Печка угарная

Первый страх уже уходил, и она, перебирая тонкими ногами, идет по улице между серыми бараками лагеря. Мать смотрит вслед, и у меня, старого охотника, ходившего в одиночку на медведя, сжимается сердце. Моя внучка, моя пятилетняя Ирка, впервые начала ходить. Ольга плачет, и я, протягивая к ней руку, сжимаю ее холодные пальцы. Ира не ходила вообще еще с тех времен, когда мы жили на Урале. Мы питались впроголодь все эти годы, наверное, это как-то повлияло на нее. С тех пор, как мы отбывали свои сроки в лагере, рацион не стал разнообразнее и сытнее. Я приносил пайку жене, она отдавала ее Ирочке, от этого мы становились только счастливее. Она жила своими детскими грезами, и я восторгался, глядя на ее беленькие пальчики, светлые кудряшки. Отца у нее не было, его убили в сорок первом. Мы в лагерь приехали женской компаний — Мария, жена Олега и мать Иры, и я со своей старухой. Нас арестовали за кражу стога сена с колхозного поля и дали целых долгих двадцать лет на троих. Это слишком много, это Ирочкина жизнь аж до пятьдесят восьмого года. Меня тогда уже не станет, Ольги тоже, но Ирочка будет жить-жить. Я смотрю на нее и чувствую, как слезы моей жены капают мне на рукав. И я потрясен. Моя старуха никогда не была слезливой девочкой, даже в последнем акте в Одесском оперном театре она не плакала, а потащила меня к выходу. Старость делает нас, дураков, сентиментальными. Ирочка идет через грязные колдобины, и мы все счастливо вздыхаем. Пошла наше золотцо. От барака идет бригадир и тоже улыбается, поглядывая на нас. Нас здесь любят. Марию — за доброе руки, Ольгу — за неустанный труд, а меня за хорошие шутки. Ира идет, идет. В голове, как назло, ни одного тоста, ни одной праздной шутки, а в кармане плещется бутылка картофельного самогона. Мы распиваем эту бутылку далеко за полночь, когда в бараке тихо и ВОХРа не жужжит над ухом электрогенератором. Лагерь спит. Мы пьем за Ирочку, пьем и не пьянеем. Мария спит, прижав белые рученьки доченьки к своему боку, а я курю в форточку и с опаской поглядываю на дверь. Ночь близится к концу, и лагерь окончательно засыпает. Ирочка плачет, но веки мои тяжелеют, тяжелеют. Угарный газ от печурки распространяется по всему бараку. Утром не проснулся никто.