Redject

      Тварь состоит из кусков. Риджет-Таун — тот еще райончик. В округе куда ни глянь нет ничего целого. Тварь тоже от всего и всех, кто его окружает, отрывает по чуть-чуть и шьет из этих лоскутов себя. Так проще приспосабливаться, куда б не зашвырнула судьба. Не родное легче выбросить, если не пригодиться. Например, гордость не втиснуть в разбитый затхлый «номер», и от нее приходится избавиться. Иные же, кто не способен на это, вываливаются из реальности, выпадают из жизни, выходят: в открытые окна местного блевототауэра — чтобы со злобным скулежом на губах лететь вниз десять, двенадцать, пятнадцать этажей — кому куда хватит терпения предварительно вскарабкаться, пока не рухнут мешком с костьми на грязный разбитый асфальт. Или шагают в заманчиво распахнутые двери диациталморфинового безумия — шкериться по полутемным тупикам лабиринта жилых муравейников около электрощитовых или, сидя на лестничных пролетах, прислонившись к исписанным граффити стенам, вдыхать серый порошок — вперемешку с уличной пылью. Где бы он не очутился, Тварь приспосабливается с живучестью таракана. Теперь он привыкает к пьяной ругани за стеной, к жирным сороконожкам, бегающим по столу, если ночью резко зажечь свет, к подозрительным взглядам копов на улице, потому что любой, кто осел в Риджет-Тауне уже виновен. Или сошел с ума, позволив скинуть себя в эту помойку человеческих душ, вместо того чтоб сразу — как стреляют безнадежных лошадей, сломавших ногу — пустить себе пулю в голову. Тварь носит очки со стеклами вместо линз, чтобы камеры, распиханные по округе, не отсканили лицо, не потому что верит, будто эта чушь сработает, а потому что в это принято верить на здешних улицах. С двух до пяти ворочает туши на конвейере скотобойни, красиво названной мясокомбинат, потому что запах оружейного масла не выносит, а в округе вся работа свелась к двум самым простым потребностям человека: жратве и оружию. Дома на ходу раздевается, сдирает с себя тяжелые армейские ботинки, бросает одежду на пол и шлепает босиком к календарю на стене — зачеркнуть еще один день, хоть и не помнит у кого украл эту привычку. За стеной сбоку играет рок, визжит гитара и ревут барабаны. В «номере» сверху, судя по стонам трахаются. Тварь знает, что над ним этажом выше живет проститутка и даже видел ее пару раз — тихую девочку с забитыми потухшими глазами. За окном вечер. Вспыхивают вывески баров и местных забегаловок. Темные облака, напротив, стягиваются вокруг последних этажей «Толстяка» и башня жилого комплекса со стороны кажется безголовой. Город прячется в потемках, как нищий кутает гнойные язвы в жалких лохмотьях. Тварь приказывает себе лечь и заснуть. Но руки сами тянутся к недопитой бутылке виски на столе. По телевизору крутят историю о строительстве Броунусет-Сити, приправляя заунывную болтовню сверкающими картинками безбедной жизни за высокой стеной. Тварь смотрит, глотая бухло из горла и вспоминает резкий запах сырого мяса, который преследует его всюду на работе. И как утром столкнулся с очередной труповозкой, пока полиция наматывала круги вокруг очередного тела прыгуна, распластавшегося на асфальте, под черным брезентом. «Удобрение», — думает Тварь, — «для того, чтоб взрастить цветок, нужно, чтобы что-то предварительно сдохло и сгнило. Даже самому чистому и прекрасному созданию в мире нужно что-то жрать». Заводы Риджтауна, свалки, люди — топливо, которое необходимо чтобы Броунсет жил и развивался. Тварь лениво думает, может, это и правильно, что он и ему подобные жертвуют собой ради благополучия других. Может, это лучшее, на что они могут сгодиться. В замочной скважине царапается ключ. Щелкает замок. Рик аккуратно закрывает за собой дверь, но дальше порога не идет. Словно боится запачкать ботинки. Тварь смотрит на него с дивана молча. «Первым говорит тот, кто лишний». Эту фразу Тварь услышал случайно на улице от местной гопоты, которые толкали ее с умным видом, словно уличную мудрость. Услышал и забрал себе. — Почему ты вечно селишься в таких дерьмовых местах? «Потому что только дерьмо стоит дешево», — хочет ответит Тварь, но молчит. Виски просится наружу. Почему-то от вида Рика тянет блевать почище чем от запаха помойки. От вида выглаженной рубашки под темно-синим пиджаком, от красиво уложенных черных блестящих волос — чуть длиннее, чем разрешено уставом, чисто выбритого лица, черных лайковых перчаток, которыми, кажется, даже трогать здешние предметы — преступление.       Серые глаза Рика между тем шарят по комнате, пытаясь найти хоть одно место которое кажется достаточно чистым, чтобы присесть. Не найдя чего-то, вызывающего доверие, в качестве компромисса, Рик аккуратно прислоняется к дверному косяку. — Вообще, я по делу. — Ага. Расцепить зубы оказывается не так то просто. Тварь почти гордится, что у него получается. — Ты всегда ходишь только по делу. В глазах Рика что-то вспыхивает и гаснет, почти мгновенно. — Ты пьян. Может, мне лучше зайти попозже? — Нет, — булькающий звук вырывается из горла, и Тварь прихлопывает рот рукой. Если Рик уйдет, то хрен знает, когда они снова увидятся. Кроме того, ведь зачем-то он ехал в такую даль. Лично. Не послал дежурного лейтенанта, не позвонил. Переоделся в лощеного франта, чтоб не узнали, и притащился сам. — Выкладывай.