Молчание

С рассвета до заката в «Рассвете» кипела работа: люди ходили туда-сюда, спорили, переносили виноград, бутылки вина — впрочем хлопотали, что было совсем неудивительно. Разумеется, над таким вином требуется много усердной работы. Не зря ведь оно было названо лучшим. Хотя, конечно, дело было не только в качестве, ведь все же это был напиток, что буквально был выращен на территории свободы. Звучит довольно патриотично, что особо нравилось жителям Мондштатда, города свободы, песен и… вина. О таком мог думать проходящий к особняку мимо кучи виноградников Кэйа. Вполне вероятно мог, но кто бы сказал наверняка, о чем тот думал? Скорее всего о многих вещах одновременно, снова и снова составляя схемы в голове, рассуждая от политики и философии до глупейших вещей в роде «а что если я почти лягу и буду ничего не делать». Ладно, может не самых глупых, но уж точно не самых важных и достойных или, во всяком случае, не стоящих всякого размышления. Когда он зашел в особняк, его сразу же принялись встречать с предупреждениями: — Добрый вечер, боюсь что мастер Дилюк не готов принимать гостей сегодня. — Не бойтесь, я вот не готов к тому, что он не готов меня не принять. И он просто прошел дальше в сторону кабинета своего старшего брата. — Братик Кэйа пришел тебя навестить! Конечно, он не ждал приветственных объятий или хотя бы рукопожатия, но он даже не получил сухого приветствия — Дилюк сидел за своим столом и даже взгляда на него не поднял, лишь вздохнул. Он совершенно не ожидал никаких незваных гостей, отказывая в приеме уже несколько дней. Работы накопилось немало, да и деятельность Полуночного Рыцаря чрезвычайно его утомляла, потому у него не было не только сил, но и желания хоть с кем-нибудь о чем-нибудь разговаривать или что-либо обсуждать. — Много бумажной работы, да? Ох, ты и представить себе не можешь, сколько у меня этой волокиты! Благо, я сам с этим никогда не разбираюсь. Кэйа прошелся от двери, садясь в строгое, но мягкое красное бархатное кресло, что было аккурат в середине кабинета, рядом с другим таким же креслом и небольшим кофейным столиком, на котором, как кстати, оказалась чашка с виноградом; эту чашку он сразу же взял к себе в руки, закидывая виноградинки к себе в рот. Дилюк же на это совершенно никак не отреагировал, сохраняя полную невозмутимость или, скорее, проявляя полное безразличие. — Зачем ты пришел, о мой многоуважаемый братик? Не хочешь спросить что-то такое, нет? — крайне настойчиво спросил его рыцарь. — Нет. — Ну вот и замечательно, все равно я не подготовил ответа. Их разговоры всегда были чем-то неординарными. Дилюк был отнюдь не разговорчивым, а Кэйа, наоборот, постоянно говорил: он действительно буквально почти никогда не закрывал рта: распускал слухи, мастерски льстил и лгал, самыми изящными способами выпытывал нужную ему информацию, которой позже и делился. Несмотря на вечную общительность, нельзя было сказать, что все эти разговоры были почетному члену рыцарей Фавониус в удовольствие. Он бы с радостью согласился помолчать хоть один денечек, что ему как раз-таки удавалось рядом с Полуночным Рыцарем, что он, разумеется, не признавал. Таким образом, разговор не выходил — никто из братьев не пытался нарушить царившую тишину или даже даже не имел намерения заговорить. Так что Кэйа, все-таки отложив виноград, в который раз осматривался в кабинете, приметив новую вазу подле стола. Она точно была дорогая, видно было, что подбирали ее с особой тщательностью; ваза выглядела действительно изящно — красный геометрический узор покрывал ее по кругу, привлекая внимание, заставляя всматриваться все больше. Кэйа всегда был внимателен к деталям, порой видя то, чего не замечали другие, но часто, находясь рядом с Дилюком, немного терял бдительность. Вот и сейчас, «слона то он и не приметил», в этой самой вазе стоял цветок, не самый обычный, а туманный, от которого (как от кое-кого) веяло приятным холодком. Кэйа усмехнулся тому, что заметил это лишь после рассматривания узора. Дилюк же наконец уловил его рассматривание вазы. — Подарок от хорошего знакомого. С лица Кэйи все не сходила довольная ухмылка, да разве так интересна была ему эта дурацкая ваза? Нет уж, то, что было внутри интересовало его еще больше. Наверняка, подверженный ненужной сентиментальности Дилюк притащил этот цветок, чтобы… А зачем? Знал ли он об этом сам? Еще как знал, но никогда и ни за что бы не признал, что это легкое-легкое ощущение прохлады служило ему постоянным напоминаем… — Но скажи ведь, ваза от братишки Кэйи куда интереснее, так? Подловил зараза. Не одно, так другое. Дилюк начал было продумывать тактику отступления, но решил не заморачиваться и просто вздохнул. Он чувствовал себя одновременно спокойно и не в своей тарелке — с одной стороны, он мог бы без какого-либо осуждения совершенно игнорировать разговор, чему был даже в какой-то степени рад или благодарен... Но с другой стороны, одно лишь присутствие капитана кавалерии заставляло его чувствовать себя противоречиво. Когда тот был рядом, Дилюк, казалось, мог по-настоящему, ощущать себя дома, но в то же время был как на иголках. Отчего же? Быть может, считал, что таким образом он лишь обременяет себя ненужными чувствами? Неправильными? Недостойными? Или все же такими, что очень долго ассоциировались с болью? — Только потому, что она от тебя не значит, что она лучше. — Обижаешь, как раз поэтому вот эту красную лучше поменять местами с моей. Нужно держать красивое ближе, — едва ли не промурлыкал Кэйа в ответ, вставая с кресла и подходя к столу, безуспешно пытаясь посмотреть хозяину кабинета прямо в глаза. Несмотря на всю показушную эмоциональность, его взгляд был холоден, как снег. Даже нет, пожалуй, как лед — казалось, этот холод пронизывал от самых кончиков пальцев до глубины души. Все же на пламенного Дилюка это особого эффекта не оказывало. Разве что чувствовалось легкое раздражение, иногда в области кистей, что сжимались в кулаки, готовясь ответить на раздражителя, нежно врезав по столь самолюбивой физиономии. Но это было иногда, все чаще он просто игнорировал любые попытки вывести его из себя или хотя бы на разговор, что в их случае было практически одним и тем же. И это было возможно потому, что он уже успел привыкнуть. Однако редко владелец винокурни думал: «как же это глупо звучит», ловя себя на мысли, что был не только не особо против компании в виде названого брата, а даже сам изредка этого желал. Впрочем, это не выходило дальше его мыслей. Дилюк спустя мгновение (и спустя длительное противостояние своих же собственных мыслей) решил обратить внимание на подошедшего к нему Кэйю, устало поднимая глаза. Каково было его удивление, когда он никого там не обнаружил? А его и вовсе не было, удивления. Лишь очередной вздох. Похоже, что его покинули также неожиданно, как и пришли. Порой молчание может сказать куда больше, чем множество слов. Наверное, именно это и происходило между ними. Слишком многое они прошли вместе, но на меньшее упустили, пойдя разными дорогами. Они были полные противоположности — лед и пламень, как не иронично. Хотя то, что они были настолько разные, возможно, чертовски сближало их — они понимали друг друга лишь по быстро брошенному взгляду; они привыкли друг к другу, знали друг друга лучше, чем самих себя, но крайне часто были слишком далеко друг от друга, будто бы боясь обжечься или растаять. Скрывая множество-множество слов за полуулыбками, они продолжали молчать друг с другом. И… — Мне нравится молчать с тобой, — неожиданно для самого себя выпалил Дилюк. Кэйа, стоявший за приоткрытой дверью, уловил эти слова. — Наше молчание — лучшее, что у меня есть, — едва-едва слышно прошептал он в ответ.