка — ещё один вопрос), что так и тянула за себя укусить. — …в курсе только ты. — Какая честь. — Не опорочишь? — Очень постараюсь. У Чонгука, как водится, руки загребущие — стянут душу, даже не заметишь. Тэхён только чувствует, как ласково чужие пальцы забираются под куртку, как тянут из петель круглые пуговицы, расстегивая и разводя полы в стороны. Это мгновение медленно малюется художником-импрессионистом — яркими всполохами красок, в которых не разобрать деталей, но зато — прочувствовать чувства. Кожей, порами, внутренностями… Всем, чем только возможно чувствовать. — Мы не замёрзнем? — Я тебя согрею. Как много в этих словах уловимого — лишь для Тэхёна — смысла. Холод зимнего вечера кусается, но так, что делает теплее. Просто горит где-то внутри, и тепло разносится по телу порционно — ударами сердца. — Этот браслет… — Чонгук касается запястья, освобожденного от плена давно прохудившейся курточки, кою Тэхён так и не решился поменять за все прошедшие дни. — Тэхён. — Не смог его продать. Прости. Замерзал. По-настоящему. Но не продал. Воровал, но не присвоил себе и гроша. Чонгук развернул его к себе лицом, засмотрелся. Какая-то непорочная чистота души плескалась в этих тёмных, завлекающих своей молчаливой тайной, глазах. — За что ты извиняешься? — За всё сразу, — сорвалось с губ. Чонгук, наверное, не понял многозначности сего ответа, а вот Тэхён вздрогнул, но не от страха. Он почувствовал ни с чем несравнимую лёгкость, будто одним «прости» избавился от груза многолетней тяжести вины. Хотя… почему «будто»? — Если я тебя сейчас толкну в воду, то ты промокнешь. Есть ли вероятность нам остаться в этих источниках так долго, чтобы дождаться, пока высохнет твоя одежда? — Ты хочешь предлог, чтобы остаться здесь? — Я хочу предлог, чтобы остаться здесь с тобой. — Ты так просто это сказал. — Проще этого желания ничего нет. — И что мы будем делать? — Любить, — Чонгук поставил точку, выполнив условие предлога для «остаться здесь с Тэхёном», опрокинул своего протеже прямо в горячую воду и сам прыгнул следом. Одежду тоже не потрудился снять, поэтому пальто, вместе с другими элементами его весьма дорогого гардероба, стремительно мокло и тяжелело, тянуло ко дну мокрым камнем. От влаги у Тэхёна мгновенно закрутились смольные кудри у лица. Успев заглотить немного солоноватой на вкус воды он старательно откашливается, повернувшись спиной к тому, кто устроил весь этот цирк с нежданными банными процедурами. Но как же сладко прозвучало это слово… «Любить»… Чистейшая романтика. Только Тэхён почему-то понимает горечь последствий его собственного желания закрыть глаза на все следующие тонкости. Пред ним жулик во плоти. Тот, кто не первый год обводит вокруг пальца добропорядочных полисменов. А он к нему так — спиной поворачивается без страха и… позволяет себя целовать, и отвечает на каждый из этих поцелуев с троекратной отдачей. «Простите, господин начальник. Но он мне не по зубам. И я не хочу обнаружить себя, как вы сказали, «нагнувшимся за мылом», — ещё можно вспомнить, только уже не хочется. В другой реальности Тэхён добропорядочно исполнил бы это задание. Но в этой всё пошло наперекосяк. Стало быть, теперь понятно описание слова… этого «любить»… что горячо дышит на уши, хитро ковыряя пальцем сердечную мышцу, представленную средоточием человеческих чувств. А по простому всё звучит куда прозаичнее — глупость. Слепость. Осознанное восхождение на плаху. Предсмертный бред. Агония… Тэхён понимает. Но не останавливается, принимая на перекрестке рук желанное тепло. Чонгук вышибает из грудины воздух. И душу. Но даже эти потери стоят того, чтобы продолжать. Эти руки… повсюду. Тэхён закрывает свои глаза. Идёт след в след, как его научили. За шесть дней Бог создавал мир. На седьмой отдыхал. Вот и к ним заветная семёрка подошла вплотную. Но… почему? Тэхён не раскрывает своих тайн. А тайны Чонгука бережёт сильнее собственных. Снять-снять-снять. Оголить. Открыть. Оставить без защиты. Желание рвёт цепи, прежде сплетённые предрассудками. И в этот момент они чувствуют себя свободными. Дыхание делится дробью. Губы — в замок. Руки — повсеместно. — Сколько? Сколько было, таких, как я? — Боже. Я же сказал, что ты единственный. Ложь. Такая сладкая ложь в угоду похоти, которую не хочется от себя прогонять. Пусть тело горит вместе с миром. Потом можно будет играючи развеять пепел. Давно уж мокрое пальто, рубашка, прилипшая к телу, облипившая упругие мышцы рук, груди, торса, и брюки, что обтянули ниже. Чонгук великолепнее любого Бога. Скульптуры с его лицом наверняка снискали бы высший пьедестал славы. А Тэхён вот просто мокрый во всех смыслах. Не хочет знать, что со стороны выглядит ничуть не хуже. Чонгук не даст соврать. В чём-то даже лучше — определённо. Пальто — долой, всё прочее — тоже. Подушечками пальцев провести по солнечному сплетению, к широким плечам, засмотреться на изгиб талии, переходящей в мясистые бёдра… Тэхён не замечает, что его тоже продолжают раздевать, показывая миру разлёт ключиц и робкую ямочку меж них, острое адамово яблоко — как яблоко раздора. — И давно у тебя страсть к подобного рода… авантюрам? — Ты про секс с симпатичными мальчиками? — Без капли смущения. — Про секс в горячих источниках. — Всё хочешь подловить меня на склонности к разврату? Не получится. Я предпочитаю всё делать по любви… А это уже не разврат. — Гладко стелешь. Но одно другого не исключает. — Просто у меня дурная привычка влюбляться и любить тех, кто хоть каплю ко мне небезразличен. — Тогда мне стоит встать в очередь? — Замолчи. Тэхёну так не хочется молчать… слова лезут из него водопадом, который прежде заткнули пробкой. Теперь этой пробки нет. И он хочет вытащить правду клещами. Пусть болит, горит, разлетается пеплом! Они же оба так этого хотели!.. Однако новый поцелуй не заставляет себя ждать, и слова, застрявшие в глотке, обрабатываются помесью общей слюны. Земля из-под ног уходит, как стираются с тела линии одежды. Рубаха, штаны, исподнее, и вот они — два грешных адама. Пришли в этот мир таковыми, а уходить всё не решаются, только если вместе со сгоревшим до тла миром — ультиматум. Но сие заявление — верный бред сумасшедшего. Без пяти минут знакомые-незнакомцы, любовники, друзья… Кто ещё? Никто. В этом и проблема. Горячий и влажный пар залезает в самую суть. Зимний холод забывается, словно выветривается из памяти. Чонгук всюду, а Тэхён вдруг чувствует себя беспомощным. Как на том чёртовом льду. Как в обжигающей холодом воде. Как на границе жизни и смерти… Никто не успеет его спасти. И он дрожит хрупким листом, что вот-вот сорвётся с сухого дерева и унесётся прочь — в неведомые дали. Тэхён путает пальцы в густых волосах на чужом затылке, срывает резинку, что сдерживала мягкие кудри, и те рассыпаются, липнут к мокрой коже лица. К Тэхёну. Пахнут чем-то терпким, что хочется зарыться носом и вдохнуть глубже, впитать в себя. Запомнить. И больше никогда не забывать.

***

Горячая вода смягчает кожу, очищает, где-то жжёт, но то — приятно по натуре. Тэхён блаженно прикрывает глаза, укладываясь головой на чужую широкую грудь. В такие моменты прочь отступают даже самые тяжкие на подъём мысли. Чонгук обнимает за плечи, гладит везде подряд, целует в висок, забывая про то, что сидит на твёрдых и склизких камнях, наместо чего-то более приятного коже. Безразличен к этому неудобству, зато позволяет пользоваться собой как периной, подушкой и одеялом. Беспрецедентное обстоятельство… Ну что за глупость. Какая меж ними может быть любовь?.. Влюблённость? Тоже мимо. Это уже меньше, чем они чувствуют. Но действительность всё равно меньше и предыдущего понятия, ведь для любви так и так нужно время. А его у них не было. Или всё-таки было? Опять эти тайны. Тэхён выводит на руках Чонгука мокрые узоры, нечитаемые слова. Послание, адресованное никому. В никуда. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста пойми меня. Он на секунду отводит руку, любуясь сверкающими каплями, стекающими по коже, туго обтянувшей фаланги, ладонь и кисть. — Не отпускай, — просят его. — Не отпущу, — обещает он.

***

Чонгук не может насмотреться изяществом чужого тела. Тэхён растворяется в его руках, сливается с горячечной водой, берёт её температуру и повадки несжимаемости. Заставляет забываться в его плавных переходах от одного к другому: от мягкости, до грубости, с которой он вдруг хватается за его предплечья. Конечно, ничего не случается в горячих источниках. Имеется в виду — не выходит того самого «секса с хорошеньким мальчиком», о котором они говорили до. Чонгук прекрасно осведомлён с причудами мужского тела, поэтому никогда бы не подверг своего партнёра подобным неудобствам. Он не шутил, говоря, что всё делает с любовью. Поэтому так просто жертвует собственным удовольствием, стремясь подарить дозу краткой эйфории другому. И, о, как Тэхён красив, когда оргазм, забирает его в свои мимолётные объятия. Когда кривится прежде спокойная линия рта, когда дрожь побеждает над спокойствием, и когда слабость после превращает напряжённые мышцы в желе, и он валится, прижимаясь к чужой коже своей кожей, плотью… душой, до предела в этот момент оголённой. С этим не сравнятся и тысячи собственных оргазмов. С этим не сравнится ничто, будто Чонгук даже в этом деле альтруист до мозга костей. Но по какой причине мальчишка едва знакомой наружности вдруг стал таким драгоценным? Чонгук наверняка сошёл с ума. Или он со всеми и всегда ведёт себя так — любит с разбега? Такими темпами не хватит его большого, но всё-таки не бесконечного сердца… Тэхён обмякает в руках Чонгука. В руке… Распутный мужеложец знает, как правильно делать приятно. Не то, чтобы Тэхён никогда себя не трогал. Трогал. И здесь даже пытаться сравнивать — смешно до икоты. — Хочу тебя. — Ты не понимаешь, о чём просишь. — Чонгук ласково заводит влажную прядку за ухо Тэхёна. — Понимаю. — Я не правильно поставил ответ. Надо сказать: ты не хочешь это испытывать. — Хочу. — Что мне сказать, чтобы тебя отговорить? — Почему ты просто не возьмешь то, что тебе предлагают? — Потому что у меня есть совесть. И я не горю желанием получать удовольствие, пока ты подо мной страдаешь. — Говорят, что в первый раз всегда больно. — Посмотри какую ответственность ты на меня возлагаешь! Первый раз. Нет. Я не согласен. Это слишком, — говорит и смеётся, а Тэхён совсем теряет ниточку смысла в их обрывочном диалоге. Кто ты такой, Чонгук? Почему ты кажешься настоящим? Среди бедности и достатка ты — переменная. Постоянно-непостоянная…

***

Когда небо совсем темнеет, и Тэхён с Чонгуком сходятся на мысли, что им не прельщает бродить по холодному и мрачному лесу в потёмках, приходится насильно втискиваться в остывшее полотно одёжки, что теперь кажется грязной и неуместной на их импровизированной гулянке. Тэхён давно уже хочет вылезти из скорлупы, обернувшей его простолюдином, но вместе с тем… вспоминая о попутчике, он уверен: если потребуется, то эта скорлупа может стать для него чем-то вечным. Ложь — не всегда плохо. Существует такая особая ложь — во благо. И, о, Тэхён бы заврался до гробовой доски — только остаться под крылом известного округой Короля воров. Каждому хочется быть нужным кому-то. Ирония в том, что только с Чонгуком Тэхён понял настолько простую истину. — А с Чимином у тебя было?.. — Что? Тэхён застёгивает пуговицу на своих штанах и зло бросает: — Ничего. Чонгук ловко набрасывает рубаху, одеваясь в другом порядке, отчего вид на его ноги, с изящными линиями упругих мышц, несколько сбивает воинственный настрой. Красив. Дьявольски красив. Тэхён теперь знает: идеален до мельчайшей чёрточки снаружи. А внутри… — Я не спал ни с кем из своих ребят, Тэхён. Ты с чего вообще настроил обо мне такие выводы? — Тэхён игнорирует вопрос. Отворачивается спиной, влезая в свой колючий свитер с горлом. Как-то удачно на золотой браслет падает свет восходящей луны, и золото ярко поблёскивает в сгущающейся вокруг тьме. Это привлекает внимательный к деталям взгляд. — Чимин мой близкий друг. Его тайна — не моя. Я не смогу её рассказать, но поверь: он сам никогда бы не захотел близости со мной… — С каждым словом Чонгук делает шаг ближе. Дзинькает бляжка его ремня — подходит со спины. Тэхён чувствует лёгкое касание к своему плечу. Поцелуй в шею — там где горло свитера закрутилось в трубочку и оголило крохотный участок беззащитной кожи. — Одежда теперь мокрая. Мы замёрзнем, — съехали с темы. Чонгук со смешком ткнулся лбом в сгиб чужого плеча и шеи. Проигнорированный от и до. — Дойдём до наших. Тут недалеко.

***

Тэхён каждый день с начала своего задания засыпал в холодном одиночестве бедной квартирки, купленной за гроши начальником следственного отдела. А сейчас встречал вечер в свете иного холода — на двоих. Чонгук держал его за руку. Вёл за собой в темноте подступающей ночи нового дня. Что ещё выдумать, чтобы Чонгук не казался идеальным? Что ещё? Тэхён не знал. Он степенно поднимал белый флаг и принимал одну простую мысль: если это не любовь, то точно — влюблённость с надеждой на дальнейшее развитие событий. Наверное? Пока шли до землянки, сквозь лес и пухлые сугробы, продрыгли до косточек. Зуб на зуб не попадал, а кончики пальцев на ногах и руках перестали ощущаться частью единого организма. К счастью, ребята у самого входа жгли костёр, а внутри было так тепло от большого скопления народа, что конечности быстро стали возвращать свою чувствительность. Тэхён не смотрел по сторонам — в калейдоскопе лиц большой семьи, что хотела принять его в свои ряды, только лицо Чонгука имело смысл. Именно он. Всегда… он. — Так тепло? — спросил, уже повалив в своей огороженной рваной шторой комнате. Той самой, куда привёл Тэхёна в его первый день знакомиться. А теперь растирал холодную кожу, забравшись пальцами под одежду. — Тепло? Целовал в живот, задирая свитер. Растирал кожу бёдер, снимая штаны. Тэхён заторможенно моргал, собирая взглядом трещины потолка — они, как он сам, на вид каменные, но на самом деле хрупкие — под весом временных многолетий. Упрашивая на источниках, не думал, что получит так скоро, а теперь плавился свечным воском, стекал густыми каплями, но не успевал застыть — температура же только возрастала. Чонгук заглаживал шрамы, прогонял страхи, зацеловывал и заласкивал. Чонгук занимал собой мир, заставляя забыть о том, что за стеной дырявой шторы, они были не одни. К чёрту. Их личный рай в шалаше никого другого не должен касаться всуе. — Тепло. — Всё ещё хочешь? — Если только тебя. Тэхёну казалось, что тело постепенно возгорается. И виной тому могла бы быть прогулка по зимнему холоду в мокрой насквозь одежде. Но если так, то они разделят эту болячку вместе или… вместе сгорят до тла. Что в сути своей абсолютно… равноценно.

***

— Давай так. Играем в блэкджек, и если ты выигрываешь, то мы берём тебя в банду. А если нет… — Решать мне, — встревает Чонгук, нависнув над доской, которую водрузили на бочку, сотворив подобие игрального стола. Сегодня вечер был тёплый, улов жирный, и настроение хорошее. Члены банды улыбалась: кто-то беззубо разевал рот, а кто-то, как Чимин, лишь тянул уголки губ. — Хорошо. Давайте ещё и ставки сделаем? Если Тэхёну выпадет блэкджек, то пусть забирает всё. — А если нет? — спросил Чимин, смачно затянувшись самокруткой. Парень, затеявший игру ухмыльнулся: — Тогда решать Чонгуку. Он сам сказал. Собравшиеся вокруг загаркали. И только Тэхёну ни тепло ни холодно, словно его и нет здесь вовсе. Чонгук тоже промолчал, фыркнув в стороне. Дилер раздал по две карты. — Не хватает. — Значит, в любви повезёт, — сказал Король воров, оглащая своё веское решение чужой безнаказанности. И только тогда, когда расстроенная обломавшимся зрелищем компания ребят затребовала собрать карты, Тэхён незаметно сунул в колоду значимую пару: король и туз, что в сумме дают то самое «очко». Двадцать один.

***

Распаренное тело, вновь отогревшись, просится на ласки. Тэхён сам лезет, тыкается губами куда придётся, как слепой котёнок, цапает рубашку, ремень на штанах и сами брюки… Действия на повтор, уже прошли этот этап совсем недавно, а сейчас просто закрепляют результат. Впечатывают и запечатывают. Капсула времени, как пандорий клад — пусть никто и никогда не найдёт. — Почему ты такой красивый? — Красота — всё, что тебя волнует? Они шепчут, трутся друг о друга в полутьме, сверкая глазами, отражающими блики, изредка просачивающихся снаружи комнаты искры костра. — Опять ставишь меня с негативной стороны? — Мне просто интересно. — Тогда скажи, как думаешь: за что мы любим смотреть на звёзды? Чонгук проследил поцелуями вдоль позвоночника, выглаживая загребущими руками по тэхёновой пояснице и ягодицам, растирал естественную смазку, прижимаясь членом со внутренней стороны бедра. Будил незнакомые чувства, желания и пороки, засевшие на самом дне. Тэхёна впредь хватало лишь на то, чтобы впиваться зубами в собственный кулак, сдерживая рвущиеся из самой глотки стоны, и неумело, неловко гнуть спину, зажмуриваясь от страха неизвестности. — Мы любим смотреть на звёзды, потому что в душе даже самого спесивого скептика сидит ребёнок, который хочет верить в чудеса. Когда я смотрю на тебя, то хочу верить во всё хорошее, что может со мной случиться. Веришь? Неужели человеческая искренность живёт в потном желании тел слиться единым целым? Неужели… именно это действо хранит в себе главную разгадку? Боже. Тэхён бесповоротно заплутал в этом лабиринте, где вместо Минотавра бродит сущность много страшнее его и много опаснее… — Верю. — Без оглядки, ведь и сам понимает, что Чонгук сейчас описал и его чувства тоже. Звёзды… Ха. Вот оно как обернулась в итоге. Чонгук забирается глубже, но не образно, а буквально. Тэхён стонет, ощущая кончик пальца у входа, а потом внутри. Ещё глубже. Но осторожно. Мягко. Чтобы не перепугать. — Будет июль, яблоки в меду. Поглядеть на тебя приду… — льёт на уши песню, а между ног Тэхён чувствует липкость и влагу, пахнущую букетом лесных трав. Осторожно. На грани с чрезмерностью. Чонгук и здесь заботлив до смешного. Вот вам и содомит. Кстати, об этом тоже стоит уточнить. Как оказалось, многие, упоминая Содом и Гоморру, забывают, что жители двух этих городов были уничтожены за распутство в общем смысле, а не за желание любить того, кого «природой не положено». Так что, если Чонгук и грешен, то точно не по этой статье. Наверное. Пока Тэхён в этом уверен. И, да — он действительно верит. Два пальца. Увеличение скорости. Новые участки исследования «внутреннего мира». Чонгук находит ту самую точку и, зажимая уже мокрый от слюны рот, давит на неё, поглощая собственным телом чужой телесный импульс. — Чш-ш. — Кусает за ухо, потом целует, давит снова. Хорошо до слёз, всполохов перед глазами. Пальцы тонут в шерсти невиданного зверя, Тэхён тонет в собственных ощущениях. Само проникновение (в него) на его территорию — нонсенс. Но приятный, да? Тэхён, мы же договорились не множить сущее. Вот и не множь. Тебе хорошо — это самое главное. У Чонгука что не касание, так искусство. Выверенный жест. Ласка. Нежность. Рассудок кричит: «Бойся обжечься!», а сердце греется, стонет вместе со своим человеком, заражает его желанием. Тэхён в этих желаниях с головой — уже булькают у поверхности пузырьки. Скоро схлопнется последний… — Прости, если будет больно. — Не будет. — Ты и здесь пререкаешься… Но Тэхёну больно — факт. Страшно — ещё один факт. Но это никому не известно, а значит — можно продолжать. Чонгук, кажется, и так уже внутри. Но теперь это предложение обрело несколько иное значение. И смысл. Кто-то уверенно скажет, что тело мужчины создано лишь с целью любить женщину, а кто-то пойдёт против правил. Ведь каждый человек на деле создан для любви. И чем тогда другой мужчина хуже женщины? Разве он не достоин любви? Конечно, достоин. Тут даже возражать нет смысла. И пусть та любовь — против естества. Пусть. Перетерпится. Только бы разделить эту щекотку в сердце на двоих — посредством силы трения. Сгребая ломкое тело в горсти, Чонгук сам плачет без причины. Пот льётся градом и смешивается с солью слёз. Он чувствует себя болезненно слабым. Перегретым. И Тэхён в руках, как уголёк — горячечный. Вот-вот — подступает приступ бреда на двоих. Вперёд, назад — поступательно. Древний механизм вновь запустился… И начал свой отсчёт.

***

Дорогой, Тэхён! Мы приходим в этот мир чистыми, а уходим с увесистыми списками грешков. Идеальных не существует, Тэхён. Ты должен это осознать. В подобной путанице: кто, кого и куда — ты должен решить, где твоё место, чтобы уходить красиво, а не тихо и незаметно. Если о тебе ревут навзрыд — значит пожил не зря, а если и сказать нечего, то… в чём тогда был смысл твоей жизни? У меня есть брат. Его дело сейчас в твоих руках, и ты, я уверен, смотришь на его фото и думаешь: в чём смысл моего обращения? Почему именно ты? И что за бред я нёс, рассказывая о толпе спецподготовленных мальчиков на соблазнение какого-то придурка в законе? Прости, что не придумал ничего лучше этого. Но ты уже не против, раз читаешь это письмо. Значит, всё было не зря. Мой рассказ краток настолько, что даже смешно. Иногда думаешь, что ничем не удивить уже истощенную временем душу. Но моя история должна тебя удивить. В этом я уверен. Начну с того, что у меня есть младший брат, о котором никому не известно. Не то чтобы я нарочно его скрывал, просто предпочитаю хранить нашу с ним связь в тайне. Тебе доверяю, поэтому и пишу дальше. Как-то случилось так, что в одной из знатных семей родился долгожданный первенец. Мальчик. Жаль, что в итоге оказался слабым на голову, чахоточным и самым проблемным из всех детей города. Родители сдали его на попечение няньки, списав в утиль. Боле не признавали его своим и уже занимались заделкой нового, но всё у них не получалось. Как проклятье напало. Или Божья кара… тут уж поди разбери. Мальчик таскался за няней молчаливым и неприкаянным. И так уж вышло, что няня та, ещё за парой ребят приглядывала. Ну как… воспитывала вместо сестры, убежавшей с хахалем заморя — искать лучшую жизнь. Там дети не нужны. А няня, так получилось, ничего не придумала лучше, чем взять под опеку сразу всех и растить их вместе. Пусть разного возраста, но дети же — общий язык найдут. Должны найти. Тем паче, что племянники росли ушлыми и сообразительными ребятами. Старший брат сразу смекнул, что к странному малышу нужен особый подход, а младший сначала боязно смотрел, но потом растаял и отбросил все свои страхи, открыл душу с разбега, утянув чахоточного на путь к исцелению. Он учил его говорить, показывал фокусы, подсмотренные у старшего, гулял по берегу небольшого озера, рядом с городом, водил за руку… Говорил: «Следуй за мной, и мы дойдём до звёзд». Вычитал в какой-то книге, найденной в городской библиотеке. Так шло время. Мальчики росли, старшему уже стукнуло достаточно лет, чтобы в один день на порог няниного дома заявился мужчина в военной форме. Пришла повестка в армию. И он покинул родной дом, в котором вырос и провёл свои самые счастливые годы… Когда я вернулся, то младшему уже стукнуло пятнадцать. О нашем названом брате он говорить не хотел. Няня и вовсе молчала. Только потом я узнал, что семья малыша собрала свои баснословно дорогие манатки переехала. Но я его нашёл. Чонгука тогда тоже на службу отправили. И мы разъехались в разные стороны. Про новый дом нашего «братика» я ему так и не рассказал. Устроился в участок и жил себе. Пока родная кровь на глаза не попалась снова. Чонгук игнорировал мои письма, я и не знал: жив он ещё или сгинул давно. А тут… из моего кармана кто-то кошелёк свиснул на ярмарке. Я не дурак, просто не успел за руку поймать, но зато разглядел в лице вора Чонгука. Потом я этот кошелёк обнаружил в том же мундире следующим днём… Но дело здесь не в кошельках и воровстве! Я до сих пор не знаю, откуда у Чонгука взросла эта проклятая клептомания… Но знаю кто мог бы помочь вытащить моего брата из ямы, в которую он сам себя загнал. И это ты, Тэхён. Мальчик, которому не повезло родиться там, где он родился. Богатые родители твои только и делали, что требовали, пугали и вили верёвки. Но ты не игрушка, Тэхён. Ты человек. Мы с Чонгуком однажды собрали твои разбитые частички, починили их и сложили в правильном порядке. Знаешь, какое слово стало твоим первым словом? Его имя. Для меня до сих пор нет объяснений причин вашей привязанности. Почему я сейчас не страдаю по тебе так, как он, замкнувшийся в себе на несколько долгих лет? Почему он не пытался тебя найти, хоть и переехал за тобой? Не пытался дотянуться? Почему? У меня нет ответов. Но я тебя нашёл. И я прошу тебя помочь ему. Что-то случилось с вами тогда, когда я пропал на службе. Я не прошу рассказать. Но прошу исправить. Я уже всё наперёд продумал. Только дай своё согласие, Тэхён. Ты же помнишь всё. Конечно, помнишь.

К. Н.

***

— Давай упростим, повторяй за мной. Я, — Чонгук говорит и ждёт, когда Тэхён послушно повторит. Лениво накручивает на палец его локон и всё ждёт, с улыбкой принимая тихое эхо в ответ: «Я». — Тебя. — «Тебя». — Люблю. «Люб-лю», — одними губами, глаза в глаза. — Видишь? Всё просто. — Это обычные слова. — И что? Для кого-то и слово — высшая драгоценность. — Для кого, например? — Ты просто не был на месте того, кто и трёх слов связать не может. Тэхён промолчал, крепче обхватившись руками вокруг чужого живота. Стал отсчитывать вдохи-выдохи. Как таймер. Тик-так, тик-так… — Спасибо. — За что? — Чонгук удивлённо сморгнул сонную пелену с глаз. — Просто так. — сказал вслух."За то, что научил не молчать», — про себя. — А ты смог бы простить предательство? — Тэхён. Что за вопросы?.. Но ответа нет. Проще — тоже не сделать. Вот человек сведущий, а вот — не совсем. Разберите сами: кто, кого и куда. Тэхён, например, ещё не понял. Но очень хочет. Он ведь по кусочкам собрал своё прошлое. И детали этой чудной мозаики изрезали ему пальцы. Но он не сдался сердечно-телесной слабости и продолжил всем назло. Потому сейчас так сладко поводит плечами, целуя центр мира под ключицей. — Любить — значит верить до самого конца. Или просто кого-то хотеть? — Тэхён… Что-то резко гремит, будто взорвалась хлопушка-шутиха. Именно с таким звуком ломается спокойствие, раскалываясь на части. Секунды до рассвета становятся точкой обнуления прошлого. От той тишины, когда все в землянке уснули, ничего не осталось — в один миг. Как взрыв бомбы: хлопок и крики после, топот ног. Штору, которой комната Короля воров огораживалась от любопытных глаз, кто-то содрал слитым движением. И вместо темноты, в глаза заглянул перепуганный и всклоченный Чимин. — Там легавые… Чонгук дёргается сначала, лицо его лишь жалкие секунды отражает ужас, но потом он, наверняка превозмогая самого себя, усмиряет собственные телодвижения. Как солдат (он же тоже когда-то стоял в стройных рядах военных) собирается, вздевая идеально отутюженные вещи (загадка их появления в пещере так и осталась для Тэхёна нераскрытой), цепляет за собой и Тэхёна тоже, вручает ему стопку своей одежды, пока старая мокрым комом лежит в месте, где её бросили. — Что там сейчас происходит? Чимин прежде выглянул, чтобы ответить: — Наши пока выходят сами, но… — Понятно. Тэхён, ты готов? А у двойного агента и рубашка набекрень, и брюки мешком на тощих ногах. Это вызывает у Чонгука какую-то больную, но пока ещё ласковую усмешку. Он идёт помогать, попутно обещая, что всё будет хорошо. Все ведь прекрасно знают, кто тут главный пре-ступник законов и порядков… — Давай спрячемся? — Тэхён пробует прощупать другой вариант последующих событий, но терпит скорое поражение. — Убежим. Давай?! Чонгук, пожалуйста… — Не трусь. — Щёлкает по носу. — Мы не спрячемся здесь. Да и ребят я оставить не могу. Нас не первый раз накрывают. Мы справимся, обещаю. Но Тэхён знает путь, по которому Чонгук — не глядя — решает пойти. И этот путь не предусматривает вышеуказанный исход. Любить — значит верить? Самое время… про-верить.

***

Что такое хорошо? Что такое плохо? В детстве Тэхёну раскладывали ответы по полочкам. После долгой болезни, вызванной тем самым падением под лёд, он несколько лет приходил в норму, лечился под надзором лучших врачей и нянь. К нему приглашали учителей именитых учителей. Но кроме имени он так и не понял, что в этих людях было такого, чего не было, например, в книгах, которые он читал с намного большим удовольствием, чем слушал нудные лекции. О добре и зле не брезговал поразглагольствовать учитель литературы. Он любил говорить: «Каждый Робин Гуд в первую очередь разбойник. И мы не можем оправдывать воровство, даже если это воровство делается, так сказать, во благо. Само понятие «благо» — спорное понятие. Посему счастливый конец для такого человека, как Робин Гуд, в сущности своей, невозможен…» Тэхён никогда не вставал против. Его эта тема не касалась. Тогда — точно. А сейчас… Вечерняя ярмарка горела тысячами огней, слепившими всё равно, что солнце вдруг передумавшее падать за горизонт и оставшееся в зените безумно ярко сиять и на протяжении ночи. Так Тэхёну казалось, когда вместе с дурашливыми мальчишками его уносило в самое сердце простецких человеческих забав. «Мы выбираем ближних по цвету глаз или по тому, как они этими же глазами смотрят на нас?» В глазах Чонгука отражаются огни и чьи-то лица, но Тэхён видит только себя. Хочет видеть. Вожделеть, чтобы эти глаза были лишь к нему одному прикованы. Столь нездоровое хотение он обнаружил, когда чужие руки потянулись к Королю воров и не встретили протеста. Какие-то потаскушки из ближайшего бара выползли на свежий воздух — за жирным уловом молодых и, как было известно в узких кругах, обеспеченных средствами для организации увеселительных программ юношей. Чонгук не отпрянул от приглашений, обвил обе талии руками и что-то зашептал на ушко одной из дам. Тэхён вертел в руке палочку, оставшуюся от съеденной сладкой ваты. Он уже не помнил, как её сьёл и откуда она вообще у него взялась. Но зато в деталях разглядел каждое движение чужих губ, нашептывающих что-то необъяснимое тем, у кого точно нет… прав вот так липнуть к Королю воров… Статус содомита, так вышло, теперь ничего не оправдывает. — Что, ревнуешь? — Чимин до безобразия бесцеремонен. Вроде не любит трепаться, а по больному ударить — только дайте повод. — Брось. Эти девочки — наши подружки. Чонгук их давно воспринимает не как объект для утоления плотских желаний. — Не ревную. — Ага. Вот и поговорили. Тут и Чонгук покинул компанию леди, объявляя, что хочет ещё погулять, прежде чем они завалятся праздновать жирный улов в любимую пивнушку. Мало тех, кто поддержал идею променять гулянку на попойку. Так и вышло, что с Чонгуком остался один Тэхён. — Ты был на зимней ярмарке в прошлом году? — Нет. Ухаживал за бабушкой. — И что? Совсем не развлекался? — Совсем. — Сейчас мы это исправим! И закрутила их карусель ускользающего детства. Что-то настоящее всколыхнулось в груди, затрепетало, забило крыльями о прутья клетки взращеваемой зрелости. Тэхён позабыл о ревности, не успевал промочить горло, как вновь пихал в рот цветные сладости с прилавков улыбчивых торговцев. Чонгук на пару с ним тоже повеселел, размазал по губам терпкий глинтвейн, булькающий в кружке. Насущное забылось, вообще всё кануло в небытие. Осталась только ярмарка и пара парней, бегающих меж кривых рядов с угощениями. Уроки о добре и зле тут не к месту. Мир давно перепутал своё начало с концом, а белая и чёрная краска смешались в непонятную кашу. И наши слагаемые не сменили своих значений: жулик, дебошир, содомит, а рядом с ним кто-то, кто потерялся с самого своего рождения. Чонгук и Тэхён — если поимённо и соответственно. Воровство так им и осталось, но… Здесь стоит остановиться. Тэхёна понесло на широких виражах размышлений. Но ему можно отклониться от морали и принципов — слишком долго они не давали жить так, как хочется ему самому. Как там написал Намджун? «Идеальных не существует». Вот как. И пока Чонгук ворует, чтобы жить, и чтобы жили другие люди, никто не пострадает. А зажравшимся буржуям всегда мало… не обломятся своровать у кого-то «честным» путём. Так Тэхён решает. С этим решением он бросается в пляс, когда они с Чонгуком всё-таки настигают пивнушку. Когда градус даёт в голову, и в сплетённых в диком танце телах, он чувствует то тепло, кое хочет чувствовать. По-настоящему. И никакие запреты ему не ведомы в эти драгоценные мгновения… счастья. Настоящего.

***

Солнце только распускается алым цветком на востоке, а Тэхён уже готовится со всем проститься. Восхождение на вершину, как хождение по лезвию бритвы на краю пропасти — больно и тянет сорваться. Прежде пустая поляна полна людей. Форма, погоны, оружие — для устрашения кучки мальчишек. Но страха нет ни у кого, кроме Тэхёна, чья недолгосрочная пропажа и спровоцировала преувеличение налётной группы задержания мелких (но очень опасных) воришек. Чонгук ещё не знает, что с глазу на глаз встретит собственное прошлое. Ни один мускул не дрожит на его лице. Только вот Тэхён всё равно берёт его за руку, становясь по правое плечо. Вместе они переживут. Главное — верить. Проверим? Ружья наготове, свора солдат тоже. Как свора собак. Но Тэхён себя одёргивает. Эти люди клялись служить и защищать, и они своей клятве верны. Суть ведь не в плохих и хороших людях. А в окрасе приказа, который командир отдаёт подчинённым. Ребята с ружьями верят, что искореняют зло, и никому не докажешь, что зло это — ошибка чужих моральных принципов и выворачивания наизнанку неоправданных фактов преступления. Намджун, стоит во главе, а за ним… Тэхён нервно сглатывает. Глаза отца прожигают раскалённым наконечником клейма — в самую суть его брони, взрощенной личным Богом за неделю. Вот к чему Чонгук говорил о «не первом разе ухода от наказания» — Намджун уже приходил так, или уже помогал однажды. Вот Король воров и не боялся окончания своей «карьеры». Он знал кто его встретит там, но сегодня всё изменилось. Рука в хватке Тэхёна сжалась в кулак, больно перехватив пальцы… Узнал. — Уверен, что произошла какая-то ошибка, господа. Могу я узнать, по какой причине меня и моих друзей выгнали на мороз в такую рань. Не буду спрашивать про выстрелы, которые расслышал даже внизу… — Намджун, — громогласно перебил его полковник полиции в отставке. Если понятнее — именно этим званием закончил свою карьеру отец Тэхёна. Он и призвал начальника оперативного отдела к ответу. — Ты у нас сыщик вроде хороший, а вот эту блоху не мог найти несколько лет? Издеваешься? Да тебя за такое!.. — Простите, господин Ким. Впредь это не повторится. Всё это время мы не могли его арестовать лишь по одной причине — не было улик. Но в этот раз, с широкой подачки вашего сына, мы смогли эти улики раздобыть. Выйди к нам, Тэхён. Впору биться головой о стену. Наверное, Тэхён никогда не забудет выражение лица Чонгука, когда они схлестнулись взглядами после слов Намджуна. Занавес, скрывший за собой подноготную театрального представления начинает медленно открываться, выводя на чистую воду всех лжецов и обманщиков. — Тэ… — шепчет Чонгук слишком больно. С ноткой обречённости. Вот теперь у него надламываются брови, и взгляд становится до ужаса плоским. Медленно, но верно в его голове строится цепочка осознания происходящего. Глупая рыба на крючке — так начинает себя чувствовать. Какая же… глупость. Его! Тэхён даже имени не сменил, разве что вырос из мальчишки в статного юношу. Кроме того, из констант помимо имени — властный отец, сломавший своим желанием управлять не одну человеческую жизнь… Чонгуку хочется смеяться. У судьбы чувство юмора на высоте. Только вот смех рвётся наружу истерический — в комплекте с горькими слезами. «Любить — значит верить?» Скажи-скажи-скажи… Вырвать руку — прежде всего. Тэхён и сам отпускает, сглатывая горький ком скопившейся за долгие годы разлуки тоски по человеку, которому он однажды в детстве пообещал отдать своё сердце. Тэхён пообещал! И целых семь дней молчал, по кусочкам возвращая светлый образ, прежде забытый… Орда служителей закона степенно приближается. Тэхён не может заговорить — дрожат губы, вот-вот всхлипнет от обиды на несправедливость, которую пришлось принять, подписав согласие на задание по внедрению в ряды городских воришек. А сейчас отец незнамо зачем смотрит на него, подойдя слишком близко. Намджун тоже ждёт ответа, как и другие собравшиеся. Приходится брать в руки честь, достоинство и всю смелость, какая в нём есть, чтобы отчитаться перед начальством. — У меня… — Голос подводит. — У меня есть доказательство. — Доказательство чего? Ответа ждёт вся толпа собравшихся. Мальчишки на мушке солдат — больше других. Ждут. И это ожидание сводит с ума. — Доказательство того, что Чон Чонгук… — Как сложно! — Преступник. Вор. И… опасен для общества.

***

— Прости, что никак не смог предотвратить появление твоего отца. Он припёрся на порог этим утром и… — Оставь, Намджун. Кому от этого легче? — А ты стал разговорчивее. — Намджун, забывая разницу в званиях, дурашливо улыбается. — Мой брат снова хорошо на тебя влияет. Как в детстве. — Когда я смогу его увидеть? — Потерпи до вечера. Ты же помнишь? Успешное исполнение плана зависит от нашего терпения. Думаешь, что мне самому нравится осознавать, что Чонгук и его банда сейчас просиживает штаны за решёткой? — Почему ты не провернул нечто подобное раньше? В кабинете Намджуна опять гуляет свежесть, пробравшаяся из приоткрытого окна. Тэхён сидит в скрепучем кожаном кресле, теребит рукав не своей рубашки с тонкой кружевной оборкой на манжетах и всё не может унять дрожь в теле. Начальник «оперов» сидит напротив. После вопроса он долго молчит, смотрит в окно, где на голубом небе разбежались пушистые облака. Но всё-таки отвечает: — Без тебя ничего бы не вышло. — Знаешь. Я так и не понял в чём смысл твоего плана. — А в нём всё очень просто. — Ты писал это в каждом письме. Но проще так и не стало! — Тише. Нет повода для злости. — Намджун поднялся, сделал круг по кабинету, взяв ещё одну паузу в диалоге, и заговорил снова: — Я бы не вытащил его, Тэхён. Он бы ушёл вновь и вновь. У нас с ним прекрасно получается держаться друг от друга на расстоянии. А с тобой всё иначе. — Он считает меня предателем. — Нет. — Я подделал улики! Дал показания против него! О чём ты говоришь? — Ну вот. Совсем недавно молчал в тряпочку, а теперь скалишься, кричишь и споришь… Думаю это именно тот настрой, который нужен, чтобы дать отпор твоему отцу. — Ты чокнутый? — Просто хочу, чтобы хоть кто-то был тем, кем он хочет быть. И с кем хочет. Это ведь самое главное в жизни.

***

Начнём сначала, раз история так и кружит, выделяя красным в календаре мгновения давно минувших дней. Два мальчика, как пешки на шахматной доске, вдруг встали рядом. Замерли. Один аристократично белый, другой по-простому чёрный. Разные, но одинаковые — брошенные дети, но всё-таки не одинокие до самого конца. Сошлись узором мозаики — два крошечных осколка. Чонгук помнит огромные карие глаза Тэхёна. Помнит, как хотел научить немого с рождения малыша говорить, и как разрывалось сердце, когда он всё-таки заговорил. Хрипло. И вкривь и вкось, ломая схему ударений и знаков препинания, но заговорил. Удивляя. Поражая. Ведь это значило, что родился здоровым ребёнком, а вот как он рос — другой вопрос. Первым, конечно, стало имя. Одно-единственное. И мы уже знаем какое именно. Потом полезли другие слова, рассказы. Последнее — самое страшное. Чужая история обожгла несправедливостью. Как так? Богатые обязаны жить счастливо. Но, как оказалось, деньги — ещё не всё, что нужно для обретения истинного счастья… Чонгук возненавидел главу семейства Ким. Властный и жестокий, бесчувственный военный в отставке с хвостом аристократичных корней в родословном дереве. Родиться сыном такого человека — быть обязанным подчиняться правилам, установленным кем-то ещё до твоего рождения. А если ты не подчиняешься, то в тот же миг становишься отбросом, к которому относятся не лучше, чем к котёнку, которого уже бросили в ведро с водой, чтобы утопить. Даже если твоё неподчинение связано не с желанием напакостить, но с проблемами здоровья, требующих решений, а не списываний со всех счетов в утиль. Чувства неприязни и ненависти за годы только окрепли. Обида ребёнка стала обидой взрослого, готового броситься во все тяжкие незамедлительно. Чонгук уже вне закона, и ему нечего терять. Так он думает, пока сидит на единственной койке в каталажке полицейского участка. Голова отказывается принимать информацию и болит неизлечимой мигренью. Прошлое схлёстывается с настоящим, смешивается, перетекает из одного в другое… Красиво его вокруг пальца обвели — ничего не скажешь. Он то думал, что Намджун до последнего за него, а брат отчебучил такое, что и в жизни не догадаешься от него ожидать. Тэхён. Тэхён-Тэхён-Тэхён. Это имя… только теперь обрело смысл в контексте необъяснимой привязанности к юноше, найденному на ярмарке неделю назад. Ведь те же глаза смотрели с изменившегося временем лица! Те же самые! Большие-большие, карие, с пушистыми ресницами… Как же не признал?.. Как мог забыть? Не вспомнить? Хватается за голову. Нет. Сердце всё вспомнило. Потому и билось сильнее рядом, потому и хотело брать за руку, показывать чудеса и говорить. Много говорить. Повторять уже пройденное. Любить… Чонгук за своим сердцем опоздал. По этой причине не знал, что должен сейчас чувствовать. Его ведь предали. Пробили грудь со спины длинным кинжалом с надписью «доверие». Но злость на Тэхёна не давала о себе знать. Затихла. Осталось лишь помутнение рассудка. Других ребят забрали, разделив Короля и его рыцарей круглого стола — в угоду безопасности и сохранения преступников там, где им положено быть. А то ведь запихнёшь толпу с пронырливым жуликом-воеводой — не найдёшь никого, стоит только отвернуться. И теперь Чонгуку даже поговорить не с кем. Он сейчас и сам простой рыцарь — без прежней короны… С поляны всех развели в тяжёлых наручниках на запястьях. Чонгук помнил — Тэхён на него не смотрел после того, как Намджун зачитал всем известное Правило Миранды. «Вы имеете право хранить молчание…» Опять в горле клокочет истеричный смешок. Обязательно будет молчать до последнего. Ничего не скажет. Потому что полезут совсем не те слова. Не те… Да и на самом деле, не имеет он никаких прав. На него всех собак спустят — дай волю полисменам. Чтоб больше не мозолил взгляд. А Намджун… раз сам встал во главе по обезвреживанию собственного брата, значит не так уж и заинтересован в его сохранности. Ещё и Тэхёна нашёл. Стратег чёртов. Надо же… подложили в его карман часы старшего Кима. Поймали на живца. Тэхён помог, подобравшись ближе всех. Интересно, Намджун давно это придумал? Ну. Такое вот изуверство над и без того кровоточащей душой… Жестоко. Словно вместо того, чтобы просто ударить, сначала решили поиздеваться, плюнув в лицо. Так накрепко задумался, вцепившись пальцами в собственные растрепанные волосы, теперь не собранные резинкой, что не заметил тихих шагов и чужое появление совсем рядом с решёткой-клеткой. Топ-топ. Худые длинные пальцы на холодных прутьях. Красивое лицо меж ними. — Чонгук, — позвал Тэхён, так и не дождавшись от заключенного каком-нибудь реакции. — Пришёл добить лежачего? — Ты помнишь, о чём мы говорили до всего… этого. — Не помню. У меня очень плохая память на лица и слова. — Король воров так и не поднял головы, бубня под нос с проскальзывающими хмыками. — Разве ты ещё не понял? — Послушай… — но он не успел договорить. Третий лишний вальяжно прошагал в небольшое помещение перед камерой с решёткой. Тут уж и Чонгук посмотрел на незванного вторженца. Старший Ким. Что тогда, что сейчас — педант до идеально вычесанных усов над верхней губой. Отец Тэхёна мало чем изменился с годами. Разве что обзавёлся сединой и морщинами на вечнохмуром лбу. Всё такой же высокий, стройный и мощный фигурой. Тэхён рядом с ним тот же маленький мальчик — даже сейчас, когда вытянулся в росте и явно повзрослел. — Что? Помешал? Вы говорите-говорите. Могу подождать. — Мы уже закончили, — отрезал Чонгук. — Да ну? Столько лет прошло. Думаю, что вам есть о чём поговорить. — Отец… — Тебя не спрашивали. Сын. — Последнее слово выплюнул с отвращением, будто одна мысль сопоставить себя с Тэхёном родственниками была самой омерзительной из всех. — А ты, Чонгук, говори. Хочу послушать. — Очень интересно, что именно вы хотите услышать, — Чонгук строит на лице безразличие, старается не смотреть на притихшего Тэхёна, но он-то понимает, что ещё чуть-чуть и сорвётся с цепи спокойствия. — Даже не знаю. Наверное, историю о том, что мы с тобой договорились как-то, что больше никогда не встретимся. А если встретимся, то это будет последняя наша встреча. Для тебя. И вот — мы здесь. — Опять угрозы? Вы меня не тронете. Я под защитой тюрьмы и закона. — Ну. Это дело поправимое, мой мальчик. Особенно для меня. — Как мало нынче стоит клятва служить и защищать. — Мало или много — не важно. Преступников принято наказывать. И, о, ты больше многих заслуживаешь наказания. — За то, что украл ваши часы? — За то, что появился на свет. — Отец! — Заткнись! Тебя никто не спрашивал, потаскуха. От последнего изречения у Тэхёна закончились преграды, выстроенные уважением к собственному родителю. Этот мужчина всё разрушил до фундамента, а теперь не стало и его. — То, что вы говорите так со мной — оправданно. Но не говорите так с собственным сыном, господин Ким. Уважаемый человек не должен позволять себе опускаться до подобных слов, — Чонгук не мог промолчать. Пусть сидит за решёткой, но от этого не легче. Хотя бы словом, но он заступится за того, за кого привык заступаться с детства. — Кто бы говорил, ублюдок, — он мерзко расхохотался. — Два голубка. Я же сказал тебе тогда: появишься рядом с ним, то я не только тебя, но и его сгною в первую попавшуюся канаву. Не посмотрю, что родной сын. Мне теперь омерзительно просто стоять рядом. Что уж говорить о том, чтобы продолжать пытаться сделать из него мужика. — Отец всё-таки посмотрел на сына, гаркнув сверху: — Что? Понравилось под ним? Как рос девкой, так ей и остался. Хочешь с ним? Запросто. Отправим в тюрьму. Там, с такими, как вы, разговор короткий. Сами понимаете, с такой репутацией… Тэхён бьёт, хорошенько размахнувшись, как учили ребята, когда он признался, что не умеет драться. Конечно, удар ему не поставили, но зато помогли обрести уверенность в собственной силе. А уж её Тэхён не пожалел. Отец падает на грязный пол, а сын хватается за руку, за горящие от боли костяшки. Но он вдруг понимает, что смеётся. Не плачет, нет-нет. Смеется. Хохочет, окрылённый мимолетным отсутствием разумности собственных мыслей. — Тэхён, ты… — От шока у Чонгука осип голос. Господин Ким распластался по полу, явно оглушённый ударом, как навозный жук, перевернувшийся на спинку. — Что ты делаешь? Просмеявшись, силой заставив самого себя успокоиться, Тэхён вновь подошёл вплотную к решётке и ответил: — Я спрашивал тебя: помнишь ли ты то, о чём мы говорили до всего, что произошло? — Объясни нормально! — Я спросил тебя: любить — это верить? Ты так мне и не ответил. — Шмыгая носом Тэхён полез в карман не своего пальто. Звякнула связка ключей. — Так что? Теперь у тебя есть ответ? Чонгук смотрит на Тэхёна, на дверь открытой клетки, мужчину в богатом убранстве — на полу. Смотрит. И тоже смеётся.

***

Теперь ведущим выступает Тэхён. Он командует Чонгуку переодеться в полицейскую форму, которая немного жмёт тому в плечах и бёдрах, но выбирать не приходится. Фуражку натягивают на лоб, пряча неповторимый взгляд лишённого короны, но всё-таки не потерявшего достоинства, Короля воров. — Иди за мной, Хорошо? — Возьмешь меня за руку? — Чонгук знакомо берётся за локоть Тэхёна и смотрит из-под фуражки. — Давай сначала выйдем из участка. — А что с другими? — Хоть сейчас подумай о самом себе. Для тех, кто навыдумывал операцию по обезвреживанию банды местных воришек, в данный момент полисмены слишком бесценны. Но это только на руку беглецам, минующим самое главное препятствие и скоро срывающихся в толпе людей на улицах города. Тэхён, как и обещал, берёт Чонгука за руку, наплевав на любопытные взгляды недавнопроснувшихся горожан. — Куда мы? — Туда, где хоть на какое-то время будем в безопасности. — Ты… Это очень смело. Я про… тот удар. — Спасибо. Хотелось спросить так много. Но слова растерялись у них обоих. Так бывает. Потом всё постепенно наверстается. Обязательно наверстается. — Погоди-погоди, — Чонгук затараторил, внезапно остановившись. — Ты куда меня ведёшь? Тэхён обернулся и, нахмурившись, ответил: — Я и сам не знаю. Намджун показал дорогу и сказал, что там нам помогут… Чонгук мгновенно переменился в лице, вновь улыбнулся. На язык попросилась любимая песня. Он сам взял Тэхёна за руку вновь. — Пойдём. Я знаю дорогу лучше.

***

— Поболит и пройдёт, на ранку подуй, отведи улыбкой беду. Будет июль, яблоки в меду. Поглядеть на тебя приду… — На ушко, шёпотом морским, ласковой песней. Полуобъятием за плечи. Теплом… по-человечески греющим. — Как думаешь? — Тэхён прервал чужое воркование. — Сколько костей там на дне лежит? — Ну и тема на поболтать. Чонгук целует его в висок. Больная голова рту покоя не даёт. И так уж получилось, что именно Чонгук повязан на этой неспокойности чужого рта. Как сложно… За спиной ходят люди, но до них никакого дела. Пусть ходят себе в своей реальности. При пересечении взморья, с кормовой части парохода открывался шикарный вид на морской вокзал и город, чьё гостеприимство порядком себя исчерпало. Этот город был третий по счёту после того, где Тэхён с Чонгуком встретились вновь — после долгой, слишком долгой разлуки. Встретившись вновь, они сбежали. И тот день решили забыть. Поклялись на крови оставить прошлое в прошлом. И оставили. Распрощавшись с теми, кто был небезразличен, заскочили в последний вагон уходящего поезда и унеслись долой. Вдвоём. Навсегда. Но сейчас, упершись взглядом в бурлящее море, вцепившись руками в ограждение, Тэхён вспоминал последний день, в котором было, на самом деле, больше хорошего, чем может показаться. Они прибежали в ту самую точку на карте, обозначенную Намджуном, как место, в котором им точно помогут. Чонгук явно был здесь постоянным гостем. Этим местом оказалась недорогая гостинница с говорящим названием «Солнце». И, наверное, Тэхён долго не забудет то тёплое чувство в груди, мурчащим котом залезшее внутрь. Он вспомнил её. Женщину, чья забота подарила ему судьбоносную встречу с самым лучшим человеком на всём белом свете. Няня. Её доброе лицо, мягкие руки, платье в пол, пропахшее шарлоткой с корицей, которую любила готовить. И любит. Терпкая приправа ведь опять лезет в нос. Аж заслезились глаза… Но — нет. Глаза слезились по другому поводу. «Путникам сперва наливают чай и только потом спрашивают куда они идут», — сказала няня и улыбнулась так, что внутри будто растекся липкий сладкий сироп, наместо крови. Она подошла ближе, но не подала чашку — обняла. Узнала… А Тэхён вспомнил. От и до. Детство, в котором именно эта женщина была ему матерью, а два других мальчишки сделали эту семью полной. Кроме няни, в кресле у стойки регистрации сидел Чимин. Закинув ногу на ногу он перелистывал газету, принесенную почтальоном того утра. Конечно, как оказалось, в гостевых комнатах расположились и другие мальчишки из банды Чонгука. Целые и невридимые. Намджун их вытащил, как и обещал Тэхёну в одном из своих писем. — Ты написал брату ответ? — Не знаю, что написать, — Чонгук встал за спиной Тэхёна, обнял его поперёк живота и ткнулся лбом в чужой загривок. — Поможешь? Море внизу нежничает шелестом. Тэхён поднимает руку, заслоняя ладонью солнце. На запястье блестит цепочка золотого браслета. Когда они покинули город прошлого (так и подпишут это место на карте, чтобы больше никогда не возвращаться), Чонгук наконец-то рассказал о пути своего восхождения на пьедестал Короля воров. И Тэхён так и не смог решить: ненавидит он своего отца или нет. Ведь даже в судьбе Чонгука этот человек отметился чёрной меткой грубых и обидных слов, въевшихся в кожу через поры, разнёсшихся вместе с кровью — по всему телу. — Хочешь, найду тебе что-то лучше? «Он мне сказал, что я ничего не добьюсь и приказал своей охране избить меня. Так бы и помер в канаве, если бы не Чимин, который просто проходил рядом». И пусть Чонгук продолжает жить на деньги, найденные в чужих карманах с золотыми оборками. Пусть внутри ещё много обид на прошлое, на слова громкосказанные теми, кто сам ничем не отличается от тех же городских воришек. Пусть. Впереди долгая жизнь. Однажды забудется и оно тоже. — Нет. Не хочу. А начать можно так: «Дорогой Намджун! У меня всё… хорошо…»