Восточные сказки

Цзян Чэн готов проклясть — даже нахуй послать; лучше не на словах, а на деле — Не Хуайсана за то, что позвал — вернее, затащил без права на отказ — его в этот чёртов клуб. Однако это место таковым назвать — язык не поворачивался. Вместо общего зала с танцполом— вполне уютный холл с лестницей, уводящей на второй этаж к комнатам; раздражающую неоновую подсветку заменяет обилие золотых украшений на стенах и потолке, а клубную музыку, бьющую по ушам, — спокойные мелодии. Приватные комнаты также отличаются— средних размеров апартаменты, множество подушек вместо кровати, небольшая сцена напротив. И всё так богато отделано — изыскано, со вкусом и, конечно же, золотом, будто это ложе какого-нибудь султана. Но Цзян Чэн всё же хочет — и очень сильно! — послать Не Хуайсана нахуй. — А-Чэн, расслабься! Обещаю, тебе понравится! — Хуайсан прячет кокетливую улыбку за веером, но Ваньинь своей прекрасной задницей чувствует, что что-то грядёт, что сейчас — лишь затишье перед бурей. — Ещё раз назовёшь меня “А-Чэн” — вырву тебе ноги. На почти гневное замечание юноша лишь хмыкает, небрежно ведя плечами, но в глазах — хитрость яркими звёздами зажигается, да так, что Цзян Чэна до костей дрожь пробирает. Что вообще этот засранец задумал?! Они сидят на очень мягких подушках, а подле них — маленький столик с различными экзотическими фруктами в чашах и алкоголем в пиалах — на разный вкус, цвет и градус. Свет в помещении — тусклый, тёплый, прямо-таки под атмосферу романтического ужина. Цзян Чэн — правда-правда! — пытается найти хотя бы немного плюсов его пребывания прямо сейчас здесь, а не дома, в тёплой кровати, желательно — в спящем состоянии. Размышления прерывает мелодия — медленная, спокойная, приятная. Ваньинь невольно вспоминает, что под такую музыку в фильмах обычно соблазняют главных героев, но после, поняв, что в голову закрадывается всякий бред, срывает виноградину с лозы в чаше и отправляет ту в рот. И тут — его сердце замирает. Падает куда-то вниз, совершает жалкие попытки снова биться, но — ноль результатов. Сцена напротив подсвечивается блеклым жёлтым светом, и на неё выходят две девушки в сопровождении парня. Не Хуайсан — скотина эдакая, чёрт треклятый — машет веером, мило улыбается девушкам, а Цзян Чэн... А что Цзян Чэн? Не может отвести взгляд от танцора. — Вижу, А-Чэн, тебе понравился он. — Хуайсан едва слышно смеётся, находясь максимально близко с лицом Ваньиня, а тот — зло смотрит в ответ и отодвигается в сторону. — Кто — он?! И с чего ты, блять, взял, что он мне мог понравиться? Не Хуайсан даже не пытается скрыть коварную улыбку. Цзян Чэн хочет её стереть с этой наглой морды. Желательно, кулаком. — Эти две девушки сегодня на мне. Он же — твой. Его, кстати, Вэй Ин зовут. Или Вэй Усянь, без разницы. И его очень сложно, даже для меня, выкупить, чтобы он станцевал хотя бы один чёртов танец, так что, пожалуйста, не проеби парнишу. Цзян Чэн прикрывает глаза, делает глубокий вдох и такой же выдох — навряд ли ему просто так сойдёт с рук убийство лучшего друга в каком-то сомнительном месте. Однако — почему бы и не поразвлечься? Этот танцор очень даже ничего. Настолько, что ещё до исполнения танца приковывает к себе взгляд. — Что же вы покажете нам? — Не Хуайсан задаёт вопрос, явно намекая, что они готовы к просмотру. Девушки улыбаются кратко, но — обворожительно, а отвечает Вэй Ин: (Заинтересованным взглядом скользя по лицу Цзян Чэна) — Нечто такое, господин, что понравится вам обоим. Не Хуайсан хихикает, выпивая содержимое пиалы до дна, а Ваньиню в горло не то, что еда — алкоголь не лезет, ведь куда ещё больше хмеля, когда незнакомец так манит? Что надето на девушках — Цзян Чэна мало интересует, а вот то, что на Вэй Ине — очень даже да. Торс его — полностью оголён, ничем не скрыт. На сосках и в пупке — по ярко-красной пирсе. Вокруг аккуратных запястий — чёрная лента, а непослушные длинные волосы — держит красная. На бёдрах — сильных и очень красивых бёдрах — нижние одежды чёрного цвета с удлинённым рядом рюш, которые в движении, наверняка, создают впечатление юбки на танцоре. Образ завершают золотые украшения то тут, то там. Цзян Чэн, кажется, находит самый первый и самый шикарный плюс его пребывания здесь. Мелодия, тем временем, сменяется музыкой — и танцоры приоткрывают завесу восточных танцев для двух дорогих гостей. Вэй Ин — воплощение грации и сексуальности — плавно кружит вокруг себя, неторопливо двигает руками — вниз, а затем вверх, после же — складно ведёт запястьями. Ухмыляется лисьей улыбкой, невинно хлопает глазами, но в них — там, внутри, где-то глубоко-глубоко — черти пляшут. Поворачивается спиной, прогибается назад, играет всем телом, а после... А после — Цзян Чэн забывает, как дышать, да и вообще — что такое кислород. Вэй Ин двигает бёдрами — достаточно резко, так сексуально и так обворожительно. Рюши по обе стороны — разлетаются, точно создают некую иллюзию юбки, и открывают вид на упругие ягодицы. Цзян Чэн давится — воздухом или возбуждением ли? Он так хочет сжать эту чёртову задницу своими ладонями, возможно, даже ударить по бледной коже пару раз, оставляя красные отпечатки. Он так хочет поставить глубокие укусы на острых плечах, изящной шее. Он так хочет узнать — столь сладки губы этого парня на вкус, как сладка его лисья улыбка на вид? В дело вовремя вновь влезает Не Хуайсан — хмыкает, видя, какую реакцию у его друга вызывает танцор, и манит девушек к себе. Те, естественно, повинуются, а после — они втроём покидают помещение, прихватив пару кувшинов с алкоголем. Цзян Чэн и Вэй Ин остаются наедине — и музыка меняется вновь. Становится томной, опьяняющей, такой же, как танцор — пылкой, сладкой. — Не каждый получает от меня приватный танец. Цзян Чэн смеряет Вэй Усяня строгим взглядом и опрокидывает в себя пиалу с вином. Откидывается на подушки, вальяжно располагаясь. — Но я же получил, так что покажи мне, что стоишь тех денег, что потрачены на тебя. Вэй Ин фыркает, складывая руки на груди. И в следующую же секунду его лицо озаряет дьявольская улыбочка. — О, не переживай. Я знатно их отработаю, и даже больше. Голос танцора - низкий, чуть хриплый. Непонятно совсем, почему он тяжестью оседает в паху. Вэй Усянь — проницательный, жадный до приключений на свою шикарную задницу, поэтому он откуда-то знает, чем удивить столь гордого гостя, как заставить стать хрупким и беззащитным. Мягкими шагами ступает всё ближе и ближе к полулежащему Цзян Чэну, плавно двигая не только бёдрами, но и животом. Останавливается совсем рядом с ногами, смеряет всего юношу — от макушки до кончиков пальцев — весёлым взглядом, а после — переступает через обе ноги и сразу же седлает чужие бёдра. Цзян Чэн в шоке подрывается, хочет разразиться гневной тирадой, да погромче, чтобы даже чёртов Хуайсан в другой комнате услышал, но Вэй Ин кладёт указательный палец тому на губы, как бы говоря, что лучше молчать. Ваньинь тяжело сглатывает, но почему-то подчиняется. И с этого момента Вэй Усянь понимает, что дальнейшие действия — в его и только его руках. Он здесь — хозяин ситуации, а не гость. (Так ли это?) — Мне кажется, я знаю, что вам нужно. — горячий шёпот льётся прямо в стремительно краснеющее ухо и Цзян Чэн выдыхает сквозь крепко сжатые зубы — Как вас зовут? Хочу знать, чьё имя буду выстанывать сегодняшней ночью. “Никогда не говори имя первым встречным”, “Никто не должен знать, кто ты такой”, “Даже под страхом смерти, под дулом пистолета у виска, держи рот на замке”. Ваньинь помнит все обещания, что давал себе перед входом в это адское место, но всё же — он уже давным-давно сдался на милость Вэй Ина. — Цзян Чэн. Вэй Усянь победно улыбается — капкан захлопнулся, пути назад — нет, а выхода — и подавно. По мочке уха проходится горячий язык — от этого бросает в дрожь. — Цзян Чэн, Цзян Чэн, — танцор будто пробует имя на вкус; терпкое, как ром, горькое, как тёмный шоколад, — А-Чэн! Ваньиня аж передёргивает, когда Вэй Ин, которого он едва знает, называет его так. Сильные руки сами по себе хватаются за бёдра напротив, сжимая, наверняка, до будущих синяков. — Не смей меня так называть. Цзян Чэн не шутит — он вообще далёк от юмора в таких ситуациях —, но Усяню всё как с гуся вода. Он лишь ёрзает под такими грубыми прикосновениями, будто стараясь специально ягодицами задеть пах, и улыбается, улыбается, улыбается. Такой невозможный, такой бесячий и такой нужный в данный момент. — Просто наслаждайся, А-Чэн. Жаркий шёпот снова опаляет ухо, а после — чужие губы накрывают мочку, целуют, посасывают и покусывают. Цзян Чэн никогда не думал, что его уши могут быть настолько чувствительными, но вот, пожалуйста — сейчас ему даже больше, чем просто хорошо. А Вэй Ин только начал доставлять ему удовольствие — от осознания этого тело наливается приятной истомой, а руки живут своей жизнью — от бёдер скользят чуть назад, к спине танцора, и ведут вверх, гладя, немного царапая. Усяню нравится, что гость проявляет ответную ласку, поэтому чуть ли не мурлычет, спускаясь к шее. В голове стучит мысль отпустить себя — а кто он такой, чтобы не идти на поводу у своих желаний? Цзян Чэн шипит — чужие зубы далеко не слабо прикусывают кожу, оставляя багряный след. В отместку на это изо рта вырывается рык, на который Вэй Ин тут же — всего на пару секунд — тушуется, но после — с удвоенной силой и упоением начинает покрывать шею гостя укусами и засосами. Горячо, горячо, горячо. Если раньше огонь полыхал лишь вокруг Вэй Усяня, то сейчас, кажется, перекинулся и на Ваньиня, ведь как можно объяснить то, что он, наплевав на всё, хватает пальцами цепко танцора за подбородок и увлекает в поцелуй. Они грубо сталкиваются губами — бешеные, ненасытные и до чёртиков страстные. Целуются, кусаются, зубами сталкиваются и делят одно дыхание на двоих. Цзян Чэн первый просовывает язык в рот Вэй Ину, отчего тот довольно стонет, притираясь всё ближе и ближе к очевидному возбуждению гостя. Глубокий поцелуй — игра с огнём, в котором они сгорают до тла. И они оба могут поклясться, что ещё ни разу в жизни им не было так до невозможности хорошо. Цзян Чэн теряет терпение не как обычно — быстро и безвозвратно, а медленно, по каплям. В прошлый раз — решился на поцелуй, теперь — хватает Вэй Ина под бёдра, опрокидывая на подушки и нависая над ним. Снова целует — несдержанно, безбашенно, ловит слетающие с чужих губ стоны, а после — горячими руками тянется вниз. Не один Вэй Усянь здесь умеет доставлять удовольствие — ладонями оглаживает бока, затем ведёт выше, к груди, пальцами цепляет соски и щипает, тянет — за пирсу. Наклоняется и прикусывает, посасывает и слегка дует. Вэй Ин воет и мечется под Ваньинем. Ему так хорошо, так невъебенно хорошо, что аж в паху сладость перемешивается с болью. — А-Чэн, А-Чэ-эн, пожалуйста, хватит, ну же, ну! — Усянь звучит сипло, срываясь на мольбы — А-Чэн, трахни меня уже, прошу! Цзян Чэн рычит, а Вэй Ин думает — вот такое рычание он готов слушать вечно. Ладони снова приходят в движение вниз. Цепкие пальцы стягивают одним разом ненужные одежды и накрывают кольцом колом стоящий член. Вэй Ина буквально подкидывает над подушками, его глаза широко распахнуты, а рот открыт в немом стоне. — Что ты за-а человек! А-Чэ-эн! Вэй Ин стонет, хнычет, дрожащими руками пытается убрать руку Ваньиня от своего члена, чтобы переместить вниз, к более интересному месту. Но Цзян Чэн — садист, Цзян Чэн — любит мучать, поэтому бесцеремонно откидывает чужие ручки и, склонившись, вбирает в рот головку члена. Вэй Ин кричит, а на затворках сознания маячит мысль — не ворвётся ли кто прямо сейчас в помещение, думая, что тут происходит что-то не то, но то, как в следующий миг Ваньинь буквально за раз опускается до основания — выбивает не только все мысли из головы, но и воздух из лёгких. Из глаз текут слёзы — он поймал эйфорию, ещё не дойдя до оргазма. Да кто, блять, этот Цзян Чэн? Что за Бог секса посетил его? — А-Чэ-эн! Выдыхает Усянь и руками цепляется за плечи названного, пытаясь поднять того и понукая продолжить более интересное занятие. Цзян Чэн блядски сексуально облизывается — Вэй Ин залипает, действительно залипает; ему хочется всю оставшуюся жизнь лицезреть это — и, не разрывая зрительного контакта, скользит пальцами от члена к ложбинке меж ягодиц. Гладит — мучает, заставляя танцора дрожать крупно, а после выдаёт: — Туго. Я думал, ты уже разработан. Вэй Ин тут же вскидывается: — Какого чёрта?! Мои танцы не так-то просто заполучить, а секс — вообще невозможно! — Усянь возмущается, даже немного обижен — Ты дурак, Цзян Чэн! И получает на это укус во внешнюю сторону бедра. Он продолжает мелко сыпать недовольствами, пока не замечает, что всё время его болтовни Цзян Чэн зря не сидел — старательно облизывал свои пальцы, а теперь — мягко раздвигает ноги Усяня, подставляя влажные пальцы к ложбинке меж ягодиц. — Если будет уж слишком больно, то скажи цзыдянь. Вэй Ин кивает, мысленно делая пометку — спросить, что за слово диковинное такое, и расслабляется, откидываясь на подушки. Он оказывается до безумного тугим и узким — на растяжку уходит достаточно времени и нервов. Ваньинь впервые не хочет грубо сорваться, а Усянь — пресечь болезненные ощущения на корню. Они оба — терпят, и откуда-то появляется ощущение, что это — не последняя их встреча. Когда Вэй Ин оказывается хорошо растянут, Цзян Чэн на пробу делает движения пальцами вперёд-назад под определённым углом. — А-Чэн! Усянь буквально срывается на крик. Снова. Он пытается податься бёдрами назад, насадиться на пальцы, чтобы продлить касание к простате, но Ваньинь улыбается дьявольски и вынимает пальцы. — А-Чэн, А-Чэн, ну же, А-Чэн! Вэй Ин не может заткнуться — его тело в огне, ему нужен тот, кто доведёт его сначала — до экстаза и эйфории, потом — до приятной неги. Как хорошо, что этот тот — Цзян Чэн, который приставляет головку члена к разработанному анусу и входит одним слитным движением. Усянь воет от остроты ощущений, некоторой боли и чувства заполненности. Всего так много и это так сносит крышу, так пинает сорвать все тормоза и отдаться моменту, что он хнычет, пока Ваньинь не двигается, позволяя привыкнуть, сцепляет руки у того за шеей, обнимает и шепчет, заглядывая в глаза. — Двигайся, ну же, А-Чэн. Цзян Чэн хмыкает что-то вроде «командует тут ещё», но — двигает бёдрами, почти полностью покидая чужое тело, а потом — входит вновь до конца. Вэй Ин прижимается сильнее, ближе, стонет на ухо и кусает, куда попадётся. Ваньинь чувствует подступающую эйфорию, поэтому наращивает темп, ритмично втрахивая Усяня в подушки. Если Вэй Ин — король ритма в восточных танцах, то он — король в ритме здесь. Вэй Ин чувствует, что оргазм — скоро, поэтому не может закрыть рот ни на секунду — стонет, хнычет, скулит, шепчет беспрерывно «А-Чэн, А-Чэн, А-Чэн, я скоро, я правда скоро». Ваньинь ускоряет движения, только чудом не сбиваясь с ритма. Им движет желание не просто потрахаться, а доставить небывалое удовольствие им обоим. И — вот оно! — он находит нужный угол, под которым Усяня выгибает дугой даже в его объятиях. Цзян Чэн рычит, впиваясь в манящие губы, и начинает ритмично входить, попадая постоянно аккурат по простате. Не проходит и пары минут, как Вэй Ин кончает, даже не прикоснувшись к себе, а следом за ним — А-Чэн изливается внутри. Они стонут в унисон, а после — обессиленные, уставшие, но — очень довольные падают в объятия друг друга, перекатываясь на бок. Цзян Чэн не спешит покидать чужое тело, а Вэй Ин — сползать с плеча, на котором так удобно улёгся. Лицо украшает удовлетворенная улыбка, а глаза сами собой закрываются. Усянь льнёт к теплу человека напротив и, на свой страх и риск, оставляет на ключице лёгкий поцелуй. Ваньинь смотрит — долго, изучающе, а после — звучит хрипло, но мягко: — Не хочешь продлить наши приватные танцы? О. Вэй Ин, конечно же, хочет.