гелиамфора

— Играй, — говорит он ледяным тоном. Даже не видя его, я ежусь, послушно касаюсь клавиш, и он удовлетворенно выдыхает, когда я начинаю играть. Он уже за моей спиной, я чувствую его руку на своем плече. Жар разливается по телу от его касаний. Он водит ногтем по затылку и, я уверен, улыбается, замечая, что я начинаю путать ноты. Я нажимаю на клавиши уже машинально, ведь он наклоняется и кончиком языка медленно проводит по уху. Я вздрагиваю — он ухмыляется. Тянется рукой к моей рубашке, расстегивая верхние пуговицы, и больно сжимает грудь. Я упираюсь носом в его подбородок и скулю. — Юнги, почему ты перестал играть? — сладким голосом спрашивает Хосок-ним. Мурашки бегут по моему телу. Я боюсь отвечать. Этот его голос пугает меня до жути. Я сглатываю и шепчу в ответ: — Господин, я не могу, когда вы.. Слышу утробное рычание за спиной. Он хватает меня сзади за горло и тянет назад. Я хриплю. Чувствую, как член наливается кровью. Жажда продолжения пульсирует внизу живота. Я расстегиваю еще две пуговицы на рубашке в надежде, что станет легче дышать, но он сжимает слишком сильно. Легкие просят воздуха, но я лишь улыбаюсь, глядя на своего мучителя снизу-вверх. Его глаза темные, я так легко потерялся в них какое-то время назад, словно в лабиринте, что уже не хочу обратно. Он отпускает лишь тогда, когда я лихорадочно хватаюсь за его руку своими. Я кашляю и громко втягиваю воздух, откидывая голову. Он гладит ключицу, целует шею, засасывая кожу. В штанах становится совсем тесно. Он видит, как я провожу рукой по паху и заговорщически шепчет в ухо: — Мальчик хочет поиграть? Я слабо киваю. Он берет меня за руку, и мы выходим из гостиной. Я знаю, куда он ведет меня, и сгораю от желания. Хосок-ним одет в костюм, на нем туфли за две тысячи долларов, и глядя на него, у меня каждый раз возникает желание сорвать с него эти гребанные дизайнерские шмотки, всю эту дорогущую мишуру и освободить его изящное тело. И меня разрывает на клочья каждый раз, когда он позволяет. Мы минуем коридор, поднимаемся на второй этаж особняка, и он кидает на меня короткий холодный взгляд, под которым я плавлюсь безбожно. Мне хватает пары секунд, одного взгляда, короткого касания, чтобы похоть набухала во мне, как бутон у цветка. Он делает меня мягким, покорным. Я всегда слушаюсь беспрекословно. Там, во внешнем мире, я сильный и гордый, неприступный Мин Юнги, о котором по всему университету ходят слухи, люди перешептываются, что никогда не видели меня с девушкой, но и спросить никогда не решаются. А здесь, шагая босиком по ковру из натуральной шерсти в ту самую комнату, я становлюсь безмерно преданным и смирным. Хосок-ним говорит, я шелковый. И всегда добавляет, что не из-за поведения, а потому что кожа бледная и нежная. Я никогда не воспринимаю это как комплимент, но и не возражаю. Он заводит меня в Комнату. Взгляд падает на золотистый ковер из верблюжьей шерсти, и я безмолвно принимаю обычное положение — становлюсь на колени. Хосок-ним снимает ботинки и носки, стягивает пиджак с подкаченных плеч, ослабляет галстук и подходит ко мне. Проводит пальцами по подбородку, и я закрываю глаза, млея. — Мой мальчик, — произносит негромко. Я еле видно улыбаюсь. Если подумать, самые страшные монстры — те, кто целует твою шею, присматриваясь какого размера веревка понадобится. И мой монстр именно такой. Сладкий, нежный, жестокий и безумно пленительный. Его живот, руки, плечи — у меня сводит мышцы внизу живота от одного вида. Хосок-ним надевает на меня черный кожаный ошейник и крепит железный поводок сзади, перебрасывая через металлический прут, закрепленный в стене. Сам садится в кресло и смотрит на меня пронзительным взглядом. Так, как умеет только он. — Позвольте раздеть вас, господин, — негромко прошу я, и он улыбается уголком губ. — Раздевай, — его голос отдается эхом в моей голове. Действительно позволил или послышалось? Хосок-ним крайне редко разрешает снимать с него одежду. И никогда с себя. Поэтому я все еще в джинсах, в которых неудобно стоять на коленях, рубашка все также застегнута лишь на две последние пуговицы, а высветленная челка падает в глаза, но я не прошу раздеться. Он не позволит. И я не ослушаюсь. — Юнги, ты уснул, милый? — я учащенно моргаю, осознав, что откровенно глазею, и вдруг в голове проносится, что, может, это все мой глупый сон, навеянный недотрахом или подростковым либидо, но когда я касаюсь атласной ткани, сковывающей его рельефную грудь, эта мысль тает, как и я под его властным взглядом. — Я могу? — спрашиваю я, робко поднимая взгляд и протягивая руку к ширинке. — Можешь, милый, — улыбается Хосок-ним своей самой теплой, самой очаровательной улыбкой. Если бы змеи улыбались перед нападением или гелиамфора* перед тем, как поглотить свою жертву, одаривала бы ее улыбкой — это была бы именно такая нежная улыбка, с которой Хосок сейчас смотрит на меня. Я расстегиваю ширинку, стягиваю с него брюки, оставляя в одних трусах. Слегка тяну за галстук, притягивая господина к себе, и он откидывает голову на спинку кресла, вместо того, чтобы ударить меня по рукам за непозволительную дерзость. Галстук летит на пол вслед за брюками. Хосок-ним остается в рубашке, спавшей на плечи, и белье. Я целую обнаженные бедра, чуть покусывая кожу, вожу носом по набравшемуся члену, и мне до боли хочется подрочить и себе, но я знаю — нельзя. Стягиваю с господина трусы и насаживаюсь ртом на стояк. Он сдержанно стонет, удовлетворенно рычит. Когда он практически приходит к финишу, я останавливаюсь, мысленно радуясь тому, что и я могу хоть немного властвовать над ним, ведь знаю, насколько сильно ему нравится быть со мной. Быть во мне, на мне, а иногда даже подо мной. — Юнги, — свирепо шипит Хосок. — Да, господин? — он дергает за поводок и кожаный ошейник больно сдавливает шею. Я послушно прикладываюсь губами к пульсирующей плоти и выпиваю его до последней капли. Как он любит. И когда господин довольно стонет, пытаясь унять сбитое дыхание, я чувствую свою власть над ним. И мне нравится она до дрожи. — Вставай, — командует Хосок-ним. Я выполняю беспрекословно. Он поднимает галстук с пола, снимает с меня ошейник и за руку ведет к моему любимому приспособлению. От предвкушения до боли сжимаются мышцы. Мне кажется, я готов кончить только от холода его рук, когда господин разводит мои ноги, фиксируя положение. Он снимает с меня рубашку и связывает руки галстуком. Хм, не наручники? Что-то новое. Мне нравится. Он закрепляет торс в железный корсет, и я оказываюсь лишенным движения — ноги разведены в стороны, руки связаны сзади. Хосок-ним целует меня, так нежно и трепетно. Облизывает мои губы, легонько прикусывает. Я стону в его рот от наслаждения. Он упивается мольбой в моих глазах. Оставляя засосы на шее, заставляет мое тело дрожать. — Прошу, — скулю я. — Господин, прошу. Хосок-ним подходит к комоду, достает ножницы, и на секунду мне становится страшно. Он заговорщически размыкает и смыкает лезвия, издавая характерный звук, и, подойдя вплотную ко мне, проводит ножницами по моему паху. Я сглатываю. Хосок-ним опускается на корточки и начинает разрезать мои джинсы по шву. Я стою, оцепенев от непонимания и какого-то животного страха, вдруг разросшегося в груди. — Скажи, что хочешь меня, Юнги, скажи это громко. Я повинуюсь. Разрезав одну штанину вплоть до внутренней стороны бедра, Хосок-ним вдруг останавливается, переходя к другой. — Я хочу вас до безумия, господин. Хочу вас так сильно, что мой член болит. — Юнги, — выдыхает господин. Он разрезает вторую штанину до того же места, что и первую, и останавливается, вглядываясь в мои глаза. Он неожиданно сжимает мой член через ткань джинсов и проникает языком в рот. Я вскрикиваю от неожиданности. Отстранившись, с коварным взглядом, Хосок-ним идет к комоду, достает оттуда шелковую ленту и завязывает мне глаза. Я машинально дергаюсь, оставшись не только лишенным движения, но и возможности видеть. Я чувствую, как Хосок-ним доходит ножницами до яичек, и ежусь. — Ну, милый, перестань, — его голос приторно-успокаивающий. Меня колотит от испуга. Секунды тянутся слишком долго, ощущая холодное лезвие ножниц в области паха, я чувствую, как потеют мои ладони, но когда слышу, что джинсы наконец-то спадают с меня, облегченно выдыхаю. — Неужели ты думаешь, что я бы поранил тебя? Милый, ты так плохо думаешь о господине? — Хосок-ним гладит меня ножницами по груди. — Нет, господин, конечно, нет, — давлю я. — Конечно, нет, Юнги, ведь я не могу ранить то, что так дорого мне. Услышать, что я дорог Хосок-ниму, как шелком по обнаженной плоти. Настолько приятно, настолько сладко. Страх исчезает сам собой, и когда Хосок-ним начинает целовать мой торс, член снова принимает стоячее положение. — Мой хороший, — шепчет Хосок-ним, стягивая с меня белье. Он ласкает яички языком, заставляя меня стенать от удовольствия. Я вскидываю голову к верху и стону его имя. — Как ты сказал? — Хосок-ним мгновенно прекращает ласки. — Простите, господин, я виноват.. Я не вижу, что делает господин, но слышу, как он отходит от меня и вытягивает что-то из комода. И только когда меня касаются бархатные «хвосты» флоггера, поднимаясь от паха к грудной клетке, я понимаю — наказание. Вот идиот, как мог забыть, что имя господина в Комнате произносить нельзя. Я чувствую нежную ткань флогера на своем теле и мысленно готовлюсь к удару. Я задерживаю дыхание и.. изо рта вырывается стон. Удар. И снова поглаживания, теперь уже по спине. Секундная пауза. Удар — стон. На самом деле, это приносит немыслимую эйфорию. Адреналин в вперемешку с бешеным вожделением — лучше любых прелюдий с женщиной. Пауза, удар — стон. Пауза. Удар. Стон. — Ты так сладко стонешь, Юнги, — шепчет Хосок-ним где-то возле правого уха. — Я так сильно хочу вас, господин, — сглатываю я. Чувствую его усмешку на своих губах. Он засасывает мой язык и прикусывает. Ой. Хосок-ним снимает с меня повязку и ведет к секс-столу. Он называет его так, а у меня это приспособление ассоциируется со школьным гимнастическим «козлом». Не дай Бог обмолвиться об этом господину. — Ложись, — командует. Я касаюсь холодной крокодильей кожи животом, и Хосок-ним фиксирует мои руки специальными наручниками, чтобы я не мог себя касаться. Ноги фиксирует так же, раздвинув и закрепив. — Я так хочу вас, — хриплю я. — Я люблю твой сладкий голос, Юнги, ты знаешь это? — он гладит меня по волосам, я слышу, как он смазывает член, и уже через пару секунд издаю протяжный стон, ведь он входит резко, неожиданно. — Мой мальчик, — Хосок-ним внезапно выходит и через пару секунд закрепляет на моем затылке силиконовый кляп. Я недовольно мычу, но он лишь шлепает меня по заднице и входит опять. Он никогда не двигается во мне слишком грубо. Ритмично, несдержанно, глубоко, но никогда до нестерпимой боли. — Мой Юнги, — рычит мне в затылок. Член пульсирует от каждого его толчка. — Прошу вас, господин, — мычу я нечленораздельно из-за кляпа, но, кажется, меня понимают. Господин берет мой член в руку и начинает надрачивать, не сбавляя темпа собственных движений. Он больно сжимает рукой мой живот, хрипло дышит мне в спину, дрочит мне уже не мягко и плавно, а резко и порывисто, я практически у финиша. Хосок кончает в меня за секунду до того, как я готов сделать то же самое. Он убирает руку, хватаясь за мои бедра обоими, и изливается в меня. Я неудовлетворенно мычу, пытаясь дать понять, что я жажду разрядки. — Не в этот раз, милый, — он хлопает меня по спине, расстегивает кляп, снимает наручники и высвобождает мои ноги. А потом накидывает рубашку и идет к выходу. — Нет, а как же. — вдруг вскрикиваю я. Но когда он поворачивается и строго смотрит на меня, туплю взгляд в пол. Щеки краснеют. Он усмехается, глядя на меня, и выходит. Я думаю о том, что не плохо бы закончить, но не позволяю себе. Собираю свои вещи, осматриваю порезанные джинсы и внизу живота отдаются покалыванием умелые ласки Хосок-нима. Вечером он приказывает мне прийти к нему в спальню. За все время, что мы «вместе», я был там лишь раз, случайно, за что потом был выпорот, именно поэтому я собираюсь с духом перед тем, как войти. Он лежит на шелковых простынях в одном халате без белья. Я сглатываю. — Кажется, мой мальчик хотел продолжения сегодня? Я не решаюсь кивнуть. Так и стою, оцепенев. Он подходит ко мне с присущей ему грациозностью, гладит по щеке, чувственно целует в лоб и ведет за руку к кровати. Мягко толкает, я падаю на шелковое покрывало. Он снимает с меня брюки, которые его дворецкий принес мне после наших утех. — Мой сладкий мальчик, — мурлычет Хосок-ним. Он гладит мой член, касается губами лобка. Мое тело покрывается мурашками, когда он берет мой член в рот. О Боже, думаю, неужели я сплю? Господин делает мне минет. Абсолютно немыслимо и еще более абсолютно невозможно. Я издаю протяжный стон. Он смеется, глядя на то, как я выгибаюсь от его чувственных движений. — Теперь я буду называть тебя Шуга, — вдруг говорит господин, облизываясь. — Шуга? — я смакую новое прозвище на языке, — мне нравится.