The Note

      Я проснулся раньше сегодня. Обычно, я сплю до упора, так как засыпаю поздно. Спать мне редко хочется, сам знаешь. Зачастую я просто лежу по ночам, глядя в потолок, или рисую до потери сил.       Но сегодня я проснулся раньше. Хотел увидеть тебя спящим.       Но не увидел. Ты лежал в своей кровати, глядел в потолок такими пустыми, зелёными глазами. Я понял, что ты не спал сегодня совсем. Локоны безобразно лежали на подушке. Раньше я не придавал особого значения подобному виду. Но именно сегодня и именно сейчас ты казался мне особенно милым.       Я поцеловал тебя в лоб. Ты не торопился вставать. Я привык к тому, как энергия всегда циркулировала в твоём теле. Ты редко валялся в кровати – сразу с утра бежал к своим излюбленным механизмам и проводам. Но сегодня ты никуда не спешил.       Я долго сидел рядом с тобой. Когда ты таки встал с постели, я хотел расчесать твои волосы, но ты сделал всё сам. Намного менее аккуратно, как я заметил. Ты не ел свой завтрак. Лишь зря перевёл продукты, дурак!       Ах, сегодня ты был особенно медленным, нерасторопным. Мне это совсем не нравилось. Стоило бы отчитать тебя.       В твоём почтовом ящике не было утренней газеты, словно бы вечно осторожный и пунктуальный почтальон специально не положил её, чтобы не добить тебя какой-нибудь статьёй.       Потом мы гуляли вместе. Ты молчал. Это так странно для тебя. Я рассказывал тебе о цветах, деревьях, небе… Я рассказывал тебе обо всём, что мог бы нарисовать. Когда я указал тебе на кошку, ты ничего не ответил. Ты даже не посмотрел на неё. А я люблю кошек.       Я стоял в стороне, когда ты говорил с могильщиком. Я видел, как ты расплакался, поэтому и подошёл ближе, чтобы обнять тебя, утешить. Это тебе не помогло. И это расстроило меня. В тот момент я совсем не понимал причины твоих рыданий.       Обратно мы шли молча. Едва переступив порог, ты упал на колени и вновь залился слезами. Я видел, как ты прижимал к себе фотографии, бегал глазами по сохранённым письмам. В этой картине было что-то своеобразно прекрасное. Я люблю красивые вещи. И красивых людей. Но я не люблю то, что ты плачешь.       Я решил оставить тебя в покое, тебе было не до меня. Я отправился домой.       Икабан не открыл мне дверь, так что зайти пришлось самому. В доме было очень тихо.       Я нашёл Икабана в моей комнате. Он не вытирал пыль, как обычно. Лишь стоял и куда-то смотрел. Я даже хотел отругать его за безделье, но передумал.       Моя сестра сидела в своей комнате. Я решил выпить чаю с ней. Она любит пить чай в компании, а мне нравится видеть её счастливой.       Но сегодня она не улыбалась. Мейпл даже не предложила мне чашку, поэтому мы сидели без чая и сладостей. Я наблюдал за тем, как слёзы бежали по её красивому лицу. Я ничего не мог сделать для неё. Всё равно я никогда не умел успокаивать людей. Просто ждал, когда она сама затихнет, хоть мне и совсем не нравились её рыдания.       В гости пришёл наш общий друг. Я видел, как Нацуса обнимал её. Я слышал, как он успокаивал её. Вместо меня. Но я бездействовал, не хотел даже пытаться мешать им. У сестры «романтичная сцена». Совсем как в одном из тех глупых романов, что она мне подкидывала.       Но её слёзы мне наскучили, и я оставил их наедине.       Весь дом был тих. Работники никогда особо не шумели, но сегодня тишина стояла гробовая.       Я нашёл отца в одном из коридоров. Сегодня он никуда не поехал. Отменил все встречи. Отец ходил мимо моих работ. Он водил по ним руками, хоть я и просил его перестать трогать картины. Иногда он тяжело вздыхал. В какой-то момент даже пожалел о том, что некоторые из них были подарены или проданы. Я всегда ему об этом говорил, так что теперь оставалось только закатить глаза.       На балконе в студии я нашёл Мари. Сегодня она не нежилась под солнцем. Вместо этого она забилась под кресло, на котором я люблю сидеть. Мне так и не удалось дотянуться до неё, чтобы погладить.       Я вновь побывал в саду, где росли любимые розы матери. В очередной раз они заставили меня подумать о крови, что бежит по телу, разливается по земле. Я люблю розы. Ты знаешь об этом.       Но сегодня они казались мне особенно жуткими и вместе с тем прекрасными.       И когда я вернулся к тебе, ты лежал на полу совсем без сил. Я не мог сделать ничего для тебя. Я просто сидел рядом и смотрел на то, как тебе плохо. Думал. Много думал об отце и сестре, о Икабане и Нацусе, о Мари и тебе.       А ещё я думал о матери. Даже не знаю, плакала ли бы она? Как считаешь?       Знаешь, я никогда не чувствовал себя частью этого общества, мира. Знаешь, мне всегда казалось, что я один. Я любил то, что любил совсем один. И ненавидел то, что ненавидел совсем один. И я никогда не верил в то, что кто-то способен говорить со мной на одном языке, способен понять меня, принять меня. Такого странного.       Именно в тот момент, когда ты заснул, окончательно выдохнувшись, когда я коснулся твоей влажной щеки, я кое-что понял.       Я понял, как люблю тебя. Не только тебя, но и всех остальных.       Я понял, что вся моя боль не прошла. Она лишь передалась тебе и им.       Я понял, что потерял всё. Больше мне не разделить чудесные моменты с тобой, не посидеть вместе с Мейпл за чашкой чая, не погладить Мари, не нарисовать картину, не опробовать что-то новое.       Я понял, что никогда не смогу рассказать тебе о том, как сильно я сожалею.       … и ещё я понял, что ты никогда не узнаешь об этом монологе.