dare

      Музыка, звучащая словно бы отовсюду, казалось, вот-вот пробьёт стены, разрушит их к чертям, оставляя за собой только подрагивающие из-за басов руины. Однако же материал дома не такой хрупкий, чтобы раскрошиться из-за какой-то там музыки, и потому здание всё же стояло неподвижно. Только прислонившись щекой к холодным стенам или полу можно было бы почувствовать вибрацию, приятно щекочущую кожу.       Подростки муравьями рассыпались по всему жилищу. Кто куда: одни расположились на диване и креслах вокруг журнального столика, на котором уже успели разлить что-то, что засохло липким карамельным пятном, и на который периодически выкидывали карты; музыку приходилось перекрикивать, однако, казалось, группка приспособилась, и потому иногда у них можно было видеть резкие, но короткие взмахи ладонями, что означало очередную «биту». Другие же стояли в гостиной, держа в руках пластиковые стаканы с пойлом, и дёргались под ритм рычащей акустики. Основная масса всё же остановила свой выбор именно на этом помещении, хотя что на кухне, что в коридоре, что даже на лестнице можно было встретить по несколько человек. То были и пары, развязно целующиеся и пристающие друг к другу, и просто небольшие компании тех, кто хотел уединиться в этом невероятно возбуждённом месте.       В небольшой гардеробной на втором этаже заперто было уже хороших пятнадцать минут. Даже если кто-то и заметил, как туда проскользнули две персоны, должного внимания обращать не пришлось. Мало кто оставался трезв, и уж тем более почти никому не было дела до чужой личной жизни, до тех пор, пока не целовались, умостившись прямо под носом.       Разгорячённые вздохи и причмокивания разносились по всему скромному помещению, источником света в котором являлся валяющийся на полу смартфон, что уронили в порыве страсти. На него периодически приходил вызов, но, как это бывает в подобных ситуациях, всем было абсолютно не до того гаджета. Куда интереснее всё же ощущать скользящие по бёдрам ладони, что сжимали кожу то тут, то там, а ноги от того даже почти подкашивались. Мягкие губы, что накрывали другие, влажные и, наверняка, припухшие, да раскрасневшиеся, заставляли желать ещё.       Юнги пробрался руками под чужую пёструю рубашку, красные квадратики которой немного ранее резали глаза в и без того переливающейся различными оттенками толпе. Благо, в темноте не видно почти ничего, да и глаза закрыты из-за поцелуя, которому Мин отдавался с головой и который возбуждал, поднимая вторую.       Чужие пальцы остановились наконец на талии, сжимая её. Парень потянул Юнги на себя, отчего тот будто бы отклеился от стены и прильнул к его телу. Мин Юнги целовался развязно и влажно, с напором и чисто своим темпом, и всё это в итоге мало кого оставляло равнодушным. Незнакомца же подпаливало хорошенько, и хотя по хватке его рук Юнги понял, что его готовы в любой момент развернуть, да грудью вжать в стену, чтобы оттрахать незамедлительно, этого почему-то не происходило. Сдерживается поди. Впрочем, Мину это на руку только. Его задача сейчас вовсе не в том, чтобы прогнуться под кем-то. И потому, хоть атмосфера к сексу располагающая, он гладит чужие рёбра пальцами холодными, чувствует, как кожа оттого у парня пупырышками покрывается. Юнги в поцелуй усмехается, чем вызывает некую растерянность. Это проявляется в том, как сильно его прижимают к себе, а упирающееся в низ живота чужое возбуждение только подтверждает намерение самоутвердиться. Всё это забавляет.       Юнги выпутывает руку из оков одежды и обхватывает указательным и большим пальцем чужой подбородок, наконец разрывая поцелуй.       — А ты неплохо целуешься, — врёт Юнги, другой рукой осторожно убирая ладони незнакомца со своей талии. — Но, увы, мне уже пора.       Пуская тихий смешок, Мин ловко ускользает от незнакомца, который, казалось, уже закипал. Благо, помещение тёмное, а телефон перестал звонить и потух. Юнги потому не составило особого труда отойти достаточно, чтобы забывший в какой стороне была дверь незнакомец не мог его словить. Быстро повернув ручку, Мин оказался за пределами гардеробной. Его глаза тут же ослепил яркий свет, который, впрочем, не помешал парню завернуть за угол, а затем второпях прошмыгнуть в дальнюю комнату.       Лишь притворив за собой дверь, Юнги обратил внимание на несколько пар глаз, устремлённых точно на него.       — Чего уставились? — выдаёт он, приподнимая бровь и одаривая всех присутствующих чуть ли не самым недовольным взглядом, что таился в его арсенале.       — Ну и как? — подал голос один из сидящих на мягком ковре возле кровати парней. Несколько ребят, что расположились рядом с ним, образовывая круг, переглянулись, а их губы наконец растянулись в ухмылке.       — Ясное дело он готов был разложить меня прямо там, — цокает языком Юнги и облокачивается спиной на дверь, скрещивая руки на груди. Он окинул взглядом сидящих в кругу, а затем нехотя перевёл взгляд на фигуру у окна. Тот парень упёрся задом о подоконник и, подобно Мину, тоже держал руки скрещёнными на груди. Его леопардовая рубашка, казалось, готова была в любой момент с треском отбросить несколько пуговиц, оголив ключицы её владельца. Он же беспощадно пилил взором самодовольного и дерзкого Юнги, который плевать хотел на то, чего там от него хотят.       Юнги же видит, как Чонгук желваками играет, а тёмные-тёмные глаза сквозь падающие на них пряди отросших волос прожигают в нём дыру. Становилось всё более неуютно, но Мин в общем-то и не обязан был испытывать даже чувства вины, так какого хрена чёртов Чон Чонгук всем своим видом показывал то, насколько он зол?       — И что, он лапал тебя? — интересуется, а затем заливается смешками один из парней, с прищуром глядя на главного гостя программы. Юнги взирает на него взглядом пустым, а затем нарочно меняет на весёлый. Сам усмехается, губу верхнюю кончиком языка облизывает.       — Конечно, — хмыкает он, будто бы цену себе набивая. — утром даже не удивлюсь, если синяков пару-тройку найду. Хватка у него пиздец; как зверь.       И смеётся. То ли фальшиво, то ли от нелепости несчастного мальчишки, вообразившего, что ему там Мин и отдастся. Смех его, однако, поддерживают, но даже не от того, что тот покалеченный будет, а от наивности жертвы. Наивности и доверчивости.       — А что ещё? Что ещё там было? — не унимаются другие, желая во всех подробностях услышать почти назревшую порнушку. Впрочем, в текстовом варианте тоже неплохо, только это будет больше как комедия, нежели что-то до невозможности возбуждающее.       А Юнги кайфует. Ему льстят такие расспросы, да самолюбие тешат. Потому что это он всё руками своими сделал, этого всего он сам добился. И каждый пропитанный желанием взгляд ему вслед вызывал неистовое удовольствие.       Юнги сексуальный. Юнги желанный. Юнги поиграть может со многими, а вот дойти до конца — ни с кем.       — Хах, да я потянул его к себе, а он, бедный, аж телефон из рук выронил, которым светил, чтобы хоть что-то там разглядеть, — ядовито выдаёт Юнги и в сторону смотрит, руки теперь в карманы убирая. — Потом уже сам как набросился, так моя спина со стеной поздоровалась.       Раздалось протяжное завывание вперемешку со смехом. Парни из круга рассказом наслаждались. Впрочем, каждый из них не против был бы с Юнги поразвлечься, если бы тот, правда, не был таким ядовитым.       — Может, ты уже заткнёшь свой рот наконец-то? — раздаётся со стороны окна голосом тихим, но пробирающе до мурашек низким. Юнги же брови вверх поднимает и смотрит в глаза Чонгука так, будто тот — очередная валяющаяся под ногами вякающая шваль.       — Какие-то проблемы?       Молчание длиною в пару десятков секунд казалось едва ли не вечностью, хотя напряжение разрасталось стремительно быстро и нагло, лапы свои без отвращения марая. А взгляд глаза в глаза не прерывался, словно это игра такая. Кто первый в сторону посмотрит, тот и проиграл.       — Слушайте, ребятки, оставьте нас ненадолго, — нарушает тишину Чон, а сам с места не двигается.       Пятеро ребят вновь переглянулись, кто-то друг другу покачал головой, как родители на отвратительное поведение своих детей. Вряд ли кому-то понравился такой беспардонный намек, точнее, прямой текст, но им и вправду дешевле было смотаться в поисках другого развлечения, чем ощущать на собственных плечах груз этой давящей неприязни между двумя. Неприязни?       Парни пожали плечами и поднялись с ковра, направляясь к выходу.       Юнги, конечно, оставаться с Чонгуком наедине не горел желанием, но и посмотреть на кого-то моляще, помощи прося, — тоже не в его стиле. А потому пришлось всё же отступить в сторону, кивком прощаясь с каждым, кто проходил мимо него и исчезал за дверью. Кто-то даже ладонью по его плечу похлопал, одними лишь губами произнеся клятое «удачи».       Когда же дверь в последний раз отозвалась щелчком, закрывшись, комната наконец погрузилась в тишину. Мин, честно говоря, устал уже пялиться в чужие глаза. Чонгук в другом конце комнаты вздохнул, прикрыв глаза. А Юнги этим моментом воспользовался и закатил свои, после уже злобно смотря на стену, что слева. Сам бы он ничего не сказал, потому как и наедине они остались не по его инициативе.       — Может, тебе стоило бы перестать уже себя так вести? — произносит Чон устало, хотя физически он более чем бодр.       — Может, тебе стоило бы сходить уже на хуй? — пародирует его Юнги, взглядом стену буравя, потому как лицо Чонгука ему давно осточертело.       Чон подходит достаточно быстро, но всё же медленно, как для того, кто хочет вмазать кулаком по чужому лицу, явно добавляя румянца к и без того красным из-за недавнего возбуждения щекам. Чонгук резким движением хватает ткань футболки Юнги, держит за грудки, да к себе притягивает. Смотрит сверху вниз и желваками снова играет, пока Мин упирается в него взглядом недовольным и, что самое главное, наглым, хотя он и вовсе не в том положении для подобных выкрутасов.       — Заткни свой рот и перестань вести себя, как блядь, — рычит Чон, руку сжимая крепче.       — Что ещё мне сделать? Может, отсосать? — хмыкает Юнги и пальцами подцепляет чонгуковские, чтобы разжать, да без толку. — Тебе ли не по хуй, сладкий? У тебя прав на меня нет. И вообще ни у кого нет, так что хватит корчить из себя непойми кого. Чонгук мог бы задохнуться, только слова Мина эти для него не в новинку. И ему, в общем-то на них так же плевать, как и Юнги плевать на него.       — До чего же ты невыносим, — цедит сквозь зубы Чон, и, честное слово, видя чужую ухмылку, сдерживает себя изо всех сил, потому как руки не просто чешутся, а зудят уже.       — До чего же ты заебал.       Ещё одно слово. Ещё одно блядское слово и Чонгук готов дать волю рукам.       Но Юнги не говорит, Юнги смеётся и снова дарит Чону тот взгляд, из-за которого у последнего дыхание перехватывает, из-за которого он задумывается о том, что и вправду может быть таким никчёмным, каким видит его Мин.       — Убери-ка от меня, наконец, лапы свои, — уже ледяным голосом чеканит.       — А лапы того мужлана уж очень тебе понравились, а? — усмехается Чон, затем продолжает: — Даже синяков он тебе оставил, чтобы ты его не забыл. А как тут забудешь, м? Какой он был сексуальный и напористый, как зверь, да?       Юнги мрачнеет, в глаза напротив смотрит так же холодно, только под этим слоем льда кипит лава гнева. Чонгук невероятно бесит и лезет не в своё дело.       — Я повторяюсь, — цедит. — Тебе. Ли. Не. Похуй?       — Я повторяюсь, Юнги, расшифровываю для твоей башки пустой: мне не похуй.       И в тот же момент Чонгук отталкивает Юнги от себя, чтобы его тело врезалось в дверь. С той стороны слышится грохот, а кто-то даже шарахается, но, ухватившись за сердце, идёт дальше, чтобы вечер себе разборками какими-то не портить.       Мин шипит, морщится слегка, но когда веки разлепляет, чонгукова рука уже сбоку упирается в дверь, а сам Чонгук впивается в его губы своими, затягивая в поцелуй жаркий и, блять, не менее напористый, чем тот, что в гардеробной подарил ему незнакомец. Юнги готов поклясться, что в животе у него бабочки, вообще-то, из-за того, что его только что в дверь въебали, а не из-за того, что другая рука Чонгука под футболкой уже оказалась и на пояснице улеглась, надавливая, заставляя то ли прогнуться, то ли к самому Чону прижаться. Юнги готов поклясться, что отвечает на поцелуй, вообще-то, потому что ему интересно, что будет дальше, а не потому что губы слишком привлекательные, чтобы не сделать этого. Да пусть он хоть сто раз поклянётся, только дорога в ад ему обеспечена, ведь клятвам такого искусного обманщика никто на небесах и не поверит.       Впрочем, Юнги так легко сдаваться не собирается, да и сам себе ни за что не признается, а потому губы Чона кусает больно, не жалея, оттягивает нижнюю и усмехается. Тот зеркалит усмешку, но не потому, что Юнги издевается, а потому что это лишь жалкие попытки издёвку изобразить. Чонгук точно уверен, что Юнги хочет. Он знает это наверняка, как и знает то, что если опустить руки на чужие ягодицы и сжать их, Мин выдохнет горячо и в рубашку пальцами вцепится, ведь коленки подгибаются покруче, чем в гардеробной.       — Ты где такую идиотскую рубашку-то взял? — прямо в губы спрашивает Юнги, всё ещё усмехаясь, хотя ситуацию вовсе не контролирует, как себе навоображал. Атласная леопардовая рубашка выглядела нелепо, но отнюдь не для Чонгука, который с ответом не медлил:       — А ты что, с собаками подрался, что у тебя джинсы все порваны?       — Да, с такими, как ты. Тупыми и только рычать умеющими.       — Сучка, — хмыкает Чон, а затем накрывает чужие губы своими, сразу же языком в рот скользя, пока руками нагло мнёт чужие ягодицы. Юнги и сам не отстаёт, поддевая чёрные пуговицы и расстёгивая лихо одну за одной, вызывая тем самым улыбку на устах Чонгука. Кто же знал, что игра в «правду или действие» поможет ему добраться, наконец, до Юнги, который теперь млел в его руках, хоть и пытался это скрыть.       И Чонгук поцелуями к шее спускается, кожу зубами зажимает, вырывая с миновских уст вздохи, что граничили со стонами. Юнги же его отвлекает, снимает рубашку и откидывает её в сторону, а сам ладонями тело исследует, нарочно царапает, поддразнивая. Чонгук ведётся, шалеет. Он, откровенно говоря, стоять у двери заебался, потому замком щёлкает и подхватывает Юнги под бёдра, на руки беря. Тот в удивлении обнимает Гука и руками, и ногами, охая, когда оба на кровать падают. Чонгук сразу Юнги от футболки избавляет, после чего наконец-то припадает губами к груди. Покрывает поцелуями, вскоре и вовсе россыпью оставляя засосы. Юнги охуевает по-особенному сильно.       — А ты не прихуел ли, Чон? — хрипло спрашивает он, приподняв голову, чтобы посмотреть на Гука, и запускает руку ему в волосы, чтобы убрать их с лица; сжимает в руке, чуть оттягивая.       — Да мне похуй, если честно, — бросает Чон и, плавно проведя ладонями по миновским бёдрам, сжимает их с силой, после по-особенному болезненно кусая Юнги в области рёбер. С уст слетает стон, и Чонгуку безвозвратно сносит башню.