Холодно

      Бдение ночное было уделом Финиста: девиц — а Яга какая-никакая, а всё ж… девица — нехорошо в ночи у костра оставлять сидеть, пусть и приходилось иногда, а ни Колобку, ни только вышедшему из царства мёртвых Кощею Ясный сокол, как и любой уважавший себя богатырь, не доверял, а Иван, Ванюшка Муромец… Ночью в глухом лесу, когда надо службу нести, сторожить, он спал слаще девицы в опочивальне. Видно, от богатыря у Ванюши был только сон крепкий, беспробудный, а вот чутья да храбрости — маловато. Поэтому Финист сидел, сколько мог, у костра: руки грел да к лесам ночным прислушивался, к шорохам их.       Но теперь отчего-то вместо лесов слушал Финист тяжёлое, рваное дыхание Ивана, который лежал нынче спиной к костру: стеснялся слёз своих, боялся слабость свою показать, какая одолела его, когда он только из царства мёртвых вышел сам не свой. Боялся, может, что Финист его засмеёт, станет позорить, как тогда, на площади. А ведь тот места себе не находил, с жадностью вслушивался в каждый всхлип Ивана, и сердце его замирало всякий раз, ухало, как в пропасть падало. И всякий раз чувствовал Финист, что тянет его к Ванюше: подойти хочется, как в первый вечер, положить руку на плечо да поговорить по душам. Не из камня Финист Ясный сокол сделан, душа у него тоже болит и плачет: любил он Илью Муромца, как отца своего и учителя мудрого да справедливого, да и Иван… не чужой уж теперь…       Финист неуверенно пересел поближе к Ивану да стал глядеть в потрескивавший костёр. Хотелось ему сказать что-то доброе, ладное, чтобы Ванюша Муромец сразу духом воспрял, чтобы сразу улыбка на лице расцвела. Красит она его… Любуешься, а налюбоваться вовек не сможешь! А слёзы Ивановы Финист и вовсе не мог вынести. Раньше девица какая заплачет, так её суженый к груди прижмёт, по косам толстым проведёт, вот и всё. А тут… Всё не так с этим Иваном.       — Ты прости меня, Иван, — тихо начал Финист, — я… не со зла я смеялся над тобой тогда. А ныне и подавно не смеюсь.       Ванюша резко приподнялся на локте да так грозно глянул на Финиста, что стыдно тому стало. Не о том уж он хотел сказать, ой не о том. Да только не учат богатырей душу наизнанку изворачивать, оголять её перед всеми да всем показывать. А Иван мог, и Финист этому завидовал, но без злобы: хорош он… Захочет — засмеётся заливисто, молодецки, с удалью, захочет — скажет, что по сердцу, а что не так. Но видно, даже он стеснялся своего горя ядовитого, изнутри царапающего, прятал от всех свои слёзы.       — Это всё? Ну спасибо, — зло буркнул Иван, отворачиваясь, а спина его задрожала пуще прежнего.       Ночную тишину вновь разорвал сдавленный всхлип. Финист немного растерянно оглядел поляну, спутников, чтобы убедиться, что все спят, и едва касаясь, погладил дрожащего Ивана по плечу.       — Ваня… Ванюша… — тихо приговаривал Финист, осторожно касаясь Муромца, чтобы не спугнуть. — Славным богатырём был твой отец. Молодец первый, самый сильный, самый добрый… Я ведь всему, что сам знаю, у него научился… Заботился он о нас, как о детях своих, ко всем был справедлив, всех любил по-отечески…       — Да что ты понимаешь? — со злостью всхлипнул Иван, глядя заплаканными глазами, тёмными от горя, прямо в лицо Финисту. И так Соколу не по себе стало, так пробрал его этот взгляд жгучий, колющий, хоть тут под землю бы и провалился. — Я всю жизнь рос один, у меня вообще никого не было! А тут… Мы с батей только-только жить по-человечески начали… А он…       Финист улыбнулся тихо и немного печально, с болью затаённой, что в душе долгие годы носил.       — Тебя-то твой отец любил всю жизнь. Знаешь, у камней-то души нет, и не чувствуют они ничего, не ведают, а Илья Муромец, пока в камень обращён был, — хочешь верь, хочешь не верь — жил любовью к тебе, она ему под каменными доспехами душу грела да там держала.       — Д-думаешь? — Иван неуклюже, как мальчишка, вытер слёзы рукавом, сел к Финисту плечом к плечу. Он так дрожал, что хотелось укутать его потеплее да мёду доброго принести, чтоб боль поутихла.       — Уверен. Любил он тебя, Ванюша. И сейчас, верно, любит.       Закрыл Иван лицо руками да задрожал пуще прежнего, сгорбился, оставив Финиста глядеть удивлённо-напуганно.       — Да что ж ты, Ваня? Ну не горюй, будет тебе… — Финист неуверенно, робко провёл по волосам Ивана крепкой рукой. Мягкие они оказались, мягче, чем у любой девицы. Так бы и гладил их Финист… Да только не увидел бы кто… Иван, шмыгнув носом, слабо, как будто нехотя, мотнул головой.       — Мы ведь и не знали друг друга толком… — вздохнул он.       — Но твой отец хотел тебя знать, богатыря видел, когда ты и камня играючи поднять не мог. Это дорогого стоит, когда отец сына любит, — отозвался Финист, сжимая руку в кулак.       — О чём это ты?       — О том, что повезло тебе с отцом, Ваня.       — А тебе? — Иван пододвинулся ближе, заглядывая Финисту в глаза, потёрся плечом неловко, как бы нечаянно, а на удивлённый взгляд легко ответил: — Холодно.       Финист тоже пододвинулся ближе, правда не из-за холода. По-своему тёплый был Ванюша Муромец, и всё-то Финисту хотелось его касаться. А ежели холодно, так и согреть бы Ясный сокол мог. Что ж ему, тепла своего жаль? Да стыдно.       — И мне повезло, — почти шёпотом отозвался Финист. — Любил я его… Да и сейчас, верно, люблю, только он меня знать не хочет.       — Тебя? Ты же это… первый богатырь в Белогорье, тебя все любят.       — А он меня знать не желает, — улыбнулся Финист, всё крепче сжимая пальцы в кулак. Он уж думал, отболело, прошло. А нет, каждый раз больнее раскалённого железа жжёт, хоть волком вой. — Ну… Не повесил, и на том ему низкий поклон.       Иван от услышанного аж подпрыгнул. Посмотрел на Финиста впервые с удивлением и интересом. Красиво посмотрел, сердцу сразу теплее стало, мягче.       — А мог? — с удивлением спросил Иван.       — Мог, — спокойно ответил Финист.       — А за что?       — А будешь много знать, Ванюша, уболтаешь не только голову каменную, но и Василису свою.       Обиженно надувшись, Иван отсел от Финиста, повернулся к нему спиной. Опять закручинился поди.       — Не держи на меня зла, Ванюша, но не могу я тебе сказать. У каждого есть такие тайны, что даже родному человеку сказать стыдно, — произнёс Финист печально, стараясь боль внутри унять. Родному отцу, пока отроком был, сказать боялся, а полюбившемуся-то… Нет, много у Финиста Ясного сокола сил, да на такой подвиг не найдётся. Ежели кто узнает, что Финисту по душе добры молодцы, то не сносить ему головы.       — Родному, говоришь? — задумчиво протянул Иван, вновь возвращаясь на своё место рядом с Финистом — плечом к плечу.       — Ну… да. Знаешь, Ванюша, мне ведь раньше никого роднее братьев-соколов и не было, да только что им беды человеческие? Ты им крикнешь жалобно, и они тебе в ответ закричат. Слышал ли ты, как соколы в небе грозовом бурю кличут? За душу берёт, до того пронзительно. Да только не утешишься этим, всё равно скребёт на душе, словно кошка какая. Хорошо это — ветер в небесах с соколами рассекать да дразнить, да только ничто не утешит и не вылечит так, как тепло человеческое.       И хотел Финист обнять Ванюшу, да боязно было: вдруг поймёт, разгадает всё, что на душе у Финиста творилось, поймёт, почему сердце его раненым соколом билось и почему сейчас замирает так горько-сладостно. А Иван вдруг сам прижался и молчал долго-долго. И потом, вновь в глаза глядя, коснулся осторожно щеки, погладил её трепетно, стоило только Соколу непроизвольно потереться об руку.       И Финисту стало намного теплее.