(drank)
13 января 2021 г., 22:00
pour up, drank, head shot, drank, sit down, drank, stand up, drank, pass out, drank, wake up, drank, faded, drank, faded, drank.
Чонгуку нравится, как изгибается по краям комната — так, будто он смотрит в иллюминатор. Когда поворачивает голову, всё идёт сначала волной, а затем фокус зрения резко перемещается к центру. Стена для него выглядит почти овальной, картина с неё становится всё ближе и ближе. «Падение мятежных ангелов» — Чонгук знает, как она называется. Только не знает, почему ангелы выходят за пределы рамки и несутся к нему, мельтеша перед глазами и щекоча своими крыльями. — Чонгук, Чонгук-а! Тэхён проводит по его щеке чем-то мягким. То ли пером, то ли кончиками пальцев — они у него нежные, будто поцелуй бабочки. — Что с тобой? С ним всё в порядке. Краски с чужим приходом вернулись на картину, но стена всё ещё надувается. Как и голова Тэхёна — его лоб увеличивается, два обычных глаза и третье око мигают лениво. Его ресницы, до этого похожие на лапки крошечных пауков, теперь превращаются в пушистые веера с острыми концами. Чонгук о них не хочет резаться, а потому отодвигается. У Кима такое смешное лицо, когда он удивлён, особенно когда вверх ногами, как сейчас. Радужки глаз переливаются глубоким синим, а посреди зрачка бликует свет люстры. — Что ты принял? Чонгук кривит лицо от категоричности этой формулировки. Он ничего не принимал, просто попробовал. Зелёные продукты чаще всего гипоаллергенны, ростки зелёной травы в марте означают обновление и приход весны, и, конечно же, зелёный — любимый цвет Тэхёна. Почему тогда он позволяет себе хмурить лоб и на Чонгука злиться? — От одного раза ничего не случится, хён. Тем более я всё ещё прекрасно соображаю. Тэхён с ним не спорит. Забирает только конфету изо рта — заботится, чтобы не подавился — и толкает качели, на которых Чонгук до сих пор висит. Не отчитывает, а прощает. Чонгук знал, когда выбирал партнёра. — Хён, постой. — даже в речи своей не запинается. Он знал меру, не пробовал больше одного фужера. — Я тебя люблю. Чужая улыбка кажется кривой и вымученной. Наверное, из-за того, что Чонгук видит её вверх дном. Чонгуку нравится, когда в ушах тихий шум. Когда звуков нет ни внутри, ни снаружи. Он будто в вакууме, где звуковая волна не распространяется, не в силах противиться законам физики. Он, вот, тоже им противиться не может — падает на гладкий начищенный паркетный пол, будучи не способным сопротивляться гипнозу появляющихся то тут, то там, разноцветных кругов. Он надеется, что не воспроизвёл падением слишком много шума — не хотелось бы разбудить Тэхёна. Тот лежит на диване, свесив руку так, что пальцы касаются пола. Ему во сне не страшно, что его за запястье цапнет существо из-под дивана, но вот у Чонгука сердце колотиться начинает бешено, когда он, прижавшись щекой к паркету, видит сверкающие в темноте глаза. Они горят чем-то нездоровым и бешеным, заманивают своей блестящей чернотой, обволакивающим дурманом. Вокруг тишина, в уши будто набили вату, но Чонгук всё равно слышит вкрадчивый шёпот. Действительно, что с того, что он немного поделился с Тэхёном сегодня? Намджун ему ведь так и сказал, когда отсыпал яркого зелёного порошочка: — Не надо быть жадиной. Чонгук уже в который раз растворяет его в бокале и выпивает до дна один. Золотистый ободок стеклянной посуды отражением света почти сразу же начинает резать глаза, но это ничто по сравнению с ощущениями после. Тэхён называет это тревожными звоночками, но он не понимает, не пробовал ведь никогда — так он, по крайне мере, думает. Зато Чонгук понимает всё, и Тэхён его раздражает своими нравоучениями. Но это ничего, ведь, скрашивая будни любимым способом, он скрашивает и отношения с Кимом. Испив немного совсем, даже сделав всего пару глотков, Чонгук чувствует свою влюблённость в разы острее. Она буквально заслоняет все невзгоды и недомолвки. Когда на языке растворяются последние капли, Чонгуку кроме Тэхёна не хочется ничего. Разве это не прекрасно? Разве это не то, чего хочет каждый — раствориться в другом человеке полностью? Даже если этого приходится добиваться путём растворения кое-чего другого в двухстах миллилитрах дистиллированной воды. Прямо сейчас, когда Ким с приоткрытым ртом сопит, Чонгук не может противиться соблазну — расстёгивает чужую ночную рубашку, прижимается липкими губами к блестящей в свете луны коже. У них так давно не было. Тэхён всё отнекивается, не хочет почему-то. А Чонгук злится — почему он всего себя отдаёт, а взамен того же не получает? Но сейчас Ким от его рук не отвертится. Даже не пошевелится — на него жидкость странно подействовала — только утром заметит, как Чонгук для него и на него постарался. А сам он утром поймёт, что никакого существа под диваном не было. Осознает, что безумные, горящие в темноте глаза — его собственные.***
Тэхёну в пьяном угаре целоваться нравится намного больше, чем на трезвую голову. Он не в курсе, правда, что пьяны они не от вина и даже не друг от друга, но ему эта информация и ни к чему. Они ведь теперь наконец-таки могут сполна друг другом насладиться. Чонгук может им насладиться. Тэхён несколько дней всё пытался затащить его куда-нибудь, остаться наедине. Совсем не входил в чонгуково положение — до встречи с Намджуном оставалось всего пару дней, и без того, что он даст, ощущения совсем не те. Чонгук уже не может без пелены перед глазами и душного, тяжёлого, сковывающего лёгкие воздуха. Тэхён его не понимает и понимать не хочет. Зато сейчас, когда его сознание уплывает, тонет, всплывает, воскресает и, уносясь на небо, сверхновой взрывается, он согласен на всё. Даже на то, что, когда Чонгуку становится мало, он предлагает добавить огня, разделив один кругляшок на двоих. Зрачки чужие радужку затапливают, резко сужаются, а затем по новой. Пульсируют, как и сердце, качающее кровь усиленно, гонящее её с тройным ускорением. Вены на лбу вздуваются, рот раскрывается в недостатке кислорода, и Чонгук наконец-таки чувствует себя живым. Мир вокруг громкий и яркий, оглушительный и ослепительный, но этот лёгкий дискомфорт можно перенести ради избавления от пресности и серости, окружающей всё остальное время. Их губы сталкиваются, мир разукрашивают цветные подтёки. Тэхён цепляется намертво, громче обычного кричит, на каждое чонгуково «люблю тебя» сжимает зубы. Чонгук хочет слышать ответ, сжимает бёдра сильнее, за язык кусает, пытается признание хоть комплиментами выбить: — Ты самый красивый на свете, краше всей Вселенной. От тебя взгляд не оторвать. На мгновение приходящему в себя Тэхёну хочется плакать — он видит, насколько крепко зажмурены чужие глаза. Наутро же, с головой, от боли напоминающей наковальню, он себе в этом желании не отказывает. Глотает горькие слёзы, набивая рюкзак и строча смс в ближайший отель — больше с Чонгуком он ночевать не намерен. — Этого больше не произойдёт, хён, останься. Чего не произойдёт? Он ничего не подмешает ему в вино или перестанет встречаться с Намджуном в принципе? Тэхён ведь ещё после первого раза просил этого не делать. Чонгук согласился, но где они сейчас. Поэтому Тэхён больше не верит. — Ты врал, когда говорил что любишь меня. — Никогда не врал. И я люблю тебя. Слышишь? И сейчас люблю. — Тогда почему уходишь? — Тэхён бы закончил это представление, развернувшись и хлопнув дверью, но Чонгук сейчас трезвый. И пока он хоть что-то осознаёт, может быть, до него получится достучаться. — Себя я люблю больше. И мне больно видеть, как тот, кого я люблю многие годы, катится в пучину и убивает себя. Я не могу на это смотреть. Поэтому я ухожу. — Ну и катись. — пожалуйста, нет. — Всё равно с тобой уже всё по-другому. Это, наверное, даже к лучшему. Тэхён даже не оборачивается. Так и покидает стены квартиры, проводя рукавом по щекам. А Чонгук, глядя в чужую спину, понимает, насколько сильно он его ненавидит. И после его ненависть только растёт. Она, как чёрная дыра, поглощает весь свет вокруг. Тэхёнов образ над ним дамокловым мечом нависает, преследуя. Даже в доме у Намджуна, пока он смотрит в зеркало, Чонгуку мерещится чужой силуэт за спиной. Фантомные прикосновения длинных пальцев пытаются остановить его руки, отдающие деньги. Едва не выбивают пакет с порошком уже в квартире, а потом окольцовывают шею за непослушание. Чонгуку душно. У Чонгука кислород перекрыт, лёгкие будто вспороты тысячами иголок. Всё тело горит, вот-вот воспламенится, но почему-то эйфория всё не приходит. Сознание не туманится сладкой поволокой, оно сосредотачивается на пульсации в висках, на ледяном полу под задницей — ради заветного пакетика пришлось повременить с оплатой электричества — на старой
