What if I'm someone you won't talk about?

Эта камера была пуста, как и сама Шерил Блоссом. Она просиживала на этой двухъярусной кровати часами, а может быть, и днями, не двигаясь, журчание фонтана давало ей понять, что она все еще здесь, что внутри нее все еще бьется сердце, но это все. Ее разум давно сошел с ума, а прошло уже… сколько… две недели? Трудно сказать, она может выйти только тогда, когда придет время поесть, что бы это ни было за коричневое месиво, которое они положили в ее пластиковую тарелку, после того как она вернется за решётку. Но эта птица не поет, она просто стоит там, пока идет время, без окон внутри трудно отличить день от ночи. Сегодня утром — Шерил думает, что это было утро — она почти забыла свое имя, это место может сделать это с тобой, если ты позволишь, а для Шерил ему даже не нужно было спрашивать разрешения. Она помнит, как они говорили ей быть осторожной здесь, как любой может убить ее, если это будет более легкое пребывание, как сам бетонный дворец может превратиться в ловушку прямо у нее на глазах. Это безумие, что приходит в голову, когда нет ничего, кроме времени, медленной пытки, которая захватывает тело. В этой камере Блоссом совсем одна, не найдет покоя, не будет поцелуев влюбленных, объятий брата и улыбки друга, она не услышит этого скрипучего голоса, шепчущего, что все будет хорошо глубокой ночью, когда грохочут громы и ветер дует сверху, как разъяренный зверь. Время играет с разумом, в темноте стены имеют лица, знакомые и незнакомые, все смотрят в бездну души Шерил, никто не предлагает утешения, холодно, и она совсем одна. Внезапно она становится маленькой девочкой, оплакивающей своих маму и папу, они не вернулись тогда, но вернулись сейчас, и их смех эхом отдается в этой комнате, он громкий и жестокий, он пронзает ее уши, как кинжал сквозь плоть, слезы прожигают дорожки на ее лице, так часто, что они превращаются в свежие шрамы. Потом все кончается, охранники открывают двери, и птицу выпускают на свободу, но они держат ее в цепях, глядя в бесконечное небо и приковав ноги к бетонному полу. Они выпустили ее сегодня утром, она знает, что это значит, она пытается бороться с этим, но она так слаба, и ее тщетные попытки ничто по сравнению с цепями, которые сжимают каждую из ее рук. Идя по коридорам, Шерил можно было принять за привидение, ее ноги еле волочились, едва отрываясь от Земли, глаза были опущены не от стыда, а от боли, она так давно не видела света, от шума кружилась голова, во все стороны неслись миллионы голосов, она слышала только слабый гул, совсем не похожий на ту песню, которую пела ее возлюбленная, эта была пустой. В то время как у Тони есть надежда и обещание будущего вместе, это последняя симфония, которая предупреждает Шерил о том, что ее жизнь стала никчемной, что последующие двенадцать лет она проведёт здесь, не в первый раз в своей жизни, Шерил Блоссом тоскует по реке Свитуотер. Как хорошо было бы сейчас ощущать ледяную воду, даже эти иглы, пронзающие все ее тело, добрее, чем та жизнь, которая могла бы быть. Он становится ярче, голоса вскоре сменяются звуками автоматически открывающихся дверей, они уже приближаются. Потому что Бог еще недостаточно жестоко обошелся с Шерил Блоссом, нет, теперь она должна сесть и посмотреть в глаза девушке, которую она спасла. Это единственное утешение, которое предлагает ей это место, знать, что Тони Топаз никогда не придется проходить через это, в то время как Шерил одна дома в комфорте своей кровати с балдахином. В какой-то степени этот исход кажется худшим, чем все, что эта тюрьма делала с ней до сих пор. Когда Шерил входит в комнату для свиданий, Тони уже встает, и даже издалека рыжеволосая видит, как она дрожит всем телом. Если бы сейчас на них обоих посмотрел незнакомец, было бы трудно сказать, кто в тюрьме, а кто нет. Любовь всей жизни Шерил выглядит такой маленькой среди всех этих людей, что ей не место здесь, где ее окружают преступники. Точно так же Шерил не заслуживает того, чтобы кто-то смотрел на нее так, как Тони, с таким уродством вокруг них, в глазах розововолосой девушки, которые блестят от непролитых слез, нет ничего, кроме удивления, как будто мир был черно — белым, а Шерил была всеми цветами радуги, и теперь она видела их только в первый раз. Она смотрит на Шерил так, словно та достойна этого взгляда, и трудно не отвернуться, когда она знает, что правда уже не за горами. На дрожащих ногах она пробирается к Тони, не в силах больше задерживаться. Ей кажется, что она вот-вот заболеет, и возможно, если это случится, у нее будет выход. Это трусливый путь, но Тони заслуживает гораздо большего, она заслуживает всего, в чем Шерил отказывала ей в течение многих лет. — Я… мне так жаль, дорогая… Это первое, что Тони говорит ей, слова изо всех сил стараются слететь с ее губ, вот насколько сильна дрожь. Шерил хочется закричать на нее, стукнуть кулаками по столу и сказать, что она не права. Она не делала этого, это была собственная глупость и безрассудство Шерил, которая привела их сюда. Ни за что на свете Шерил не допустит, чтобы Тони оказалась здесь из-за того, чего она не совершала. Тони убила Бедфорда Блоссома, но именно цепь событий, начатых Шерил, привела в движение все, что произошло с тех пор. Именно она толкнула первую фигуру домино. Но она не может говорить, и единственное, что она может предложить Тони, — это слегка покачать головой. — Что они с тобой сделали… — шепчет Тони скорее самой себе, чем кому-то другому, ее руки медленно и осторожно ласкают черты лица Шерил, почти боясь, что малейшая сила может заставить ее сломаться, возможно, к лучшему. — Я в порядке. — Это должна быть я, дорогая… ты не… ты этого не заслуживаешь, — голос Тони неузнаваем, он хриплый от того, что она плакала целыми днями. И именно это зрелище заставляет Шерил понять, что она собирается сделать правильный выбор. Возможно, это самое трудное, что она когда-либо делала в своей жизни, но это также единственное хорошее, что она когда-либо делала. Она открывает рот, чтобы заговорить, но комната переполнена, заглушая любой звук, который она собиралась издать. Не имея ничего, кроме времени, Шерил так много думала о том, что сказать, чтобы она запомнила каждый слог, но ничего не выходило. То, что она не могла сказать, делали ее глаза, и Тони, которая стала частью Шерил, точно знала, что они говорили. Она тоже, казалось, не могла говорить, но все в ней говорило «нет», и если бы она могла, то упала бы на колени. — Пожалуйста…» Она всхлипывает, слезы нескончаемы: «не уходи… не уходи. Я… я не могу… Я не могу жить без тебя, — все смотрят на нее со смесью печали и обожания на их лицах. Они все, должно быть, думают о том, как это трагично, годится для фильма. — Я до сих пор помню, как впервые встретила тебя, — говорит Шерил самым долгим голосом за последние дни, — ты была свободна, ты была уверена в себе, и я хотела этого, тебя. А потом я… я забрала все лучшее в тебе и разрушила его, я превратила тебя в свою тень, я заставила тебя делать ужасные вещи, и самое ужасное, что я назвала это любовью, — она замолкает на секунду, глубоко вздыхая, приходя в себя от того, что произойдет, пока Тони разрывается на части, — я монстер. — Ты лжешь себе, Шерил, это чушь собачья, и ты это прекрасно знаешь! — Нет, Тони, я не думаю, что когда — либо была так честна в своей жизни. — Они сказали мне, что ты собираешься сделать это, оттолкнуть меня, — Шерил задается вопросом, кто они такие, она задается вопросом, что внешний мир думает о ней сейчас, — Эй, для нас еще не слишком поздно, помнишь? — Спрашивает Тони, и Шерил кивает. Чем больше она говорит, тем больше причин для этого у Шерил. — Когда ты в последний раз делала что-то для себя и только для себя? Шерил спрашивает, Что это ее последняя карта. Тони даже не думает об этом, однако ее лицо, обращенное к окну, выдает ее. — Все правы, я чудовище без любви. Я смогла превратить тебя, тебя из всех людей во что-то сломанное, как и меня. Кто это делает, Тони?! — Я люблю тебя и не собираюсь сдаваться. Я буду здесь каждую неделю в дождь или в ясную погоду, независимо от того, появишься ты или нет. Я никуда не поеду. — Я знаю, — Шерил слегка улыбается ей, получая в ответ хмурый взгляд. — Я уезжаю в Южную Каролину через четыре недели. Если это фильм, то это эпилог, и он не закончится счастливым концом, никто не поедет на лошади навстречу закату. Но через много лет Тони будет благодарна Шерил за это. А сейчас она будет ее ненавидеть. Пока Шерил будет вспоминать каждый прожитый день и благодарить Бога за то, что у нее была возможность пересечься с Тони Топаз, пусть и короткая, воспоминания о тех днях, когда она грелась на солнышке в стенах Тистолхауса, или поцелуи под неоновыми вывесками поздней ночью придаваемые ей сил. И кто знает? Двенадцати лет может оказаться недостаточно, чтобы стереть историю.