может мы встретимся вновь

      Было холодно. Невыносимо. Так, что руки и ноги окоченели моментально, а вдыхать воздух было физически больно. Но он упрямо продолжал стоять напротив памятника с её изображением, с которого она смотрела на него с лёгкой улыбкой на губах. А он не смотрел. Его глаза были наполнены слезами, и ему было плевать на все эти «Мужчины не плачут».       Было холодно. Не только на улице. Душа его, казалось, умирала в вечной мерзлоте, которая наступила после её смерти.       Драко Малфой стоял на кладбище, не смея поднять голову и посмотреть на фотографию Гермионы Джин Грейнджер. Он сжимал в руках букет её любимых цветов и смотрел на свои туфли, которые уже слегка занесло снегом. Он не хотел опять читать ту фразу, что была выгравирована на сером камне, не хотел видеть дату её рождения и дату её смерти. Знал всё это наизусть.       Он хотел видеть её. Живую. Счастливую. Рядом с собой.       Драко не собирался находиться здесь слишком долго. Ни в этот раз, ни во все предыдущие. Он вообще не собирался приходить сегодня, ведь канун Рождества принято встречать в кругу семьи, и родители уже заждались его, но… Всегда существует какое-то «но». И этим «но» была любовь Гермионы к этому празднику. Такая безграничная и такая чистая.       Грейнджер действительно слишком сильно любила этот праздник. Каждый раз она с таким удовольствием гуляла по улочкам Хогсмида, выбирая подарки своим друзьям, так трепетно относилась к каждой детали, так радовалась, когда деревушку украшали в преддверии праздника, что Малфой, каждый раз наблюдая за ней то в «Сладком королевстве», то ещё где-либо, на несколько секунд позволял себе улыбнуться, погружаясь в мир, в котором были только он и она. Драко мечтал о том, как они вместе проведут этот праздник, как он долгое время будет расхаживать по магазинам в поисках самого лучшего подарка для неё, как они вместе нарядят ёлку, как будут пить её любимый какао. А потом отгонял эти мысли прочь, становясь ещё более хмурым, чем обычно.       Конечно же это не могло быть правдой. Только не в их мире. В мире, где она — грязнокровка, а он — наследник чистокровного рода.       Но дело было не только в этом, если быть откровенным хотя бы с самим собой. Гермиона никогда бы не простила его. Драко слишком долго издевался и подшучивал над ней, слишком долго называл её этим ужасным словом. А ещё он был труслив. Труслив для того, чтобы подойти к ней и попросить прощения. Труслив для того, чтобы пойти против собственного отца.       И всё, что ему оставалось, это быть серым, смешавшимся с толпой, немым наблюдателем. И это его убивало.       Драко подошёл ближе, кладя левую руку на памятник и проводя большим пальцем по слегка шершавому камню. Простояв так пару минут, молодой человек присел на корточки так, чтобы его лицо было прямо напротив фотографии Гермионы. Он положил цветы у подножья памятника, а затем посмотрел в карие глаза девушки.       Малфой слышал, как Гарри и Рон обсуждали однажды появление этих цветов на могиле. Они никак не могли понять, кто именно дарит их. Стояли и гадали. А Драко лишь тихо подслушивал, находясь в тени, и иногда грустно улыбался. Они никогда не думали о его кандидатуре. Ни тогда, когда Гермиона рассказывала им о таинственных записках, ни теперь, когда новый букет белоснежных лилий словно по волшебству появлялся перед их приходом.       Вспомнив о записках, Малфой болезненно поморщился, словно эти воспоминания доставляли физическую боль.       Когда Драко узнал, что Грейнджер лежит в больнице, что героиня войны, пережившая столько всего, умирает медленно и мучительно в столь юном возрасте, он был готов отдать свою собственную жизнь за неё. Но это было невозможно.       Он всё порывался навестить её, подбодрить, сделать хоть что-то, но не мог. Боялся выходить из тени. И лучшим решением, по его мнению, было немое наблюдение. Практически немое.       Малфой буквально жил в больнице рядом с её палатой. И слышал, как она общается с врачами и друзьями, видел, как с каждым днём ей становилось всё хуже, но она упрямо продолжала улыбаться, заверяя друзей, что она выкарабкается. Как и всегда до этого.       И он стал писать ей записки. Каждый день по нескольку штук. Это стало своеобразным ритуалом, традицией. Гермиона просыпалась, а на прикроватной тумбочке её ждало послание, которое заставляло её улыбаться. И в эти моменты Драко чувствовал, как его душа цветёт, и он тоже улыбался. Он мог сделать её счастливой хотя бы на короткие промежутки времени, и это заставляло его писать вновь и вновь. Казалось, что он не смог бы прожить и дня без её улыбки.       Эти записки никогда не требовали ответа, Драко никогда не требовал от неё ответа.       Но однажды она ответила. Написала, что хотела бы увидеть этого таинственного незнакомца в жизни, потому что ей казалось, что он понимает её и чувствует лучше, чем кто бы то ни был на этом свете. И Малфой опять не смог. Перед ним опять выросла невидимая клетка, что всегда его сдерживала. И он просто ограничился словами о том, что она уже встречалась с ним.       Ответ, который не заставил себя долго ждать, сейчас был выгравирован позолоченными буквами на сером камне. Всего четыре слова, которые разбили его сердце, уничтожили его самого. «Может мы встретимся вновь».       И Драко никогда не перестанет себя ненавидеть за то, что так и не вышел к ней. За то, что эти слова навечно будут звучать в его подсознании её голосом. Таким чистым и мелодичным. Он всё ждал, когда это убьёт его. Когда он сможет закрыть глаза и никогда снова не открывать их. Совсем так же, как это сделала она.       Когда её сердце остановилось, он узнал об этом одним из первых. Сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как пустота, образовавшаяся внутри, подобно чёрной дыре затягивала в себя всё, что только было возможно. Желание жить, желание чувствовать.       А когда ворвался в её палату, уже пустую, но всё ещё наполненную её запахом. Таким сладким, но не приторным, таким родным и таким далёким, то не выдержал. Он крушил всё, что попадалось ему под руку, разорвал простынь, что всё ещё пахла ею, разбил зеркало, в которое она смотрелась каждое утро, взорвал кресло, в котором она любила сидеть, поджав под себя ноги и читать, при этом совершенно не обращая внимания на слова врачей о том, что ей лучше оставаться в постели. А в голове набатом звучала фраза, которую он прочёл на бумаге, но отчётливо мог воспроизвести в своей голове её голосом. Фраза, которая осталась увековечена здесь. На этом чёртовом кладбище.       Малфой внезапно ощутил, как все силы разом покинули его. Как клетка, в которой он находился всё это время, раскрылась, выпуская его наружу.       — Я так люблю тебя, гриффиндорская зазнайка. Всегда любил. Все эти годы. И всегда буду. Мне так жаль, что ты так и не услышала этого. Мне так жаль, что я был таким идиотом все эти годы, так жаль… — Драко рухнул на колени, ощущая как горькие тёплые слёзы обжигают бледную заледеневшую кожу. — Если бы ты только знала.       Он всё шептал и шептал, совершенно не ощущая, как ткань его брюк намокает, а сам он начинает дрожать то ли от холода, то ли от нахлынувших эмоций. Он не стирал слёз, потому что не стыдился их. Говорил, потому что наконец нашёл в себе силы сказать. А потом, выдохшись, отыскал свою волшебную палочку, произнося заклинание и будто бы проверяя, изменилось ли что-нибудь.       Но всё осталось по-прежнему.       Искрящаяся выдра пробежалась по местности, возвращаясь к Драко спустя пару минут. Малфой осторожно коснулся зверька, боясь, что тот исчезнет, а затем на его лице появилась едва заметная тень улыбки.       Всё было правильно.       Гермиона Джин Грейнджер навсегда останется его самым светлым, самым ярким воспоминанием. А её патронус, над которым Драко тихо посмеивался в компании своих дружков, всегда будет оберегать его.       На улице было холодно, но, кажется, в его душе стало немного теплее.