ее улыбка

— Эй, Фушигуро! — у Итадори глаза цвета крепкого виски и улыбка пьянящая почище любого алкоголя. Она явно намеревается сказать что-то другое, наверное, хотела позвать перекусить где-нибудь или поболтать еще о чем-нибудь, но быстро меняется в лице и с легким беспокойством произносит, неловко проводя рукой по собственному затылку. — Оу… Чувак, у тебя лицо на солнце сгорело. В поле зрения тут же появляется Нобара, критически рассматривает лицо Мегуми и тяжело вздыхает, мол, идиот, как так можно. Солнце то, по сути дела, еще не агрессивное. На улице не так жарко, только вот… для такой бледной поганки, как Фушигуро многого не надо. Он всю жизнь то сгорает, то обгорает на солнце. Помнится Годжо-сенсей даже пытался подстебать его на эту тему, но это дело далеко не продвинулось. Юджи же напротив, никакое солнце нипочем, только… на лице, если приглядеться, заметны бледные-бледные веснушки, почти не видные на смуглой коже. Кугисаки что-то говорит про мазь, про какие-то уходовые средства и про то, что кое-кто слишком голубых кровей (серьезно?), пока Итадори уходит куда-то вперед… Навстречу зажигающимся неоновым огням вечернего города. — Хей, народ! Как насчет того, чтобы перекусить онигири? — волосы и кожа Юджи окрашиваются в нереалистично яркие цвета под яркими вывесками кафешек и закусочных. Нос, скулы и уши неприятно горят, но вот это явно не из-за того, что Мегуми обгорел на солнце. * Это неправильно. На часах около трех ночи. Какая-то часть Мегуми чувствует себя преступником, мародером и отвратительным человеком. Какая-то другая, более не здоровая его часть, говорит, что все в порядке. Это способ пережить смерть друга или не совсем друга (а вообще, можно ли считать другом человека, которого он знал чуть больше двух недель?). Фушигуро переступает порог чужой комнаты. Легкий беспорядок, так и не заправленная постель, плакат с Дженнифер Лоуренс над кроватью и недочитанная манга на прикроватной тумбочке. На полу рюкзак с вещами, а рядом со столом остались не распакованные пакеты с сувенирами. Словно Итадори вышла из комнаты минуту назад и вот-вот вернется. Отошла на кухню приготовить что-нибудь посреди ночи, потому что Двуликий не дает уснуть, а готовка успокаивает, или же вышла на пробежку или… Да что угодно, черт возьми. Шаман сжимает руки в кулаки и закрывает за собой дверь. По-хорошему, всего лишь надо протереть пыль на видных поверхностях. Может стоит наконец заправить постель или… убрать желтую толстовку, висящую на стуле, в шкаф. Вот-вот, распахнется дверь и счастливая и полная энергии Итадори ввалится в комнату, неся какую-нибудь чушь. Вот-вот, откроется дверь и послышится: — Эй, бро! Вот-вот… По-хорошему… … надо прекратить дразнить собственное воображение и глупое сердце тупыми надеждами. В эту комнату уже никто и никогда не вернется. Мертвецы не возвращаются. Парень устало потирает пальцами глаза и сжимает в левой руке влажную тряпку. Пыль стоит все-таки протереть. Итадори Юджи нет в живых уже месяц. * Дверь так и не открывается. В комнату никто не возвращается, а привычка протирать пыль в чужой комнате остается. Фушигуро от скуки заправляет чужую постель, находит закладку для недочитанной манги и забирает к себе в комнату желтую толстовку Юджи. Ну так, на память. Сентиментально и глупо. Он паскудно оправдывает себя тем, что Итадори уже не узнает об этом, да и ей, по сути, толстовка уже ни к чему. (А тебе, идиот, нахрена?) Мегуми вешает ее в самый дальний угол собственного шкафа и… — Это толстовка Итадори? — Годжо-мать-его-за-ногу-Сатору возникает словно из неоткуда. И как только прошел, дверь-то в комнату была закрыта. Была, ключевое слово. А если сенсею что-то нужно он и в щель бесшумно пролезет. И откуда ему знать, что… Да не важно. — Ей все равно уже не нужно, — дверь шкафа оглушительно захлопывается. А Мегуми чудится сочувствующий взгляд сенсея из-под повязки. Спасибо, что хоть боль ничего не говорит. — Как знать, — спустя тридцать секунд тишины произносит Сатору и закрывает за собой дверь комнаты ученика. Ну да, как же этот человек обойдется без трепа. Мегуми считает до десяти стараясь, успокоиться. * У нее больше нет веснушек. Ощущение такое, что на солнце Юджи последние два месяца не появлялась вообще. (Ну да, если учесть, что последние два месяца Итадори Юджи носила статус мертвеца). — Хэй, народ, вы что, не рады? Глаза цвета виски и дурманящая улыбка. Итадори ни разу ни эталон женственности и проигрывает той же Нобаре, как минимум по пунктам десяти. Итадори угловатая, по мальчишески нескладная, вечно в ссадинах и синяках. Итадори… …живая. Кугисаки бормочет какое-то изощренное ругательство, где-то на фоне радостно ржет Годжо, слышны недовольные и шокированные шепотки учеников из Киото. Мегуми же чувствует, как собственное сердце предательски пропускает пару ударов. Нобара первая делает шаг к застывшей и слегка растерянной Итадори и воинственно ставит ногу на край подарочной коробки (спасибо, что Юджи выскочила из коробки, а никак не из какого-нибудь торта, ибо с сенсея и такое провернуть сталось бы). — У тебя есть, что сказать в свое оправдание? — и звучит это как «ну давай, дурище, попытайся придумать достойную отмазку, пока я не отправила тебя обратно в гроб». Юджи нервно кусает обветренные губы и виновато ловит взгляд Фушигуро: — Простите, что пришлось держать все в секрете?.. Может от долгого и злого разговора с Кугисаки, позже, этот ответ ее и не спасет, но Мегуми уже готов простить девчонку с глазами цвета крепкого виски. * — Можешь оставить ее себе, — если честно, к тому времени, когда случается этот разговор, Фушигуро окончательно и бесповоротно смиряется с мыслью, что его жизнь синоним слова бред, ну, а до мирной старости он вряд ли доживет. — Ее? — он даже не понимает о чем толкует Итадори. — Толстовку, — просто говорит Юджи и забирает собственные волосы в неаккуратный пучок. — Годжо-сенсей сказал мне, что ты ее забрал на память, после того как я «умерла». Кавычки она буквально показывает пальцами. Где-то через пару комнат слышны чьи-то ругательства, а еще кто-то там зовет Юджи, кажется это Тодо, ну, а… Фушигуро реально раздумывает насколько этично убить собственного наставника.