Полюбивший Бог Смерти

Антон медленно пробегается длинными окольцованными пальцами по струнам гитары, закусывает губу, прикрывает глаза, и пытается подобрать идеальную мелодию под слова, которые преобразовывались в первые строчки новой песни. И в тишине ночной мы потеряем себя… Антон морщится, неровно выдыхает и откладывает музыкальный инструмент в сторону, тянясь к пачке сигарет. Сидеть ночью на крыше, играть на гитаре и курить терпкие сигареты — для него было привычно, обыденно и стандартно. И ещё пару дней назад компанию ему составляла Ира: весёлая девчонка с каштановыми волосами и беззаботной улыбкой, но которая уже сегодня вдруг решила, что ей по душе другой образ жизни. Парень не препятствовал решению, безразлично пожал плечами и пожелал удачи. Любил ли он её? Наверное, нет. Антон вообще в любовь не верил, в дружбу — несомненно, а любовь для него была лишь иллюзией, химией, которую наивно величают самым великим чувством. Парень жил музыкой, подрабатывал в кафе баристой, пел иногда на днях рождениях и этим тоже получал сносные деньги. На жизнь хватало, а за большим парень не гнался. Он любил ночь и музыку, которая рождалась под его пальцами в тихие вечера: холодные и тёплые, в дождливые и ветреные. У Антона был всего лишь один друг — Дима, который уже обзавёлся семьёй. Дружили они с детства, поэтому каждый знал другого более, чем отлично, понимали друг друга без слов, и Дима не считал нужным указывать Антону как жить, а тот в свою очередь приносил на каждую встречу цветы для Кати и шоколад для детишек. Полная гармония. — Курение убивает, — голос за спиной был хриплый, тихий, но приятный, и Антон даже дёрнулся, но вовремя схватился руками за край, чтобы не навернуться с высоты. Умереть он пока не спешил, успеется ещё. — Алкоголь, высота, самолёты, огонь, — парень загибал пальцы, перечисляя и замечая в тени ночи незнакомца. — Всё, так или иначе, может убить. — Верно. Антон прищурился, выпустил изо рта дым, пытаясь рассмотреть, кто скрывался в ночной темноте. Обладатель имел красивый голос, вполне молодой, но не спешил показываться на тусклый свет лампочки. — Сыграешь? — предлагает незнакомец и Антон чуть ухмыляется потрескавшимися губами, но зачем-то кивает, поворачивается снова к миру, и берёт гитару в руки, настраиваясь. Не было страха, что за спиной стоит неизвестный человек, ранее которого здесь точно не было, ведь Антон каждый день приходил на эту крышу, проводил время с тишиной, сочинял песни, никому не мешая. Ночная тишина помогала ему сосредоточиться, отпустить какие-то неприятные моменты, произошедшие за день, нравилось просто понаблюдать за тем, как весь город засыпает, как поочередно в домах гаснет свет, как маленькие огоньки. В детстве Антон думал, что Ночь — это какое-то сказочное существо, которое ходит по Земле и тушит огни в окнах подобно фитилю свечи. Щелчок, и свет исчезает. Пальцы скользят по струнам, наигрывая привычную уже мелодию, а браслеты на тонких и бледных запястьях бренчат, создавая этим свою отдельное композицию, но Антону это не мешает, и незнакомцу тоже. Он медленно выходит на свет, склоняет голову в сторону, задумчиво хмурится, смотря на чуть сгорбленную спину парня, который так спокойно сидит на краю крыши, свесив ноги в пропасть. В нём нет страха, в нём полная гармония и покой — это восхищает. Мелодия тихая, красивая и печальная, но незнакомцу она нравится. Она ему подходит. Она его сюда привела. Антон заканчивает, проигрывает последний аккорд и чуть оборачивается. — Ну как тебе? — и улыбка такая добрая, тёплая, что не может удивлять. Он улыбается тому, кого даже не знает. Как маленький доверчивый котёнок. Незнакомец молчит, смотря на Антона, а парень ловит его взгляд и перестаёт дышать — никого красивее он ещё не видел. Мужчина не намного старше его самого, с чёрными, как сама ночь, волосами, и голубыми глазами — такими чистыми и яркими даже в темноте, — сам высокий, в чёрной рубашке и джинсах. — Вау, — выдыхает Антон, не сдерживаясь, а мужчина лишь удивлённо моргает, словно истинно не понимает, почему у парня такая реакция. — Ты похож на какого-то Бога. — Я он и есть. Антон часто-часто моргает, а потом смеётся и широко улыбается. — Хорошо, а я просто Антон Шастун, — парень протягивает руку, но мужчина отходит на шаг, становясь мрачнее тучи. — Я ни к кому не прикасаюсь. Никогда, — голос твёрдый, уверенный, на что Антон лишь жмёт плечами. — Арсений. Парень кивает и хлопает рядом с собой, приглашая незнакомого-знакомого Арсения присесть рядом. Мужчина колеблется пару секунд, но почему-то всё равно садится, только держится на расстоянии, словно ему и в самом деле неприятно чужое присутствие. Взгляд Арсения изучающий, но Антону не неловко — пусть смотрит на здоровье, если хочется. Антон простой слишком, с ним никогда не возникает проблем, даже скандалил он лишь пару раз за всю жизнь. Он относится ко всему спокойно, словно живёт какой-то своей жизнью, отдельной, и вхож в его мир лишь Дима, который понимает Антона больше других. — Они что-то значат? — вдруг тихо, еле слышно интересуется Арсений, пока Антон задумчиво жевал губу, создавая в своей голове новую мелодию. Взгляд парня падает на свои руки, и он понимающе усмехается, чуть протягивает их в сторону мужчины, показывая ближе, и кивает. — Значат. Это вот, — он показывает палец большой руку. — …от мамы на восемнадцатилетние. А вот это, — в ход идёт безымянный палец. — …это от Поза, лучшего друга. Антон рассказывает про каждое кольцо, снова доверяясь. Забавно перебирает воздух пальцами, словно что-то ловит, показывая, как красиво переливаются кольца от отголоска света за спиной. Арсений слушает внимательно, его лицо безмятежное, не выражающее эмоции, но Антон почему-то рад такому безучастному собеседнику. Этот Арсений — как тихое море, за ним приятно наблюдать и ты не ждёшь от него отклика. Хватает и того, что он просто тебя внимательно слушает и смотрит своими невероятными глубокими глазами. — Это красивое, — кивает вдруг Арсений на последнее кольцо, про которое Антон отмахнулся, забыв: от кого-то оно или же он купил его сам. Кольцо витиеватое, с черепом, и кажется слишком громоздким для тонких длинных пальцев Антона. — Ага, — соглашается Антон, и Арсений, кажется, даже тянется потрогать бижутерию, но тут же отдёргивает руку и отводит взгляд. — Ты знаешь, что оно значит? — снова спрашивает брюнет, пока Антон снова берёт в руки гитару, перебирая струны. — Смерть. Вопреки ожиданиям, Антон лишь безразлично ведёт плечами, качая ногами в такт тому, что играют его пальцы. — Я не боюсь смерти, она случается со всеми, — Антон улыбается чистой юношеской улыбкой, заставляя почему-то взгляд Арсения стать мрачнее. Антон слишком уж яркий. Не из этого мира, не для этого мира. Он слишком другой, но Арсений ничего не говорит, смотрит на город, впитывает в себя мелодию, которую играет Антон, запоминая каждый аккорд, каждое движение пальцев с кольцами. Антон собирается домой, лишь когда на линии горизонта начинает светлеть: он потягивается, зевает и тушит окурок, сбрасывая его вниз. Гитара отправляется в чехол, а Арсений всё также сидит, молча наблюдая за сборами Антона. — Ты ночью придёшь сюда? — вдруг осторожно спрашивает парень, ерошит волосы и чуть улыбается. — Я всегда тут, приходи, я тебе спою. Арсений удивлён, но поднимается следом, встаёт рядом с Антоном, понимая, что парень повыше его будет, и вдруг кивает. Он неосознанно, сам для себя решил, что придёт. Обязательно. — Приду. Антон довольно кивает, протягивает ладонь для прощания, и тут же хлопает себя ей по лбу. — Точно, прости, забыл. До встречи, Арсений. Парень машет рукой на прощание и скрывается на лестнице, ведущей в подъезд, оставляя после себя лишь отголоски звенящих браслетов и запах сигарет, а мужчина задумчиво смотрит на горизонт. Странный он, этот Антон — совершенно другой, и музыка у него необычная. Ночью Арсений приходит снова, и кажется, Антон впервые чувствует некую радость, как до этого чувствовал весь день надежду. Он привык к одиночеству, ему в нём прекрасно, но Арсений — это словно часть одиночества, один из пазлов. Он не мешает, всё время почти молчит, но с ним быть одному куда приятнее. Порой в его голубых глазах сверкает некое удовлетворение от музыки Антона, и парень чувствует приятную гордость и тепло. А ещё, от Арсения веет холодом, умиротворённостью и запахом полевых цветов. Антон говорит о себе, рассказывает про Диму, смеётся с каких-то воспоминаний, и ему кажется, что он падает, когда в один момент видит, как губы Арсения чуть растягиваются в слабой, еле заметной, улыбке. Эта первая улыбка, и от этого в груди светловолосого парня становится так тепло, что он тоже улыбается. На следующий день (ночь), Арсений снова приходит, и Антон снова его ждёт. А потом снова. Они не договариваются, просто каждую ночь Антон играет на гитаре и каждую ночь Арсений приходит, садится рядом, но всё же на расстоянии, и слушает, а ещё он стал чаще улыбаться. Лишь приподнимая уголки губ, но Антону этого было достаточно, чтобы почувствовать, как в груди снова приятно теплее. Музыка рождается в его голове быстро, а когда он начинает петь — Арсений удивлённо смотрит, а потом улыбается шире. Голос Антона красивый, тихий и мягкий, как шелест листьев в ветреную погоду. Арсений слушает, наслаждается, даже прикрывает глаза, чувствуя рядом с этим парнем такое умиротворение, что хочется кричать от лёгкости и счастья. До этого он даже не знал чувств, они были лишь звуками, отголосками пустоты, но мелодия Антона заставила в Арсении что-то измениться, сам парень порождал жизнь одной лишь улыбкой и глазами цвета мокрой травы. Именно этого Арсению и не хватало — Жизни. Будучи Смертью сам, он искал Жизнь, тянулся к ней, но не касался. — Почему я не могу коснуться тебя? — как-то спрашивает Антон, затягиваясь новой порцией никотина, и Арсений морщится, ведёт носом и желает выбить эту дрянь из окольцованных рук, и дурь — из головы. Он стал чаще выражать эмоции, словно оживает, и Антон улыбается как-то довольно, расслабленно качая ногами над пропастью. Ему никогда не было страшно, высота — не то, чего он боялся когда-либо, да и боялся ли чего-то вообще? Шастун не уверен. Арсений чуть вздрагивает от слов Антона, утыкается взглядом в носы своих ботинок. — Нельзя, запрещено. Прозвучало как отрепетированная фраза, но Арсений запомнил, что касаться ему живого нельзя. Впервые он заметил это, прикоснувшись к красивым розам, растущим в саду. Он обвёл рукой лепестки, погладил кончиками пальцев стебли, вдохнул в себя сладкий запах, а цветы засветились словно изнутри, вытянулись во весь рост, раскрываясь, чтобы в следующий момент резко увянуть. Все, перед тем, как угаснуть навсегда — светят ярче солнца, словно прощаясь с живым миром. — Почему? — Антон закидывает сосательную конфету в рот, и протягивает горсть таких же Арсению. Мужчина вежливо качает головой, и парень, со вздохом, кладёт конфеты на поверхность, ведь так, Арс, из чужих рук брать не будет. Избегает касаний. Арсений же вспоминает второй случай, когда ему полюбилась милая собачка. Она громко лаяла, и забавно виляла хвостом, заставляя мужчину улыбаться ей. Светлая шёрстка, с рыжими пятнышками. Такая красивая и маленькая, а ещё очень пушистая, руки так и тянулись погладить саму Жизнь, сосредоточенную в ней. Собачка тянется в ответ, льнёт к рукам мужчины и Арсений смеётся, наверное, впервые за свою долгую, но серую жизнь. Но животное вдруг ластится ближе, устраивается в руках, смотрит преданно, а следом — засыпает. Засыпает вечным, беспробудным сном, и Арсений чувствует, как Жизнь уходит, оставляя после себя лишь горечь. — Помнишь, я сказал, что Бог? — Арсений смотрит внимательно, серьёзно так, отчего Антон неуверенно кивает, покручивая то самое кольцо с черепом на пальце. — Я — Бог Смерти, Антон. Всё, чего я касаюсь — умирает. Антон выгибается брови, хмурится, чешет нос, пытается улыбнуться, но кажется, что Арсений не шутит. Да и появляется он из темноты, ведь Антон ни разу не слышал, чтобы дверь, ведущая на крышу, скрипела, когда он приходил. Кажется, само признание заставляет мужчину грустить, он опускает взгляд, словно сереет на глазах, и Антон не находит ничего лучшего, как подвинуть конфеты ближе к мужчине и тепло улыбнуться. — С яблоком вкусная. Дни сменяют друг друга, близится осень, Антон стал ходить на крышу в теплой толстовке и цветных носках. Он сам не понял, как стал реже курить, и чаще таскать с собой конфеты и орешки. И брал всегда на двоих, только уже не предлагал, а молча клал пачку рядом с Арсением. Они стали ближе. Арсений ничего о себе не говорил, да и что о себе может рассказать Бог Смерти? Вероятно, что-то мрачное и печальное, поэтому эта тема была запрещена, негласно, конечно, но оба считали не нужным её обсуждать. Антон — просто играл и пел, Арсений — слушал и улыбался. Один раз, когда Антон случайно назвал мужчину сокращённо и мило «Арс», мужчина удивился, взглянул так открыто, а голубые глаза красиво сверкнули. Тогда Антон понял, что Арсений не против, а кажется, был только за такое вполне красивое и простое сокращение. Антон прикипел к Арсению всей душой, но не считал нужным об этом думать, пока однажды не увидел, как Арсений поёжился от холода. Парень удивился, и непроизвольно занёс руку, чтобы надеть капюшон на тёмную голову, но мужчина отшатнулся и его взгляд вмиг стал злым. — Меня нельзя трогать! Ты мог умереть! Антон впервые видел Арсения злым, его светлые глаза заволокло словно тучами, но парень не боялся, чувствовал лишь вину. После этого инцидента мужчина не приходил целых три дня, за которые Антон вдруг понял, что Арсений стал важной частью жизни. И было неважно, что он — сама Смерть. Конечно, Антон удивился, что это не старушка в плаще и с косой за плечами, как писалось в сказках, а красивый молодой парень, но кто разберёт этих богов, верно? Антон не боялся, скорее наоборот — тянулся, и против воли вспоминал красивую улыбку. Он не мог спать, боясь, что не увидит Арса снова. Кажется, именно в одну их таких одиноких ночей без своего Арсения, Антон понял, что кажется, он влюбился.

Но как жить, полюбившему Бога, смертному?

Антон был рад увидеть Арсения снова: по привычке вытащил конфеты из кармана и улыбнулся так тепло, что сердце Арсения защемило от нежности. Антон снова пел. Красивую, но печальную песню, прикрывая глаза, а ветер трепал его волосы, в которые Арсений так желал запустить пальцы: провести бы по ним, почувствовать, какие они на ощупь. Хотелось просто обнять Антона, узнать, насколько он может быть тёплым, провести рукой по его пальцам и этим кольцам, которые выглядели так гармонично на тонких красивых пальцах. Арсений желал почувствовать вкус его губ, провести пальцами по прекрасному лицу, но не мог. От этой боли грудь сжимало тисками.

И нет в мире печальней, вдруг полюбившего Бога Смерти.

Они не говорили о чувствах, просто молчали и смотрели, без слов всё понимая и от этого страдая. Антон познал любовь, но что она стоит, если бывает такой несправедливой? — Антон, нельзя, — Арсений снова отходит на шаг, когда парень хотел лишь на секунду коснуться его руки. — Всего секунда, — обещает парень, но Арсений качает головой, сжимая губы в тонкую полоску. — Арс, что стоит жизнь, если мне не позволено даже на секунду коснутся того, кого люблю? Тихо так, печально, и Арсений жмурится, жалея, что когда-то появился на этой крыше. Арсений чувствовал, что его погубит, поэтому ему следовало бы уйти, скорее, сбежать, но не мог, потому что видел зелёные глаза, в которых горела такая притягательная Жизнь. Они светились чистой, самой настоящей, искренней любовью, и Арсений не мог уйти, потому что сам жил для Антона. Жил рядом с ним. — Ты умрёшь, нельзя, — Арсений подходит близко, не касаясь, скользит пальцами рядом с его лицом, словно очерчивая, и шумно выдыхает, отдёргивая руку обратно. — Я — Смерть, а в тебе Жизнь. Я тебя погублю, Антон. — А я всё равно когда-то умру, — упрямо шепчет парень, движется вперёд, но, не пытаясь насильно схватить Арсения, знает, что тогда Арс исчезнет и никогда не вернётся снова. — А вдруг, получится? Вдруг, я не умру? И в глазах столько веры, любви и нежности, что Арсений жмурится от поступивших слёз. — Не отталкивай меня, — тихо просит Антон, прежде, чем резко сделать шаг вперёд, обхватывая руками Арсения, прижимая к своей груди. Мир замирает, сужается до них одних, и Антон почти стонет жалобно, когда чувствует, как Арсений обнимает в ответ — крепко, почти до трещащих рёбер. Они жмутся друг к другу, как котята, выброшенные на холод. Арсений исполняет мечту, скользит пальцами в волосы Антона, гладит, на проверку оттягивает и смеётся таким чистым смехом, в котором слышны слёзы. А Антон ластится, трётся носом о шею мужчины и мурлычет, как самый настоящий домашний кот. Они отстраняются одновременно, встречая губы друг друга на половине пути, и в каждый чувствует в этом поцелуе любовь, нежность, отчаяние и улыбку. Антон никогда не был так счастлив прежде, а Арсению никогда не было так тепло, как сейчас. Мужчина переплетает пальцы с пальцами Антона, оглаживает кольца, улыбается нежно, а Антон трогает его волосы, осыпая лицо своего лично Бога мелкими поцелуями. Антону легко, он счастлив, и в голове столько идей для новой музыки, что он буквально загорается желанием творить, но в тоже время не выпуская Арса из рук. — Я напишу столько песен, и я посвящу все тебе одному, — важно кивает парень, а Арсений смеётся, закатывает глаза, и забавно морщит нос, когда Антон звонко чмокает его в щеку. Они сидят на краю: Антон держит гитару, настраивает её, и постоянно улыбается Арсению, излучая всем своим телом саму Жизнь, тепло и свет. Антон никогда не светил так ярко прежде, и Арсений поздно понимает к чему это, лишь когда из ослабевших пальцев гитара падет вниз, разбиваясь об асфальт на куски, он вовремя ловит Антона в свои руки. — Антон, хэй, взгляни на меня, — ласково тормошит его Арсений, а в глазах уже стоит ужас и собираются слёзы. — Не бойся, я лишь немного посплю и буду снова бодрым, клянусь, — уверяет его светловолосый, улыбается тепло, но сонно, угасающе как-то, и Арсений мотает головой, плотнее прижимая Антона к своей груди. — Не засыпай, Антон, прошу тебя, не спи, ладно? — он гладит Антона по голове и парень кивает, но его руки опадают, и он удобнее устраивается в руках Арсения, оставляя слабый поцелуй на шее мужчины. — Я тебе спою, да? Ты хочешь? Арсений плачет, качает на своих руках парня, который засыпает, угасает. Свет затухает — жизнь утекает. Так всегда случается, когда Жизни касаются руки Смерти. — Разбуди меня утром, — слабо, совсем тихо шепчет Антон, веря, что ещё проснётся. Он последний раз бодает головой мужчину в плечо, словно подбадривая, уверяя, что ещё проснётся, но его тело обмякает, зелень в глазах жухнет, тускнеет, и веки смыкаются навсегда. Свет в Антоне померк навсегда, Жизнь ушла, оставляя Смерть снова одну. Арсений плачет, не переставая качает Антона на руках, целует в холодный лоб. Теперь Бог Смерти навсегда лишился своей Жизни, которую видел в глазах Антона. Антон и был Жизнью для самой Смерти.

И сами звёзды померкли для случайно любившего Бога Смерти.