A Monster in Paris

I fall apart, I fall apart, apparently I did appear beneath the light Yes, it was me – A monster in Paris

Долбанная… Ладно. Столь красноречиво описывающего все её многочисленные достоинства эпитета заслуживает отныне и навечно лишь Ирландия. Франция тоже встречает их беспощадным ливнем. — Чтоб я ещё хоть раз согласился на дело в Европе, — шипит Дайшо себе под нос, резко тормозя на выходе из терминала. Ойкава, чересчур энергично для человека, полсуток провалявшего дурака в безуспешных попытках заснуть в самолёте, вышагивающий рядом с ним, тоже останавливается. Дайшо буквально слышит, как с чужого лица стекает преувеличенно жизнерадостная улыбка. — Плакала моя безупречная укладка, — резюмирует Ойкава. — Плакала моя последняя надежда на приятный уикенд в культурном центре мира, — бормочет Дайшо. Скрещивает руки на груди, поворачиваясь к партнёру на ближайшую как минимум неделю: — Такси? — Такси. Гребаный Париж как бы намекает – их ждёт беспросветная задница. Для осознания сей простой истины достаточно уже и того факта, что за поездку от Шарль-де-Голля до хостела на левом берегу Сены, где уже обосновался их искатель, им пришлось отдать почти шестьдесят евро. Дайшо уверен, что, заплатив такую сумму, он имеет полное право покурить в окошко. И пусть этот чем-то смахивающий на Венсана Касселя в профиль таксист не смотрит на него так плотоядно. В конце концов, это Дайшо тут и укусить может. Каждый город имеет свой собственный, так сказать, вайб. Похожий на осиное гнездо с характерным для него мерным гулом и бесконечным движением Токио был бы для Сугуру страшным кошмаром, не проживи он в нём всю жизнь; Токио пахнет камнем, сандаловыми и бамбуковыми благовониями и, разумеется, смогом, с редкими всполохами умэ и почему-то заварного теста в отдельных районах. В Сендае, куда его пару-тройку раз отправляли для ликвидации разгулявшихся кидзё, дышалось тёплым солнцем и деревом. Сибирь пахла, как ни странно, снегом и болотной водой в начинающихся сумерках, Кэрсивин – травой, речной свежестью и приближающимся пиздецом. Через узкую полоску опущенного окна автомобиля Дайшо слышит лишь запах своего табака и сырости – льющаяся с неба сплошняком вода, как и никотин, забивает рецепторы. Он нехотя вглядывается в проносящиеся мимо машины и дома, пока Ойкава под боком разговаривает по телефону и отчаянно жестикулирует (это стопроцентно либо Яку, либо Иваизуми). Дайшо чувствует выжженное ничего. Кругом мышино-серый пейзаж, и потому его наполовину змеиная натура не даёт ему испытывать благоговение и даже банальное любопытство. Смазанный дождевыми каплями город любви если и похож на сказку, то только на прописанную в старой, местами пыльной, местами неприглядно блестящей и замусоленной книге. Не то чтобы Дайшо имел завышенные ожидания и теперь был разочарован – ему почти безразлично, где он, с кем он и зачем. (главное, что не в долбанной Ирландии, не с проклятым имбецилом Куроо Тецуро и не ради поисков блондинистого столба со зрением минус пять). Венсан-таксист-Кассель подъезжает ко входу в хостел – над дверьми свисает не самая претенциозная, классически черная с вычурными золотыми закорючками по краям вывеска, – гаркает на ломаном английском "энд оф зе трип, сенкью, оревуар" и нетерпеливо стучит ногой. Порядком подуставшие, Дайшо и Ойкава без особого изящества вываливаются из машины. Последний вытягивает выдвижную ручку своего чемодана и ставит его на колёсики. Дайшо фыркает и бросает сигарету на землю. Ойкава, пожалуй, единственный за всю историю Бюро охотник, таскающий с собой на задания не спортивные сумки и походные рюкзаки, а, кроме шуток, миленький бирюзовый чемоданчик с наклейкой в виде, кажется, Тоторо на пузатом боку. Миленький бирюзовый чемоданчик, почти на две трети набитый амулетами, оружием и бутылками со святой водой. — Вперёд, на поиски попавшегося нам на этот раз книжного червя! Не отставай, Сугуру-чан, — воодушевлённо манифестирует Ойкава, трогаясь с места. До Дайшо сквозь шум дождя доносится уже более тихое и искреннее: — Как же блядски хочется спать. Дайшо редко бывает согласен с Ойкавой – вообще с кем-либо, кто не он сам, – однако в этот раз не может не. Хостел оказывается вполне приличным: внутри тепло, сухо и ненавязчиво пахнет лавандовым освежителем воздуха. Интерьер незамысловатый, в стиле модерн, дерево да ротанг. Дайшо осматривается и хмурится в недоумении. Во-первых, как-то это всё не по-французски, что ли. Во-вторых, внутреннее убранство хостела совершенно не вяжется с дизайном вывески на улице. Раздаётся звук, издаваемый скользящими по паркету колёсиками чемодана. Ойкава, который всё то время, что Дайшо уныло оглядывал помещение, чирикал с женщиной-администратором, материализуется у Сугуру за спиной. — Нам в двести десятый. До номера добираются быстро – желание упасть на кровать и раскинуть конечности аки морская звезда подгоняет в спину. На самом деле, Дайшо больше замёрз, нежели вымотался, но и тут нырнуть под одеяло как выход. Дверь открывают спустя минуты две; Сугуру видит чуть расплывчатое, но суматошно передвигающееся оранжевое пятно сквозь стену. Ойкава, не знающий прелести теплоизлучения, собирается было постучать ещё раз, но в этот момент дверь распахивается вовнутрь, и Дайшо чувствует, как его сердце на секунду предательски не сдвигается куда-нибудь вправо, а ухает прямо вниз. — А вот и вы, собратья по несчастью! Простите, что заставил ждать – увлёкся локальной хроникой паранормальных событий. Ой, да вы мокрые насквозь, заходите быстро! Ойкава, чемодан сразу в ванную, я выставлю тебя обратно, если ты не отмоешь колёсики… Дайшо думал, что после Ирландии ему всё равно, с кем работать. Он был согласен даже на бесячего, вечно провоцирующего его придурка Футакучи в роли искателя. Но к тому, что Париж встретит его (вновь) неистовым ливнем и (вновь) приветливо приглашающим пройти в комнату Конохой Акинори – нет, к такому Дайшо готов не был.

[..]

Дайшо славливает сильнейшее ощущение дежавю. Ему абсолютно, на все сто двадцать процентов не нравится то, во что он ввязался – а они ещё даже не взялись за дело толком. Обстановка неприятно напоминает первый день в Кэрсивине: тогда они тоже сидели на кухне, заполняя зияющую внутри гастрономическую пустоту полуфабрикатами, дождь лил так, будто у Зевса стресс и ему нужно проплакаться так, чтобы никто не заметил, и один авантюрный дебил (Куроо и Ойкава – одна сатана) пытался довести искателя до точки кипения. Как помнит вся контора, ни к чему хорошему это не привело. К слову об искателе. Коноха выглядит иначе. Теперь он больше похож на ту версию себя, какую Дайшо видел в тот пресловутый первый день в Кэрсивине, хотя с тех пор, по ощущениям, прошла целая жизнь – тапочки, нелепый свитер, окутывающий невесомой шалью аромат кофе. С момента их последней встречи двухмесячной давности, когда были заполнены все протоколы по делу о Самайне и Коноха напоминал свою бледную тень, неизменным осталось лишь впаянное в светлую радужку знание. Коноха умён, всегда был и будет умнее любого из охотников с их голыми инстинктами, отточенными до идеала боевыми навыками и заложенными в голове простыми истинами вроде той, что любую материальную нечисть берет святая вода. Но это знание – не сухая выжимка из прочитанного в тысячах фолиантов и манускриптов. Это нечто, выплавленное из боли, застывшего в замёрзшем грунте страха, ожесточения и решимости. Это увиденное, испытанное, пережитое. И подобное, высеченное следами эфемерных когтей древней твари, порой можно не обнаружить даже во взгляде профессионального охотника, побывавшего в жутчайших передрягах. Дайшо не уверен, что у того же Ойкавы весь его богатый опыт оттиснут в агате глаз. Счастливый обладатель агата глаз сухо кашляет в кулак, и Дайшо, дрогнув, отводит невольно приклеившийся к лицу Конохи взгляд. Тот, к удивлению, которого он не выдаёт, и странному удовлетворению Дайшо, так же неотрывно пялится уже на него самого. Это пробуждает из спячки давнее, притупленное и по-прежнему непонятное ему чувство. — Я, конечно, всё понимаю, — тактично вставляет Ойкава, — но у нас тут, вроде как, очередная неизвестная чертовщина, с которой неплохо бы разобраться как можно скорее, поэтому, может, предадитесь светлой ностальгии чуточку позже? Коноха неопределенно пожимает плечами и сюпает свой уже остывший чёрный кофе. Дайшо меняется в лице и натягивает на него каменную маску профессионализма. — Судя по всему, — говорит, с ходу вбегая в русло и оказываясь по пояс в ледяной воде. Чисто метафорически, разумеется, — мы имеем дело с какой-то местной неугомонной сущностью. Ах, как неожиданно, слышится в мрачно-одобрительном хмыке Ойкавы. — Которая активировалась приблизительно месяц тому назад, сначала перепугала до полусмерти служителей одного из городских храмов, затем оставила всё тем же церковникам подарочек в виде пары изуродованных трупов, а потом благополучно ускользнула от французских охотников, — дополняет Коноха и вдруг раздраженно вздыхает, зарываясь пальцами в русые волосы. Прежде, чем Дайшо успевает выгнуть бровь и в издевательской манере уточнить "им хватило всего лишь этого, чтобы помчаться запрашивать помощь аж из Японии?", он поясняет: — На следующий день все трое – а их было трое здоровенных мужиков с параметрами Бокуто, чтоб вы понимали, – отправились в, казалось бы, обычный рейд на дом с призраками в Реймсе. И не вернулись. Маленькая кухня номера-студии на добрые полминуты погружается в многозначительную тишину. Наконец, Ойкава отмирает. — Сколько всего человек участвовало в рейде? — Шесть, — Коноха топит взгляд в чашке. — Минус ровно половина. Минус именно та троица, столкнувшаяся с… ёкай знает чем. Дайшо, по обыкновению завёрнутый в огромный зелёный свитер и напоминающий гигантскую пекинскую капусту (о чем ему любезно сообщает Ойкава), зябко поёживается. Рука инстинктивно тянется к пачке на столе. — Это не похоже на совпадение, да? Коноха смотрит на него с прищуром, и ай. Давненько он этого не делал. — Как часто охотники с десятилетним стажем и, повторяю, физическими данными Бокуто не возвращаются с задания, где нужно вытурить из заброшки призраков? — Технически, случаи, когда встреча профи с обакэ заканчивается смертью, существуют, хоть они и очень редки… — начинает Ойкава, но Коноха с несвойственным ему ядом в голосе перебивает: — Мы во Франции, Ойкава. Нет здесь никаких обакэ. Только неупокоенные души, всюду ошивающиеся и доводящие людей до нервных тиков. Ты и сам не раз провожал таких в последний путь. Крыть нечем. Коноха, вероятно, ждёт встречных возражений, но их не следует: Ойкава принимается с задумчивым видом жевать кусок уже холодной пиццы, Дайшо негласно объявляет о капитуляции и всё-таки закуривает. Выпуская первое кольцо дыма куда-то в сторону, он думает о том, что с Конохой лучше не спорить. Что если Коноха уверенно заявляет о чем-то, то это не он упрямый в зюзю всезнайка, а он чертовски прав и мы убедимся в этом в самый неподходящий момент. Наученный горьким опытом, Дайшо ему верит. Потому что в прошлый раз его уверенность в том, что Коноха просто бредит от всепоглощающего страха, едва не закончилась трагической кончиной всей их тусовки спасателей мира. Признаться честно, ровно в тот момент в отношении Дайшо к Конохе что-то неуловимо поменялось. Сказать, что он начал по-своему уважать искателя, было бы неправильно – Дайшо, пусть это не особо видно по его поведению, всегда и ко всем предельно, подчёркнуто вежлив (кроме клоуна Куроо, видит бог). Вежливость эта зачастую балансирует на тонкой грани с концентрированной иронией, из-за чего Дайшо слывёт тем ещё хамлом, но сей факт мало что меняет. Дайшо нравится окружать себя аурой серьезности, лёгким флёром официоза, дабы не превращать работу в бесконечную встречу одноклассников со всеми вытекающими – чем живёшь, чем дышишь, как карьера, как на личном, что ты такое. Гораздо проще держать окружающих на расстоянии вытянутой руки. И взаимное проявление уважения к личному пространству, и, в крайнем случае, эту самую руку можно и оттяпать зубами. Так вот. К Конохе Акинори поначалу было сложно относиться иначе, нежели как к кому-то, кто выкапывает информацию из бездны времён. Его эрудированность, безусловно, вызывала респект, а способность терпеть Куроо с Бокуто только подкидывала лишнюю сотню к карме. Однако Дайшо в упор не воспринимал Коноху как человека, способного выжить в условиях, в которые их занесло роком событий. Да, кинулся за Тецуро в пасть мёртвого дома с кочергой наперевес. Да, провёл больше суток в дьявольском лесу в полном одиночестве, пока остальных разметало в ночи. Да, рванул к призрачной бабке в поисках ответов на вопросы, от которых зависели их жизни. Да… На самом деле, с каждой отчаянной выходкой искателя становилось ясно, что он, может, и слабое, трепещущее существо, но обладает крепким панцирем. И за ним Коноха не прячется, а, выставив вперёд, бросается напролом, грудью на амбразуру. От осознания, насколько много скрытой силы в этом внешне беззащитном создании, ведёт. Дайшо потряхивает головой, сбрасывая дымку воспоминаний, и глубоко затягивается. В горле першит. — Сколько сигарет ты выкуриваешь за день, Сугуру-чан? — любопытствует отправивший в топку последний кусочек пиццы Ойкава. — Примерно столько же, сколько ты задаёшь бестолковых вопросов. Пиздецки много. — А вот и он, старый-добрый вредный Дайшо Сугуру, — присвистывает любитель влезть не в своё дело. — Я уже было запереживал, куда ж он делся – всю дорогу был сама покладистость, ну прямо ручная змейка. — И такая может чисто случайно оказаться ядовитой, — парирует Дайшо и обнажает клыки. Сидящий напротив него Коноха фыркает и прячется за чашкой. Он улыбается. У Дайшо под рёбрами что-то болезненно сжимается. Они ещё какое-то время пытаются сопоставить факты и прийти хотя бы к некоему подобию вывода. Коноха, порывшийся в гугле (на вопрос "а где же десяток книжек по французской мифологии?" он простодушно отмахнулся и сказал, что таких у него не завалялось; Дайшо подозревает, что таких и вовсе не существует), предполагает, что им предстоит разбираться с Красным Карликом. — О, может, тут, во Франции, ещё и матных гномиков призывают? — шутит Ойкава, но на его лице не читается и доли веселья. — Так только в России делают, — вздыхает Коноха и вновь принимается рассеянно перебирать пальцами волосы на затылке. — На самом деле, этот Карлик кажется довольно опасным существом. Он снова вздыхает. — Продолжай, — просит Дайшо, ловя на себе мимолетный взгляд Ойкавы. И Коноха рассказывает. Читает ровным голосом: "...по утверждениям очевидцев, рост существа довольно низкий. Его обычно сравнивают с гномом или ребёнком. Во рту большие гнилые зубы, глаза красные, налиты кровью. Ещё говорили, что Красный Карлик носит красные меховые сапоги. Также один очевидец утверждал, что существо имело рога. Кроме того, чаще всего при встрече с кем-либо Красный Карлик смотрел на него своей страшной усмешкой, а затем издавал жуткое карканье, таким образом он смеялся". — Какая прелесть, — бормочет Ойкава себе в сгиб локтя, на котором лежит. — Ну прямо сказочный смурфик. Был бы здесь Куроо, обязательно бы поправил его, мол, смурфики синие, невежда. Благо, Куроо сейчас в Токио, вымораживает Яку своим существованием. — Считается, что родина Красного Карлика — это регион Нормандия на северо-западе Франции. Первая встреча Красного Карлика с человеком относится к 1701 году… "Потрясающе, — проносится в мыслях у Дайшо, — опять какой-то старой твари не сидится спокойно, обожаю такое". По словам Конохи, а если вернее – по словам автора статьи на каком-нибудь сайте с, вероятно, названием "мистика-каждый-день-точка-ком" – легенда гласит, что впервые Карлик напал на человека, какого-то французского путешественника, в 1701 году, после чего на того обрушилась череда неудач, в том числе полное разорение. Затем неведомую хрень видели в Америке, куда просочилась легенда, незадолго до "Кровавой битвы" в шестьдесят третьем, в которой погибли десятки солдат; говорили, что через несколько дней приток реки Детройт был полностью красным от крови убитых солдат, а самого Карлика заметили пляшущим на берегу этой реки. Дальше – больше. Существо наблюдали за несколько дней до жуткого пожара в Детройте, перед огромным штормом и другими страшными событиями. Оно нападало на людей, пугало их каркающим смехом. В последний раз Карлика видели в девяносто шестом на автостоянке. Очевидцы говорили, что он был похож на старика-горбуна и стоял над трупом. С тех пор общеизвестных случаев "зарегистрировано" не было. До этого воистину крышесносного года. Гребаные майя явно что-то перепутали в своём календаре – если конец света и наступит когда-то, то определенно в ближайшее время. Дайшо с внезапно навалившейся усталостью ловит ладонь лицом. — И почему только всякой гадости не сидится ровно? — скуляще спрашивает Ойкава. — Обязательно надо повыползать из всех щелей и пойти убивать беззащитных людишек. Как низко. — Действительно, какое возмутительное проявление бескультурности и плохого воспитания, — хмыкает Дайшо, и его скуластое лицо принимает максимально кислое выражение. — Помнится, в прошлый раз ты отругал Куроо с Бокуто, когда они начали сыпать шутками про Ойкаву, — упомянутый тут же взвивается и выдаёт долгое и полное оскорбленности "что-о-о", — во время наших посиделок с расследованием, и попросил их позаплетать друг другу косички как-нибудь в другой раз, — Коноха, уже отлипший от экрана ноутбука, умильно укладывается щекой на свою ладонь. И улыбается, боже, да сколько можно. Дайшо кажется, что Конохи слишком много. Он во всех красках помнит, как они пожали друг другу руки в конторе и обменялись скомканными прощаниями, мол, мы выжили, спасибо за незабываемый опыт и потрясающее совместное времяпровождение. Тогда Коноху всё ещё паутинным коконом окутывал страх, руки слегка подрагивали, лицом он напоминал скорее собственный скелет. Да и сам Дайшо, чего греха таить, был не в лучшей форме – Самайн всех их изрядно потрепал, даже Бокуто по приезде в Японию два дня отлеживался прямо в офисе лицом в диван. После того, как вся огромная кипа бумажек, именуемая каким-то чересчур простым для такой объемной работы словом "отчёт" (больше бы подошла "летопись"), была отправлена в высшую инстанцию, всей компании милостивым Яку был дарован отпуск. Всего неделя, но для охотника её даже много. Те семь дней Дайшо без каких-либо угрызений совести провалялся дома овощем, выкуривая сигареты пачками и пялясь в потолок. А потом всё тот же милостивый Яку отправил его на пару с "бесячим, вечно провоцирующим его придурком" Футакучи в Тэгу, гонять местных чертей. Рождество и Новый год были встречены в гордом одиночестве – небольшой "корпоратив" Дайшо поклялся вычеркнуть из памяти. Он не видел Коноху два месяца. Старик Укай когда-то говорил никогда не врать самому себе, поэтому Дайшо даже не пытается отрицать (перед самим собой, разумеется), что периодически думал о нём (не об Укае, разумеется). Задавался вопросом, оправился ли он после Киуфанады, вернулась ли его жизнь к прежним берегам. Вспоминал чужие зеленовато-серые глаза, то, как они блестели, стоило Конохе завести свою шарманку о древних обрядах и прочей чепухе, которую Дайшо терпеть не может – из них вечно и вытекают все проблемы. Пытался понять, как же так получилось, что мысли об этом, казалось бы, ничем не примечательном искателе, вцепились в него такой крепкой хваткой. И именно сейчас, когда Дайшо в кои-то веки удалось идентифицировать накатившие из ниоткуда и непрошенные чувства как эффект подвесного моста и ничего более, Коноха снова врывается – ну, или втекает – в его жизнь. Весь такой… такой... — Эти двое из ларца серьезно ржали надо мной в Ирландии? — неверяще вопрошает Ойкава фоном. — Они только сказали, что ты бы ни за что не приехал в Кэрсивин, ведь там нет Старбакса, — Коноха хитро стреляет глазами в Сугуру. — Но Дайшо-кун не позволил им запятнать твою честь. ...раздражающий. — О, так ты мой рыцарь? — Окстись, я не стану отнимать хлеб Иваизуми даже под дулом пистолета, — ворчит Дайшо, откидываясь на спинку стула. — Просто я серьезно отношусь к своей работе. Кстати о ней. Что там ещё по этому Карлику? Они проводят за вялыми рассуждениями и путешествиями с сайта на сайт ещё около часа, после чего Ойкава заявляет, что он больше не в состоянии функционировать, и вырубается, едва коснувшись головой диванной подушки. Дайшо тоже чувствует, что его клонит в сон. Их маленькое паранормальное детективное агентство сворачивается. Едва они с Конохой остаются один на один, Дайшо начинает казаться, что он вдруг стал каким-то чересчур уязвимым. Искатель, в отличие от самого Дайшо, выглядит вполне себе свежим, бодрым – ещё бы, влить в себя столько кофе и быть сонным – и, о нет, настроенным на разговоры. Только не разговоры. Только не с Конохой Акинори. Дайшо торопливо и абсолютно позорно сбегает в ванную комнату. Он с минуту сверлит осуждающим взглядом своё отражение. Какого, спрашивается, ёкая, Вы, мистер Дайшо, ведёте себя, как дорамная школьница? После всего пережитого: после Сибири, Аокигахары, Куантана, той богами забытой деревни в Перу, Киуфанады, в конце да концов? После стольких дней, проведённых бок о бок друг с другом, после всех бессмысленных стычек и общих попыток отвоевать свои жизни у хтонического монстра? После спального мешка и дыхания на двоих? Твою же мать, Дайшо. Ты жалкий трус. — О чем задумался? – бойко интересуются из-за плеча голосом Конохи, и Дайшо невольно подтверждает поставленный только что самому себе диагноз – вздрагивает и машинально плещет в лицо холодной водой. Какое счастье, что тут нет подло ухмыляющейся морды Куроо. — Да ни о ч… — ляпает было Дайшо, но вовремя прикусывает язык и соскребает со стенок черепной коробки что-то более рациональное. — Не могу понять, должен ли этот Карлик напрягать меня так сильно. В тот раз я тоже не придавал инциденту с Ямагучи и Цукишимой особого значения, однако, сам знаешь, — он переводит дыхание, спрятав лицо в полотенце. — Ты ведь уже договорился о встрече с парижанами? Дайшо не страдает от проблем с кратковременной памятью. Коноха звонил в местное Бюро при них с Ойкавой буквально двадцать минут назад. — Да, конечно. Они будут ждать нас завтра… — В десять. Точно. Вспомнил. Коноха, если и заметил, что Дайшо ведёт себя не присуще ему глупо, этого не показывает. Их взгляды пересекаются на зеркальной поверхности. — Какое счастливое стечение обстоятельств, — неловко дёргает уголками губ Коноха, не обрывая, впрочем, зрительного контакта с Дайшо, — что мы вновь работаем вместе с тех пор, как выбрались из Ирландии. Действительно, блять. Какая удача. Дайшо мрачно усмехается. — То, что мы выбрались из Ирландии – уже счастливое стечение обстоятельств. И с неестественно прямой спиной выходит из ванной.

[..]

Не спится. Парой часов тому назад Дайшо казалось, что он готов заснуть в положении стоя. Но стоило ему нырнуть в тёплое нутро почти родного спального мешка – прочие лежачие поверхности довольно маленького номера были заняты – и прикрыть глаза, как долгожданный сон упорхнул куда-то вспугнутой птицей. Царствие Морфея, прежде радушно приглашавшее пройти сквозь свои ворота, хлопнуло ими перед самым носом. Пришла тоска. Она заглядывает к Дайшо непозволительно часто, и он сам не знает, ждёт её пришествия или ненавидит такие ночи. Смутная, хмурная, тяжелая, тоска присаживается рядом и ласково берет его за руки. Так и сидят, как больной с сиделкой, ладонь в ладони, ночами напролёт. Парижские улицы не такие шумные, как токийские, однако тоже не спят; окна плотно закрыты, но до Дайшо всё же доносятся обрывки музыки из кафе, скрип шин, собачий лай. И постукивание от ходящего то вверх, то вниз даже посреди ночи лифта. А ещё дыхание – мерное, с редкими похрапываниями (надо запомнить) Ойкавы и громкое, беспокойное Конохи. Его рука мечется по одеялу. Дайшо приказывает себе не зацикливаться на этом. Тоска молчит. Но Сугуру слышит и видит всё, сжимая её тонкие бледные пальцы: окрашенное в сумеречный цвет небо, равнодушные звёзды, серебрящуюся белым шариком воска луну. Вот она наливается кровью, выступает из небесных чернил, и гулко разносится над землёй одинокий вой. На клич откликаются другие волки. Ветер шипит по-змеиному и ластится, вьётся у ног послушным зверем. Блуждающие огни над болотной трясиной, зияющие бездонными провалами рты ненасытных тварей. Туман, клубящийся, похожий на прохладный мох под подушечками пальцев. Города заброшены, стрелки часов на часовых башнях парализованы, трава пробивается между плит там, где шумели базарные площади. Стаи кораблей выходят из гаваней и с мягким плеском уплывают в непроглядную тьму, чтобы не вернуться обратно. Смех. Жуткий, надтреснутый, потусторонний. Смех шелестит в кронах деревьев, гуляет по пустым каютам, ползёт мурашками вдоль позвоночника. Сделай шаг, Сугуру. Это не страшно. Шаг, парень – ну чего тебе бояться? Держись за рукав и ступай следом, по узкой тропе под еловые своды. Не бойся. Солнце не встанет. Дайшо не дышит и продолжает исступлённо смотреть тоске в большие добрые глаза, жалея, что у него не пересыхает слизистая. В ушах и висках пульсирует смех. От неконтролируемой тревоги сердце чертит круги и зигзаги в грудной клетке. Тоска кладёт ладонь на горло и нежно сжимает. Не бойся. Больно не будет. Сделай шаг, давай же. Характерная вибрация как спасательный круг, как ангельский хор. Дайшо рывком садится, практически ощущая, как наливаются синяки на шее, и хватает телефон. Тоска обиженно пятится в сторону и растворяется в лунных бликах на полу. Вдох, выдох. Зелёная кнопка принятия вызова. — Погугли разницу во времени между Токио и Парижем, большой босс. У нас сейчас два ночи, — хрипит он в трубку. Яку на том конце провода издаёт выразительное "пф" и, судя по сопровождающим звукам, принимает более удобное положение. Дайшо без особых усилий может представить, как он закидывает ноги на рабочий стол. — Не пизди, Дайшо, я знаю, что у тебя бессонница. Небось дымишь там, как паровоз, или хлещешь французские вина, пока остальные дрыхнут. А мысль ничего такая. Дайшо вздыхает и трёт переносицу. – Я чего звоню-то, — Яку никогда не звонит, чтобы узнать, как дела (крайне заботливое начальство). — Вы уже связались с французами? — Да, Коноха-кун организовал нам встречу завтра. Я… — Дайшо замолкает, прислушиваясь, — перезвоню тебе позже, — и сбрасывает звонок, не дождавшись ответа. С кровати, на которой спит Коноха, раздаётся задушенный всхлип, после – ещё один. Дайшо отчего-то не решается встать и подойти, цепляя в тишине звуки поверхностного дыхания и сердцебиения. Перед глазами вдруг встают костёр в палаточном лагере и чужое разодранное в клочья пальто. Коноха вновь всхлипывает, и Дайшо наконец подрывается. Искатель разметался по постели; подушки в кучу, одеяло – комом в ногах. Вспотел, светлые пряди прилипли к взмокшему лбу, глаза бегают под закрытыми веками. Коноха сжимает в кулаке простыню и едва слышно скулит. Ему страшно. Дайшо знает, что страшно. Он уверен, что никто из них не спит спокойно последние два месяца. И ему в этом не стыдно признаться даже перед Куроо. — Коноха-кун? — пробует позвать, осторожно трогая за открытое плечо – пижамная рубашка сползла. О боже, он правда берет с собой пижаму и спит в ней, а не в тех же шмотках (как сам Дайшо) или в одних трусах (как, например, Бокуто). Кожа почти обжигает. Дайшо обрубает на корню желание прижаться к ней всеми продрогшими кончиками пальцев одновременно. — Коноха-кун? — ещё попытка, предсказуемо безрезультатная. — Коноха, эй, проснись… Коноха крупно вздрагивает всем телом, переворачивается со спины на бок и, прерывисто вздохнув, затихает. Дайшо всматривается в его лицо – брови больше не сведены на переносице, глаза не двигаются. Лишь губы поджаты в тонкую нить, но и это, вероятно, скоро пройдёт. Дайшо задерживается взглядом на этих губах, они призывно красные в темноте, значит, горячие. Эту мысль он спешно отметает и скользит вверх, обратно к глазам. Почему-то ждёт, что Коноха распахнёт их (нет, нет и ещё раз нет, подсознание, хватит так шутить). Дайшо сидит так какое-то время, изучая и запоминая черты напротив под всё те же скрипы, шорохи и чьи-то разговоры под окнами, далеко внизу. А когда он наконец находит в себе силы вернуться обратно к своему мешку, Коноха, выпустивший из хватки простыню, нашаривает рукой край его футболки и дёргает на себя. Дайшо чувствует, как ночной холод кусает за голую поясницу. Сглатывает. И ложится рядом, лицом к Конохе. Всё равно ведь будет вертеться и проснётся в другом положении, менее компрометирующем. Сережка больно впивается в кожу. Почти позабытая тоска обнимает со спины. Дайшо мажет взглядом напоследок по физиономии Конохи и засыпает раньше, чем она успевает сомкнуть пальцы на его горле. Он так и не перезванивает Яку.

[..]

А утром в мимолётной панике скатывается с кровати на пол. Уже с более безопасного расстояния удостоверяется в том, что Коноха всё ещё безмятежно спит. Такой уютный. Хочется дотронуться до приоткрытых губ и чуть трепещущих светлых ресниц. Звук смыва из ванной мгновенно приводит в чувство. Дайшо одним слитным движением поднимается на ноги и спешит убраться от места преступления куда подальше. Вот ведь срань, он так облажался! Ойкава лукаво, всезнающе ухмыляется, стоя в дверях ванной, чистя зубы и наблюдая за тем, как взъерошенный, растерянный Дайшо носится по кухне в поисках своих сигарет и места себе не находит. — Что-то произошло там, в Ирландии, верно, Сугуру-чан? Дайшо натыкается на цепкий, острый взгляд, казалось бы, расслабленного и обыкновенно дурашливого Ойкавы. Невероятно проницательный мудак. Дайшо не знает, что его бесит больше – то, что Ойкава слишком многое видит и задаёт слишком много лишних вопросов, или же то, что сам Сугуру позволяет ему видеть что-то подозрительное в своём поведении. — Ага, — кисло отзывается он, щёлкает зажигалкой и прикуривает – горечь на языке почти успокаивает. — Ну, если можно обозначить то, что вся наша бравая команда в составе четыре с половиной плюс парочка любителей пряток в экстремальных условиях едва не отправилась прямиком на свет иной, как "что-то". Тогда ты определенно прав. — Ну-ну, не паясничай. Это у Ушиваки эмоциональной диапазон, как у чайной ложечки. Со мной такое не прокатит. Помнится, Оомизуки-сан, у которого он жил в подростковые годы, говорил, что прятать мягкое, уязвимое нутро под хлипкой броней из язвительности и показательного недоумения (как самурайская пародия на доспехи из лакированных пластин и шнурков) – гиблое дело. Стоит поискать маску получше болезненной иронии. Ты можешь быть скрытным, можешь иметь целую картотеку секретов и болей, но не можешь позволить ни единой живой (и не живой тоже) душе воспользоваться этим. У охотников не должно быть слабых мест. Дайшо Сугуру умудрился обзавестись Ахиллесовой пятой, будучи одной ногой в могиле. И имя ей- — Коноха Акинори, значит, — мурлычет Ойкава и скрывается в ванной раньше, чем Дайшо успевает наградить его предупреждающим взглядом. Сука, за что, думает он устало. Когда, спустя примерно двадцать минут, просыпается Коноха – в преступно хорошем настроении, так что Ойкава не упускает возможности коварно сверкнуть глазами и спросить "как ночь прошла?", – Дайшо, уже умывшийся, одетый и выкуривший две сигареты за раз, маячит у входной двери на низком старте. Чувствует он себя при этом полнейшим клоуном. Ну очень чешутся руки замочить какую-нибудь мифическую хрень. Из хостела они выдвигаются за полчаса до назначенного времени. — Коллеги, — Ойкава зевает, даже не удосужившись прикрыть рот ладонью, чем заставляет Дайшо скривиться. — Напомните, куда мы путь держим? — В собор, — кратко и по делу информирует его Дайшо – какая разница, как называется церковь, им достаточно знать название станции метро, на которой нужно выйти. Впрочем, разница всё же есть. — О! Нотр-Дам, значит. Всегда хотел его увидеть. Дайшо косится на него с буквально читаемым чёрным по белому скепсисом. — С чего ты взял, что это Нотр-Дам? — Разве в Париже есть другие соборы? — кажется, искренне удивляется Ойкава, и у Дайшо мгновенно отпадают все вопросы и дальнейшее желание разговаривать. Сам того не желая, Сугуру на автомате находит взгляд Конохи – полный праведного возмущения исторического задрота – и читает в нём звенящее в собственных же мыслях "какое вопиющее невежество". Глаза у Конохи, тем не менее, привычно тёплые, улыбающиеся. В груди тут же что-то начинает тяжело ворочаться. Дайшо отворачивается. Сегодня дождя не ожидается, да и в целом для января погода аномально благоприятная, плюс одиннадцать и скользящие солнечные лучи. Ойкава даже напяливает модные солнцезащитные очки (и на него таращатся все люди в метро). Дайшо делает вид, что не знает его, Коноха заливисто смеётся. По нему при свете дня и не скажешь, что он тоже страдает от кошмаров по ночам. Из Дайшо такой себе турист. Даже теперь, когда никакие осадки уже не мешают любоваться городом, его нисколько не тянет к местным достопримечательностям, которые тут везде, куда ни плюнь. Улицы, к слову, не такие людные, как в Токио, вероятно, потому что утро рабочего дня. Из каждого чайника льётся певучая французская речь, всё вокруг выглядит чистым и аккуратным, несмотря на лужи после вчерашнего дождя, словно город – кукольный, и каждый его квадратный метр обустраивал особо педантичный ребёнок. Дайшо, если подумать, здесь даже нравится. Но нравилось бы ещё больше, если бы тут не чудил какой-то чокнутый гном и Ойкава не пытался сделать селфи на фоне каждого здания и заглянуть в каждую гребаную кофейню, мимо которой они проходят. Нужная им церковь оказывается весьма внушительных размеров. Дайшо абсолютный профан в архитектурных стилях, да ему и до лампочки, но Коноха с благоговейным трепетом говорит, что это барокко, и Дайшо деловито кивает. Барокко, несомненно. Французские охотники обнаруживаются довольно быстро: они дожидались японских коллег неподалёку от входа в церковь. Их двое, и, пускай Дайшо прежде никогда в жизни не имел знакомств ни с одним французом, они похожи исключительно на французов. Первый – крепкий мужик за пятьдесят – выглядит, как Бокуто европеоидной расы, и просит называть его просто Гай (Дайшо понятливо хмыкает – оригинальный подход, окрестить себя буквально "парнем", чтобы без недопониманий). Вторая, тонкая и по-змеиному изящная даже на взгляд Дайшо девушка в длинном бежевом пальто, представляется как Валери. — У вас отличный английский, — говорит Гай после того, как Дайшо и Ойкава с Конохой тоже называют свои имена, и пожимает каждому из них руку. У самого мужчины сильный французский акцент. — Спасибо, – переключается на профессиональный режим Ойкава, хоть бы очки снял, дурень, и просит: — Введёте в курс дела? Мы, разумеется, уже пробовали разобраться сами и сделали кое-какие выводы, однако гораздо логичней было бы узнать вашу версию. — Сразу видно – прислали профессионалов, — Валери хищно улыбается. — Что ж, думаю, вам известна часть про эту церковь и инцидент в Реймсе? Троица кивает, и девушка наскоро посвящает их во всё остальное. Вещает она сухо, но содержательно. Гай, очевидно, из тех, что предпочитают словам действия, изредка вставляет кое-какие детали. В общем и целом, Коноха в своём предположении, что произошедшее – дело рук Красного Карлика, совершенно прав (Дайшо ни капли не удивлён). Что касается того, о чем японцы не знали, выяснилась ещё пара моментов. Во-первых, со дня гибели охотников произошли ещё как минимум два несчастных случая: чуть ли не в паре метров от парижского Бюро был найден обезображенный труп девочки-подростка (Гая при упоминании этого аж трясёт, и Дайшо его понимает – насколько же наглой нечистью надо быть, чтобы ткнуть охотников мордой в их же, можно сказать, оплошность, мол, недоглядели, бла-го-де-те-ли?), а на днях затонул в результате взрыва экскурсионный речной трамвайчик. Во-вторых, пресловутого Карлика так до сих пор никто, кроме церковнослужителей, и не видел. — Поэтому мы и пригласили вас именно сюда, — Валери неопределенным жестом указывает на церковь. — Осмотрим помещение, поговорим ещё раз со служителями. — Отличная мысль, — соглашается Коноха. — Тогда идём? Вся компания – четыре охотника и искатель – выдвигается в сторону входа в собор. — А вход платный? — как бы невзначай осведомляется Ойкава, и Дайшо закатывает глаза так, что яблоки пронзает болью – не Ойкава ли один из лучших и самых высокооплачиваемых охотников в Японии? Валери заверяет его, что посещение церкви абсолютно бесплатно. Ойкава, этот скряга, удовлетворенно расправляет плечи. — А гигантские блохи у вас тут не водятся? — в очередной раз задаёт этот мамкин шутник тупой и странный вопрос, обращаясь к французам, пока они идут. Дайшо делает шаг в сторону от него и хочет брезгливо сморщиться, но понимает, что его лицо пребывает в таком состоянии последние минут пятнадцать как минимум и у него, похоже, уже свело лицевые мышцы. Гай непонимающе хмурится, а вот Валери смеётся. — Нет, таких ещё не встречали. — А в чем соль? — робко интересуется Коноха. Ойкава делает страшные глаза. — Ты не смотрел "Монстра в Париже"? — Это какой-то фильм? — Мультик. Дайшо хочется взять Коноху за руку и увести от этого шута куда подальше. Тот неуверенно моргает. — Я в юности, в основном, книги читал. — О, так ты зануда со стажем. — А ты сейчас понижаешь айкью всего токийского Бюро в глазах парижан, которые запрашивали гениев! — Не моя вина, что вместо Оми-чана прислали чешуйчатого зазна-а-а-а! — срывается на фальцет, теряя снисходительные интонации. — Что ж ты за человек-то такой?! — взвывает Ойкава, хватаясь за пострадавшую ногу. Дайшо поправляет задравшуюся от пинка штанину и клыкасто улыбается. — А я не человек, — он пожимает плечами. — Я змеюка. Хладнокровная. — Тогда тем более можно было без рукоприкладства, даром что у змей рук попросту нет! Их новые знакомые наблюдают за ними с интересом посетителей зоопарка; "Справа вы видите пару совсем недавно заселивших этот вольер особей. Они не очень ладят – поглядите, пытаются отгрызть друг другу конечности", щёлк-щёлк затвором фотоаппарата. Оказываясь перед фонтаном Сен-Сюльпис на одноимённой площади, Коноха – Брюс Беннер от мира истории – сам мгновенно входит в роль экскурсовода. Дайшо понятия не имеет, когда только искатель успел вычитать столько информации про церковь, о связи которой с непосредственно целью их миссии до сего момента было известно не особо многое. Поистине повелитель интернета. — В 1646 вдовствующая королева Анна Австрийская лично заложила первый камень в основание новой церкви. Работы заняли без малого 130 лет. На их проведение повлияла и вечная нехватка средств, и революция. После неё церковь Сен-Сюльпис некоторое время использовалась как светский Храм Победы, — азартно вещает Коноха, и от внимания впечатленных французов к своей скромной персоне он, кажется, почти в экстазе. Дайшо истерично комкает эту мысль и выбрасывает её из своей головы – от греха подальше. К моменту, когда они переступают порог церкви, Дайшо чувствует себя просвещённым и буквально напичканным ни в коем разе не нужной ему информацией. Впрочем, часть про парижский меридиан была даже интересной, Дайшо обещает себе прочитать "Ангелов и демонов" Брауна по возвращении в Японию. Оказавшись внутри Сен-Сюльпис, Дайшо сразу чувствует что-то, но не торопится сообщать об этом остальным. Возможно, это просто энергетика святого места (сам Дайшо, как ни крути, тоже немножко нечисть) или весьма тривиальные здешние призраки – ну какая приличная церковь и без призраков? Дайшо решает, что сначала он осмотрится, привыкнет к запаху и атмосфере, побеседует с ребятами в рясах, а там уже можно будет бить тревогу, если повод действительно найдётся. Сосредоточиться получается, мягко говоря, не очень. По правую сторону от Дайшо Коноха продолжает влюблять в себя французов, затирая им что-то про ассиметричную архитектуру и фрески Делакруа, а слева Ойкава, снявший очки, но почему-то разом растерявший все крупицы адекватности, радостно гыгыкает и тычет пальцем в одну из статуй. — Глянь-ка, Сугуру-чан, да это ж ты! Дайшо, к своему разочарованию, приглядывается: Дева Мария с младенцем попирает змея. Как мило со стороны Ойкавы. — Я тебя сейчас придушу, — шипит Дайшо сквозь улыбку и впивается пальцами Ойкаве в плечо. Тот ойкает и тут же кается. — Мы сюда работать пришли, а не развлекаться. Возьми себя в руки. "Почему я вечно окружен идиотами", спрашивает Дайшо у церковного свода, возведя очи горе. Так он подмечает, что строение выполнено в виде креста. Невероятно полезно. Обойдя всё помещение вдоль и поперёк, обнюхав каждый угол и даже пару раз коснувшись языка обмакнутым в слой пыли пальцем, Дайшо приходит к выводу, что ему здесь в упор не нравится и дело вовсе не в нелюбви к соборам. Всюду фонит чем-то негативным, и это больше похоже на воздействие существа, нежели на магию, всевидящее око Иисуса или всё тех же привидений – некстати вспоминается не верящий в них Акааши. Но аура не всепоглощающая, как бывает, когда существо обитает в каком-то конкретном месте и пропитывает всё вокруг. Скорее, след. Пришёл, натворил делов, свалил восвояси. Утопить бы его в святой воде и с концами, ей-богу. — Что думаете? — спрашивает Валери, когда они заканчивают обход. Коноха, наболтавшийся на год вперёд, отдаёт честь и отступает за спины охотников. Ойкава демонстративно убирает устройство, которое до этого держал в руке, в карман. — Я подмёл коленями полы под каждой скамейкой и статуи обтёр так, будто все они – фигурки Хотэй, — французы переглядываются, но вопрос не озвучивают. — Индикатор не издал ни звука. Даже слабого писка. Ни разу. Делаем выводы. — Это точно не магия и не призраки, — Коноха хмурится и, повернувшись к Дайшо, склоняет голову вбок. — Что скажешь? — Я чувствую существо, — авторитетно скрещивает руки на груди Сугуру; Гай и Валери снова переглядываются – ах, они не в курсе, что Дайшо тот самый, который, ну этот. — Вернее, не его присутствие, а остаточный след. Думаю, ваш Карлик объявлялся тут и после того, как оставил служителям подарочек под дверью. А вот зачем – уже другой вопрос. Больше ведь здесь ничего не происходило? Гай устремляет взор куда-то за их спины. — Сейчас и узнаем, — объявляет он и переходит на французский. Рядом возникают двое мужчин в чёрных рясах. Служители произносят что-то на французском, и Валери шустро переводит. — Это священник, – оу, так священник это всё же отдельный сан, а не обобщенное обозначение, как познавательно, – Отец Бернар, можете звать его просто Отец или падре, и Дюран, он аколит. Дайшо не успевает взмолиться, и Ойкава не стесняясь вопрошает, что это за фрукт такой, аколит. Дайшо не признается в этом даже на смертном одре, но он почти скучает по Куроо, ведь тот хотя бы не ставил себя и остальных в такое тупое положение. — Он мирянин, исполняющий определенное литургическое служение, — терпеливо поясняет Коноха, не прекращая дежурно улыбаться не понимающим ни слова служителям. — В его обязанности входит зажжение и ношение свечей, подготовка хлеба и вина для евхаристического освящения… — Благодарю за то, что пролил свет на тьму моего невежества, Аки-чан, — пропевает Ойкава и наконец-то вновь становится серьезным. — А теперь парочка вопросов к падре и, хм, Дюрану. Следующие пять минут они слушают уже знакомую им историю о том, как месяц тому назад две монахини наткнулись на непонятное создание, всеми характеристиками подходившее под вычитанное в интернете описание Красного Карлика. Тогда оно просто посмеялось и скрылось, но и этого хватило, чтобы обеих сёстер хватил приступ. На следующий день у входа в церковь, причём внутри, а не на улице, всё те же монахини обнаружили парочку мертвецов. И, видимо, выглядели они явно не как почившие по естественным причинам. — Ясненько, — тянет Ойкава, постукивая кольцом на указательном пальце по стене. — То есть, с тех пор злобного гада здесь больше не видели? Валери переводит вопрос. Отец Бернар отрицательно покачивает головой, а вот Дюран внезапно бледнеет. — Чего это он? — у Дайшо плохое предчувствие. Дюран оглядывается на священника, будто спрашивая разрешения, и, дождавшись мягкого кивка, принимается сбивчиво и чуть заикаясь о чем-то рассказывать. По мере того, как он говорит, у Гая и Валери едва заметно вытягиваются лица. Будь этот французский тролль неладен. — В чем дело? — тут же прёт плюшевым танком Коноха, едва аколит перестаёт говорить. На него это не очень похоже, но Дайшо справедливо подозревает, что после Ирландии искатель обзавёлся определённой нервозностью касаемо неожиданно всплывающей информации. — Он сказал, что тоже видел Карлика, — объясняет Валери, звучит она порядком удручённо. — Всего пару дней назад. Он выглядел, как сам Дьявол, и напал на Дюрана. Запрыгнул на спину да в волосы вцепился. А потом прокаркал что-то и, ну, пропал. Дюран кивает, как китайский болванчик, на каждое её слово. Дайшо страшно хочется закурить. — Merde, — озадаченно бормочет Коноха, спохватывается, извиняется и красочно ругается уже на японском. Дайшо не против поддержать флешмоб и продемонстрировать всем свой богатый лексикон, но Коноха добавляет: — Я, конечно, в дичайшем восторге от фресок Делакруа и всё такое, но просто мечтаю поскорее убраться из этой церкви. Ойкава поддерживает. Валери понимающе поджимает губы и по-французски обращается к служителям, благодарит и прощается, наверное. Японцы быстро кланяются и идут на выход. Дайшо и не думал, что так приятно видеть обычный солнечный свет, отнюдь не падающий на церковные полы через огромные витражи и создающий дурацкий таинственный полумрак. К черту всё таинственное. — Бред какой-то, — с чувством цокает языком Коноха. — Эта церковь дала нам целое ничего. — У нас едва ли есть какие-то зацепки, — сокрушенно дополняет Ойкава. Глядя на приближающихся к ним Валери и Гая, Дайшо машинально соображает. А что они, собственно, ищут? В чем пытаются разобраться? Это не дело о пропаже, не загадочный инцидент с колдовством, не результат демонических обрядов. Всё предельно просто: Красный Карлик – одна штука, связанных с ним происшествий – как минимум шесть, самая простая и единственно верная схема дальнейших действий – маленького ублюдка изловить и отправить к праотцам. Если у него таковые имеются. — Кажется, всё стало только запутанней, — в голосе Валери звучат виноватые нотки. Дайшо неопределенно пожимает плечами. — Вообще-то, нет, — он игнорирует Ойкаву и Коноху с их скептически вздернутыми бровями. — Самое главное было дано изначально. — Ты что, пытаешься отобрать у Аки-чана звание самого умненького? — шепчет Ойкава с подозрением и щурится. — Ваш Красный Карлик – сверхъестественная гадость. А любую сверхъественную гадость мы, охотники, должны убивать. — Вот это ты круто сказал, кэп, — Ойкава на мгновение расплывается в лучезарной улыбке, которая сиюминутно сменяется недовольной миной. — А искать ты эту гадость где и как собрался? Прежде, чем Дайшо находится с едким ответом, Коноха ахает. Дайшо знает, что означает этот его "ах" – Коноху осенило. — Валери, — обращается искатель к охотнице, и та вопросительно смотрит на него, — Нэн-Руж ведь считается предвестником беды, верно? Ойкава в недоумении повторяет "Нэн-Руж?". На Дайшо тоже снисходит озарение (и он ощущает себя максимально отсталым, честное слово, как можно было не догадаться гораздо раньше?). Валери подтверждает слова Конохи. — После каждого его пришествия закономерно происходили различные бедствия, — говорит она, Гай молчаливым монументом возвышается возле. — Не столь масштабные, как веками ранее, если вспоминать, к примеру, Кровавую битву в Детройте, но факт остаётся фактом. Смерти простых людей – тоже трагедии. Но если как раз их и брать в расчёт, то Карлик является не просто предзнаменованием беды. Он убийца. "Но почему тогда он не расправился с монахинями и тем парнем, Дюраном?", Дайшо формулирует вопрос, однако не торопится задавать его вслух. Ждёт, пока Коноха не выскажет посетившую его мысль до конца. Коноха – напряжённый, чуть взволнованный и жутко красивый. Дайшо слишком замудохался за последние сутки (за последнюю жизнь), чтобы в прежнем духе продолжать методично душить в себе эмоции. Поэтому да. Коноха в своём моменте задумчивости привлекательный до ужаса. — Дюран столкнулся с Карликом два дня назад. И сам остался живым. Следовательно… — ...совсем скоро грянет что-то, — заканчивает за него Дайшо и обводит всю компанию взглядом, — и наш пакостливый друг обязательно посчитает важным объявиться на месте событий, дабы позлорадствовать. Ненадолго между ними повисает весомая пауза. Прерывает её, как ни странно, Гай. — Тогда и сможем перехватить его. — То есть, нам остаётся только… ждать? — Коноха замирает, и у Дайшо покалывает кончики пальцев – разгладить бы острые складки на чужом лбу. — Ждать, пока кто-нибудь не умрёт, и бежать сломя голову на запах крови, в надежде перехватить Карлика? Он ясно даёт понять, что сей план ему не нравится. Ойкава закатывает глаза. — Хочешь предложить другой вариант, мистер я-за-продуманную-тактику-и-вселенскую-справедливость? — Нет, но… — Вот и чудненько! — Ойкава хлопает в ладоши. — Тогда мы останавливаемся на "подождать" и, как выразился Аки-чан, бежим на запах крови, когда час пробьёт, а сейчас покидаем территорию славного собора, который не-Нотр-Дам, и все вместе дружно идём пить кофе. Гай, Валери, вы не против составить нам компанию? Сугу-чан угощает. И снова пауза. Коноха, вопреки промелькнувшему в глазах свирепому огоньку, деревянно улыбается. Дайшо слышит, как умирают в страшной агонии его нервные клетки. Сугу-чан. Угощает. Кончиться можно. — В принципе, мы пробыли в Сен-Сюльпис меньше, чем предполагалось, и можем пока что не спешить в контору, так что почему бы и нет, — миролюбиво соглашается Валери, тряхнув каштановыми кудрями. Гай бросает быстрый взгляд на наручные часы и кивает – и как избавиться от ощущения, что беседуешь со статуей моаи. — Сэ бьен, мы выдвигаемся! Товарищи-интеллектуалы, извольте шевелить булками порезвее. Дайшо обязательно позвонит Иваизуми и в максимально деликатной форме выскажет ему всё, что думает о якобы лучшем охотнике Японии и его, по совместительству, бойфренде.

[..]

Сигарета у губ, ноги у тёплой батареи, Ойкава оправдывается по телефону в ванной. Дайшо наконец-таки может со спокойной душой признать, что его жизнь не такое уж и дерьмо. Они расстались с французами часом ранее, и Сугуру всё ещё не верится, что он пережил это мероприятие: Ойкава – редкостное трепло – вылакал полулитровую бадью лавандового рафа и наверняка доконал Гая и Валери байками о своих величайших подвигах (браво, теперь не только токийское Бюро в курсе о его легендарной командировке в леса Амазонии, где он в одиночку изгонял всяких духов, не на шутку задев тем самым струны души местных шаманов). Коноха поначалу держался огурцом, но его маска невозмутимости дала трещину буквально спустя десять минут. Далее он благоразумно уронил лицо в ладони и изредка стрелял в Дайшо глазами через щелочки между пальцами. Благо, всё хорошо, что хорошо кончается. Из противоположного угла комнаты, где располагается кухня, доносятся звяканье чашек и мурлыканье – Коноха убирает оставленную утром грязную посуду на полку и напевает себе под нос что-то смутно похожее на репертуар Конана Грея. В такую тривиально уютную, почти домашнюю обстановку он вписывается с большим успехом, чем в месиво битвы с кровавыми потёками и росчерками катан. Но и не идеально. Потому что идеальным кусочком пазла Коноха представляется только в библиотечной композиции, восседающим на троне из заумной литературы аки самопровозглашенный книжный монарх. Вновь обретя хотя бы иллюзию душевного равновесия, Дайшо возвращается к вытравливанию из головы лишних мыслей. Под эту категорию иногда попадают навязчивые воспоминания из прошлого, временами приступы самобичевания и всегда, ну, Коноха. Ох уж этот чертов эффект белого медведя. Дайшо не нравится зыбкое чувство симпатии, которое он испытывает к Конохе. Наверное, если бы Дайшо не был уверен в том, что он не создан для каких-либо отношений, помимо деловых; что никто в здравом уме не станет испытывать к нему даже подобие романтического интереса; что он элементарно не заслуживает простого человеческого счастья (кроме того, в детстве ему прочно вбили в голову идею, что он не такой, как все – то есть, видимо, восхитительный уебок, – а Сугуру довольно хорошо впитывает информацию) – наверное, тогда бы у них что-то получилось. Если бы Дайшо был настойчивей… Если бы Коноха был настойчивей… Дайшо убирает от лица руку с сигаретой, роняя пепел на джинсы, выпускает спрятанные в нёбных пазухах зубы и оглаживает их языком. Когда-то давно Мика, племянница Оомизуки, завороженно рассматривала эти миниатюрные орудия убийства и называла их красивыми. Называла. До тех пор, пока однажды он, будучи не в настроении, чуть не укусил её. Тогда Дайшо впервые убедился в том, что сколько бы он ни выбирал в себе человека, его другая, монструозная, составляющая любит заявлять о себе в не самые подходящие моменты. Впивается и не разжимает челюсти до тех пор, пока жертва не даст понять, что ей пиздецки страшно. Минутка любопытных фактов: больше всего страха, какого-то детского и постыдного, скопилось в самом Дайшо. "Спаси и сохрани" балансирует на тонкой грани с "прежде всего – не навреди". Вывод формируется самостоятельно. Он для Конохи избыточно подл, несносен и попросту опасен. Да и тот, если быть предельно честным с самим собой, не то чтобы горел желанием поддерживать с ним какой-либо контакт, иначе... — У меня уже в ушах гудит от нытья Ойкавы, — лёгок на помине, Коноха по-свойски приземляется рядом, прямо на пол, и Дайшо выплывает из своей тяжкой думы с библейской скоростью. — Он на полном серьезе называет Иваизуми "заей". Поверить не могу. Бр-р, аж до мурашек. У Дайшо тоже ворох таких ползёт вдоль позвоночника, но Ойкава тут, пожалуй, ни при чём. Он заплыл настолько глубоко в своё подсознание, что о невыносимом коллеге успел позабыть напрочь. Коноха окидывает его оценивающим взглядом. И откуда это в нём, блять. — Выглядишь так, словно планируешь самоубийство, — резюмирует он и меняет положение, поворачиваясь к Дайшо лицом и прижимаясь к батарее спиной. — Не имею суицидальных наклонностей, — ровно отвечает Дайшо, неожиданно даже для самого себя вытаращившись на искателя. В Ирландии Коноху смущали такие чрезмерные проявления внимания. Сейчас он глядит на охотника с прямотой и дружеской насмешливостью. Пятьдесят оттенков Конохи Акинори, картина маслом, руками не трогать. — А ещё у тебя сигарета тлеет, скоро до фильтра дойдёт, — подмечает нравоучительным тоном и вдруг тянется к пачке, смятой в ладони Дайшо. — Поделишься? Дайшо одёргивает руку, вбирает в лёгкие побольше дыма и тушит бычок о дно предусмотрительно спущенной на пол пепельницы. Коноха молча ждёт, пока он закончит свои манипуляции и протянет ему сигарету чуть подрагивающими пальцами. Щёлкает зажигалка. Коноха затягивается. Вот он, апофеоз его, Дайшо, жалкого существования. — Не думал, что ты куришь. — Потому что так делают только плохие парни, а не ботаники? — отшучивается Коноха; дым ему не к лицу. — Потому что тебе не идёт. Ему мерещится, или в чертах Конохи на мгновение проступает растерянность? Раньше Коноха, не привыкший к мерзопакостной натуре Дайшо, казался беззащитным и безответным на постоянной основе. Вспоминается "прогулка" в лесу, когда Дайшо рассказывал Акааши историю о бесславной кончине Ватару Онаги в вампирском логове, а Коноха был готов лопнуть от злости, но не мог и слова сказать поперёк. Или взять те перебранки в доме Сигге. Дайшо тогда вёл себя по своему обыкновению, то есть как последний ублюдок, и чужой беспомощностью едва ли не наслаждался. Теперь он не сомневается, что Коноха готов дать ему отпор и приструнить при надобности. Вот только у самого Дайшо даже мысль о том, чтобы попытаться надавить на него, вызывает головную боль. Слабость гения. Растерял всю жесткость. Ему пора на пенсию. — Куроо бы сказал, что я всего плохого от тебя понабрался, — со смешком говорит Коноха. — Куроо был бы прав, но всё равно получил бы по морде, потому что он мне не нравится, — Дайшо теряет в чужой улыбке что-то важное. Возможно, себя. — Как там твоя кочерга, библиотекарь? Ты ведь прихватил её в качестве сувенира? Коноха сдавленно стонет. — Я надеялся, что ты забыл об этом случае. И об этой кличке тоже. — Выражение лица Куроо после того, как ты познакомил его со своей боевой подругой, у меня на подкорке, считай, отпечаталось, — Дайшо игриво поводит плечом. — Такое не забывается. Дверь ванной распахивается и, за неимением ограничителя, бьется о стену. Нарисовавшийся в проёме Ойкава бросает в трубку последнее "до встречи, зай" (и впрямь бр-р, Дайшо передёргивает) и аристократично морщится, взирая на товарищей сверху вниз. — Устроили тут курилку, — убирает мобильник в карман. — Есть хотите? Я собираюсь сгонять до продуктового. — Я не голоден, — индифферентно отзывается Дайшо. Судя по тому, каким дьявольски хитреньким выглядит Ойкава, Дайшо не понравится то, что сейчас вылетит из его рта. — Правда? А на Аки-чана смотришь так, будто съесть готов. Не в бровь, а в глаз. — Я бы плюнул в тебя, не будь мне так лень вставать, – цедит Дайшо сквозь зубы. — Польщён, — Ойкава кладёт руку на сердце. — Какая честь – погибнуть смертью героя от, учитывая яд, капанье которым ты практикуешь последние двадцать восемь лет, анафилактического шока. Коноха взрывается хохотом, и Дайшо, всё ещё раздражённый, готов простить засранцу любые грехи. Размяк, как хлебный мякиш. Позорище. Коноха давится дымом. Дайшо даже не дёргается помочь, и его тёмное начало удовлетворённо хмыкает. Вернул себе частицу образа говнюка. — Ойкава, ты лучше скажи, — сипит Коноха, откашлявшись, — зачем тебе солнечные очки? Январь – самый серый месяц для Парижа, с частыми дождями и снегом. Тот вздёргивает подбородок. — Это стиль! — Какой валидный аргумент, — ехидничает Дайшо. — Где-то я уже это слышал, — вздыхает Коноха. Ойкава ретируется на кухню, откуда характерно хлопает дверцей холодильника. Всё это порядком утомляет – Дайшо в раскладывание "всего этого" по полочкам умеет с завидным мастерством, однако с Конохой под боком и маячащим на горизонте неизвестным к подобному совсем не тянет. Дайшо не знает, как объяснить то, что всё внутри одновременно обволакивает теплом и скручивает от глухой тревоги. Поэтому он изгибает губы в презрительной кривой и делает вид, что действительно утомился и не желает впредь поддерживать какое-либо вербальное общение. Коноха, естественно, на его небольшие проблемы с когнитивным диссонансом клал большой и толстый… сборник французского фольклора. — Кстати, — многообещающе начинает он, обращаясь к обоим охотникам, — я порылся ещё на парочке сайтов, искал известные способы изгнания духа Красного Карлика. Принято считать, что для того, чтобы избавиться от страха, нужно посмеяться над ним, — о, так им всего лишь следует устроить вечер стендапа, и как они раньше не догадались? — Вероятно, по этой причине в последние годы Нэн-Руж превратился в достопримечательность Детройта. Ну или не очень французского фольклора. — Валяй дальше, — оживляется Ойкава, выныривая из нёдр холодильника, что он там, прости господи, ищет. — В честь него пивовары назвали сорт пива, а в городе ежегодно проводится костюмированный парад, в финале которого, чтобы изгнать злого духа, на площади сжигается чучело чертенка, — покорно валяет Коноха. — Таким образом жители города изгоняют злого духа до следующего года. В костюмы люди одеваются затем, чтобы пришедший к ним в город дух Красного Карлика думал, что это вовсе не жители города, а его собратья, и не гневался на них. Такой парад проходит в Детройте ежегодно с две тысячи десятого. От Дайшо не укрывается, с какой одухотворенностью он рассказывает им об этом клоунском фестивале – искателю по-прежнему неприятна их стратегия в стиле "надейся и жди". — То есть, ты предлагаешь нам вырядиться в эдакие костюмчики гемоглобина и, будучи японцами, пройтись с сомнительным американским парадом по улицам Парижа, — скучающе пропевает Ойкава, — чтобы наш красный друг помер от смеха, правильно я понимаю? — Не надо всё выворачивать, — насупливается Коноха. — Я пытаюсь понять, чего ты добиваешься, — Ойкава снова возникает перед ними с Дайшо. — Всего лишь ищу человечные, — Коноха интонационно подчеркивает последнее слово и выдерживает театральную паузу, — способы разобраться с Карликом, не дожидаясь, пока пострадает кто-нибудь ещё! — Пока что всё, что ты можешь предложить, это маскарад, дружище. Коноха набирает в грудь воздуха, но сдувается, так ничего и не сказав. В запах табака вплетается душок разочарования. У Дайшо – сухость во рту, с противным кислым привкусом. Перед глазами опять смазанной кинолентой проносится сцена в ирландском лесу-убийце. — Не люблю соглашаться с придурками, но он прав, Коноха-кун, — неохотно признаёт Дайшо. — Я… — Коноха прикусывает губу и топит взгляд в ковровом покрытии под ногами Ойкавы. — Я забыл, что ты тоже циник до мозга костей. Но ничего. Вы правы. В конце концов, я всего лишь искатель и… и тот же Детройт – всё равно что мёртвый город. Город-призрак. Никакие парады не спасают его от упадка, что он сейчас переживает. Неуютную тишину, повисшую в комнате, прерывает чавканье Ойкавы. Дайшо давит в себе порыв потушить сигарету о чью-то смазливую физиономию (или его останавливает тот факт, что он свою уже, увы, потушил). Коноха – неровный пробор, серый кардиган, залёгшие под глазами тени и мелкие морщины в уголках, от постоянного чтения и "вовсе я не щурюсь, у меня просто узкий разрез глаз, болван" – выдыхает новую порцию дыма и немного меняется в лице. Становится менее взвинченным. Дайшо не может развидеть в нём подростка, балующегося запретным в школьном гардеробе. Конохе, на секундочку, тридцать. И он старше Дайшо на два, секундочку, года. — Как говорится, благими намерениями, — разводит Коноха руками, судя по всему, остыв окончательно. Но Ойкава не был бы Ойкавой без своей поразительной способности драконить всех, кто его окружает. И святого до ручки доведёт, честное слово. — Не удивишь нас ещё парой-тройкой увлекательных мифов? — Есть у меня одна поучительная история про парня, который слишком часто вставлял свои пять копеек в те моменты, когда этого делать априори не стоило, и однажды боженька ниспослал ему типун на язык и годовой абонемент в африканскую глубинку, кутить с нгоямами. Ну как тебе, впечатлился? — Коноха подмигивает подвисшему охотнику. Дайшо в душе не ебёт, что из себя представляют нгоямы (об этом он спросит Коноху позже), но практически выпаливает, что влюблён до потери пульса. Слава всем его татуировкам-оберегам, молниеносной реакции и, наверное, господу, если он всё-таки существует, что практически. — Как грубо, — Ойкава отмирает. — Не всем в детстве на ночь читали энциклопедии о древних цивилизациях и пошаговые руководства "как стать амбассадором занудства, чтобы заставлять коллег чувствовать себя умственно-отсталыми", Аки-чан. — Поверь мне, оно и видно. — А по тебе видно, что у тебя давненько ничего ни с кем не было, — гвоздит Ойкава. — Советую приглядеться к экспонату слева – у него на лбу бегущей строкой читается "нотис ми, сенпай". Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Обманчивая эйфория слетает с плеч, и Дайшо чувствует, как у него стекленеет взгляд, а в груди просыпается что-то злое и зубастое. Коноха предусмотрительно придерживает его за рукав свитера. Воспринимать этот жест как беспокойство за карму Дайшо или как беспокойство за сохранность конечностей Ойкавы? Ни для кого из них не секрет, что такого рода соревнования в остроумии и умении ужалить ближнего побольнее могут продолжаться ни много ни мало бесконечно. Особенно с Ойкавой, не подозревающим, что базар порой полезно фильтровать. Искатель делает постное лицо. — Короче, иди в задницу. — О, кексик, я бы с радостью, но Ива... — Как же ты достал, сил моих больше нет! — сдаётся Коноха – зажимает сигарету зубами и детским жестом накрывает ладонями уши, мол, я тебя не слышу. У Дайшо сердце глухо бумкает о рёбра, потому что Коноха просто очарователен. Внутренний голос шепчет "сломаешь". Дайшо самонадеянно думает, что сломанное однажды не разобьешь дважды, аккуратно берётся за ещё целую часть сигареты и, невесомо проехавшись пальцами по чужим губам, забирает её. Осознанием накрывает не сразу, но с размахом – то есть случайного соприкосновения руками ты боишься, будто не профессиональный охотник, а загоняемая дичь, но преспокойно лезешь к нему в рот? Ты там нормально вообще, Дайшо? Дайшо там вообще не очень. Дайшо терпит очередное грандиозное фиаско. Звучит отстойно. — Чтобы ты ненароком не перекусил, — объясняет, поймав приятно удивленный взгляд Конохи. Голос не дрогнул. Вся ситуация – локальный апокалипсис, штатная катастрофа. Рвануть бы на улицу да растаять во мгле. "Бойся своих желаний", любил повторять в своё время Оомизуки. Старик, по сути, во многом был прав, но Дайшо в его лихие (если бы) восемнадцать было чуть-чуть до лампочки. Видать, зря. Потому что Ойкава вдруг вытягивается в струнку, задерживает взгляд на чем-то за оконным стеклом над головами курящих и… — Сувенирная лавка напротив хостела горит.

[..]

Дайшо – не пожарный и не спасатель. Он спасает людей не от стихии, а от монстров. Поэтому тушение пожара возлагает на плечи кого-то другого; спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Сугуру абстрагируется от воплей и всматривается в полыхающие полки с безделушками сквозь витрину. Вонь плавящейся пластмассы и ещё ёкай знает чего перебивает все иные запахи. Он не чувствует существа. Кажется, инцидент не связан с Карликом. Дайшо – наполовину змея, и с огнём у него отношения так себе. У людей причин соваться в пекло тоже нет, но вездесущий Коноха, которому сказали сидеть в номере и не путаться под ногами, тут как тут. — Ты же вроде умный, — Дайшо перехватывает его, когда искатель норовит прыгнуть в горячие объятия пламени. — Почему не остался в хостеле, как было велено? — Слушай, княже, — в тот же миг возмущается Коноха и ужом выворачивается из рук. — Там люди горят! Так почему ты стоишь столбом и не помогаешь? — Это не моя работа. Коноха вспыхивает. — Но это твой выбор! А твоя работа – спасать людей. Так что какая, нахрен, разница, лезешь ты в пасть чудищу из древних сказаний или в обыкновенный огонь? — его глаза превращаются в искрящиеся угли. — В тебе нуждаются прямо сейчас. Ты ловкий, вертлявый и, представь себе, умный, так что выкрутишься. А с Карликом, если он здесь, разберётся Ойкава. Дайшо поддаётся не столько потому, что проникается его пламенной речью, сколько потому, что это Коноха. Дым – далеко не такой родной и приветливый, как от сигарет – разъедает слизистую и забивается в лёгкие. Дайшо полагается на инстинкты, озирается. В углу магазина осели трое, мужчина и две девушки. Зажимают носы руками и не дёргаются. Дайшо прикидывает, что на руках он их отсюда не вынесет, путь на улицу перекрыт. Что делать? Думай, Сугуру, думай. Ответ находится сам собой, в виде двери, ведущей на лестницу: здание трёхэтажное. Дайшо торопливо распахивает её, подталкивает мужчину с девушками на выход. Одна оказывается без сознания. Дайшо проклинает себя, Коноху с его одноразовой акцией альтруизма и долбанную Францию и подхватывает девушку на руки. До лестничной площадки огонь добраться не успел. Дайшо хочется ткнуть каждого из троицы носом в дверь и спросить, действительно ли они не могли пораскинуть мозгами и добраться досюда сами, но решает, что это слишком энергозатратно, и без слов гонит их на второй этаж. Мужчина, владелец лавки, говорит, что это его квартира. Дайшо вежливо кивает и бесцеремонно вваливается в чужое жилище. Войдя в одну из комнат, он не самым бережным образом скидывает девушку в отключке на кровать. Слышится сирена, под окнами останавливается пожарная машина – французские пожарные знают толк в своей работе. В отличие от всё ещё ошивающегося на улице Конохи. — Ждите здесь, — бросает он тихим французам, уповая на то, что они владеют хотя бы базовым английским. — Пожарные уже прибыли. И ретируется прочь из квартиры проверять третий этаж. Не может такого быть, что Карлик не изволил явиться на вечеринку. Да и Ойкава куда-то запропастился. — Ага. Чердак. Пыльный и пустой, — сообщает Дайшо самому себе (им вовсе не движет нужда в аудитории). Царящий под крышей хаос он поначалу принимает за присущий холостяцкой берлоге беспорядок. Пока не замечает выбитое оконное стекло, зеркальной россыпью поблескивающее на полу. И сразу становится ясно, откуда ветер дует – в прямом и переносном смысле. Здесь был Ойкава. Здесь был Карлик. Замечательное открытие. Смущает только один актуальный, очень своевременный вопрос, точнее, отсутствие на него ответа: где они оба? Дайшо возвращается в квартиру как раз вовремя. Пока одна половина пожарной команды тушит горящий магазин, другая занята спасением пострадавших. Дайшо помогает им спуститься по эвакуационной лестнице и передаёт бездыханную девичью тушку из рук в руки. Всё это он проделывает с крайне отстраненным видом и флегматичным "меня спасать не надо, я сам, мерси боку, уходите", потому что мозг его сейчас занимает только Карлик. Где пиздюка носит, когда его ждёшь? Дайшо мается от безделия и тревожности, когда что-то с силой тянет его назад за плечи, и он падает на спину. Сверху нависает уродливая физиономия. Срань господня, немудрено, что этот парень творит аморальную херню – с таким рылом не подашься в благотворительность. Красный, скалящийся, похожий на обезьяну, Карлик усаживается ему на грудь и не предпринимает никаких попыток придавить к полу силой. Дайшо не из тех, кто боится ужастиков, но в работе охотника, как и в любом качественном хорроре, есть кое-что, заставляющее все органы внутри поджаться от липкого, животного страха – эффект неожиданности. Дайшо задыхается, и дело не в придавленной грудной клетке. Мир сужается до клочка пола, на котором он лежит, и налитых кровью глаз в сантиметрах тридцати над ним. От иррационального, леденящего ужаса сводит мышцы. Он не может пошевелиться. Карлик улыбается во все свои гнилые тридцать два, зловонная слюна капает Дайшо на лицо и – и ему удаётся вырваться из оцепенения. Сугуру скидывает гада с себя и выхватывает примитивный серебряный нож из-за пояса. Это всё, кроме пистолета в кармане куртки, что он успел прихватить из номера в спешке (дяденька, а вы точно охотник, глумится подсознание голосом, почему-то, Бокуто). Дайшо не имеет ни малейшего понятия, берёт ли Карлика серебро, а палочки-выручалочки, то есть святой воды, у него нет. Соответственно, и выбора тоже. Придётся водить с этим клоуном хороводы.

[..]

Дайшо ненавидит хороводы, как и всё остальное, хотя бы косвенно связанное с хореографией и совершением слишком большого количества бесполезных движений. Ибо никакими другими перифразами то, что он кружит по спальне месье Забыл-Спросить-Его-Фамилию и периодически делает акробатические трюки и выпады с ножом вот уже минут десять, не описать. А с Карлика всё как с гуся вода, и это только усугубляет ситуацию. Паразит водит его за нос и по-вороньи смеётся. Дайшо то, что он ничего не говорит, то ли радует, то ли бесит. Гадёныш быстро перемещается по комнате, кажется, временами телепортируется и уклоняется от ударов, прямо как крот из аркадной игры с незамысловатым названием "прибей крота". Вступать в бой он даже не пытается. Дайшо чувствует себя имбецилом. Спустя ещё какой-то неопределенный промежуток времени (когда спектр бешенства Дайшо преодолевает графу "ты застал меня врасплох, но я застану твои похороны, щенок" и задерживается на "хотя бы притворись, что тебе тоже надоело, имей совесть"), он умудряется прижать Карлика к стене и воткнуть нож в подвижную красную конечность. Карлик взвизгивает – симфония для ушей Дайшо, уставших от хохота. Охотник ждёт, что кожа лопнет, а плоть задымится и обуглится, однако. Происходит, ровным счётом, ничего. Даже кровь не идёт. — Да твою мать! — взрывается Дайшо и бьёт несколько раз этого петуха ряженого прямо в морду, но запоздало понимает, что того перед ним уже нет. Кулак встречается со стеной, на обоях остаются пятна от окровавленных костяшек. Казалось бы, это финиш: Дайшо, охотника с опытом и нечеловеческими навыками, без особых усилий обвёл вокруг пальца какой-то тролль – самое время предаться апатии, однако. На пороге спальни стоит взволнованный Коноха. На его плечах виснет Карлик, одной рукой вцепившись в волосы, а другой прижимая к горлу искателя торчавший из неё же ещё полминуты назад нож. Лицо у Конохи такое, будто он не успел толком испугаться. Какое же блядство. Коноху хочется ласково взять за щечки и гаркнуть ему в лицо что-нибудь претензионное, но легкомысленный Коноха сам себя наказал. Несмотря на побелевшее от страха лицо, он силится сбросить с себя Карлика. Карлик хихикает и прижимает нож плотнее к коже, выступают капли крови. Много капель крови. Где-то далеко комментатор объявляет один-ноль с серьезными перспективами на два-ноль. — Библиотекарь, замри, — Дайшо за рекордное время достаёт пистолет, снимает его с предохранителя, прицеливается и стреляет. Заведомо ясно, что Карлик растворится в воздухе раньше, чем пуля долетит до него. Так и происходит. Коноха падает на колени и хватается за горло; по чужой квартире с оглушительным грохотом проносится с ног до головы перепачканный в чем-то Ойкава с кинжалами в обеих руках и дурным взглядом. Он едва не спотыкается об осевшего на пол Коноху. — Что у вас здесь? — Первые жертвы, — мрачно осведомляет его Дайшо, опускаясь на корточки рядом с заливающим кровью ворот своего пальто Конохой. — Карлик ушёл. Ты как? — обращаясь уже к Конохе. Он знает, что рана неглубокая, но искателю всё равно больно. Мозг их команды – вернее, бывший мозг их команды после всех совершенных опрометчивых действий – героически отмахивается от него. — Да так, царапина. — Слабоумие и отвага – не лучшие друзья охотника, Аки-чан, — с усталой назидательностью проговаривает Ойкава. — Я не охотник. — Тем более! — рявкает Дайшо, на миг теряя самообладание. — Твоя задача – находить информацию и делиться ей с теми, кто может переплавить её в неплохое оружие. А не ломиться в гущу событий, слышишь, Коноха-кун? Займись тем, чем должен. Отсиживанием в безопасности. Дайшо знает, что перегибает палку, но на грубость он и рассчитывает. Лучше заставить Коноху чувствовать себя обузой, лучше плюнуть ему в душу сейчас и прогнать отсюда к чёрту, чем поощрять безрассудство и потом ронять слёзы над хладным трупом. Хочешь сохранить жизнь тому, кто тебе дорог? Сделай всё возможное, чтобы его не было в радиусе хотя бы двухсот метров от любой сверхъестественной твари. Не гнушайся грязными методами. На войне все средства хороши. Коноха уходит в ванную промывать рану, Ойкава устраивает пункт слежки у окна. — Подонка не берёт святая вода, — он сплевывает на пол. Дайшо не удивляется. — Серебро – тоже. — Я заметил его сразу, как только оказался на улице, — льдом в голосе Ойкавы можно остужать преисподнюю. — Полез за ним на крышу, потом на чердак. Оттуда обратно на улицу, преследовал его до Бурдонова переулка, это через четыре, сука, поворота налево на перекрёстках. Там и потерял. Дайшо в детали своей не менее убогой битвы с Карликом Ойкаву решает не посвящать. Каждый уходит в свои топкие мысли, не переставая сканировать улицу глазами. Коноха возвращается с обмотанным вокруг шеи маленьким голубым полотенцем – да простит его хозяин дома. — Знаете, я тут подумал, — вдруг глубокомысленно изрекает он, привлекая к себе внимание обоих охотников, — что-то не нравится мне фраза "увидеть Париж и умереть". Эйфелева башня, конечно, красивая, но я вроде тоже ничего и... Дайшо, вытирающий свой нож об джинсы, скатертью им дорожка до мусорки, отрывается от своего занятия и этим же самым ножом не самым располагающим к себе образом тычет в сторону Конохи. — Отставить. А то напророчишь ненароком. Коноха не выглядит впечатлённым. Он забивается в угол комнаты и больше ничего не говорит. Дайшо гонит приступы вины и нежности прочь, судорожно размышляет. Он не знает, что делать. Ойкава, судя по поджатым в упрямую прямую губам, тоже не может блеснуть смекалкой. — Я имел дело и не с такой шнягой, — трёт переносицу, — но сейчас… КПД равен нулю. Карлик непредсказуем. Мы в тупике. — Я позвоню Валери. Коноху с его обетом молчания ненадолго хватило. Впрочем, Дайшо не намерен с ним спорить, звонок французским охотникам не помешает. Шаркающие шаги, полукруг по периметру соседней комнаты, два гудка. — Да? — раздаётся голос Валери по громкой связи. — Это Коноха из токийского Бюро. У нас тут пожар, но его уже потушили, и Нэн-Руж. — Господи, что ж вы сразу не сообщили? Кто-то пострадал? — Нет, — Коноха запинается. — Почти. Ничего страшного. Проблема не в этом. Карлик не получил никакого ущерба ни от святой воды, ни от серебра. От соляной пули увернулся, вернее, испарился, пока она не долетела до него. Охотников довёл, а самому всё нипочём. Забавляется, знаете ли, может, приедете на подмогу? Хотя я ума не приложу, какой от этого толк… Дальше Дайшо не слушает. Он вгрызается в одно-единственное слово и резко всё понимает. Карликом не движет жажда власти или мести или убийства. Он действительно тупо забавляется. Ему нравится пугать людей, приносить несчастья, лишать кого-то жизни. Ему нравится получать реакцию. В особенности – реакцию охотников. Потому он и подкинул тогда труп к зданию парижского Бюро, потому не убил церковнослужителей, потому устроил пожар здесь, прямо у них под носом. Он играет с ними. И знает, что выйдет из игры победителем. Дайшо шипит себе под нос. "Выжившие после экспедиции в Аокигахару и встречи с первобытным монстром, сильнейшим демоном Самайном упали лицом в грязь перед Красным Карликом, обыкновенным предвестником беды из Парижа, которому было скучно" – такой себе заголовок для статьи из последней новостной сводки. На сюжет городского фэнтези тоже не тянет. Желание вскрыться (без отмаливания грехов и прости, боже, но жить мне стало в тягость) сильно превалирует над желанием закурить. Ойкава шумно выдыхает сквозь зубы и весь подбирается. — Вот дерьмо, — бесстрастно заявляет он, сделав пару мелких шагов назад. По известной в довольно широких кругах шкале Ойкавы Тоору стрелка колеблется от "вот дерьмо, я испорчу причёску" до "вот дерьмо, мы все умрём". Интересно, что же день грядущий им готовит? — Я не имею привычки коллекционировать всякую мерзость, но башку этого уёбка хочу в качестве трофея приколотить куда-нибудь над камином. Дайшо прослеживает направление его взгляда и натыкается на карабкающегося по кирпичной стене их грёбаного хостела Карлика. Никто из прохожих не тычет в существо пальцем и не визжит "смотрите, горгулья!", значит, он умеет становиться невидимым для гражданских. "Вот дерьмо" эволюционирует до градуса "как же он заебал, сдохну сам, но его утяну за собой в могилу". Если бы они только знали, прибывая в аэропорт славного города Парижа, что их доведёт до отчаяния не могущественный демон или махина под десять метров с сотней глаз и зубами длиной с бультерьера, а психованный недо-эльф... Тогда бы Дайшо, возможно, послал Яку на три весёлые буквы и рванул куда-нибудь на экватор, жевать кокосы, жрать бананы, чунга-чанга до конца своих дней. Но, истратив карт-бланш на то, что Дайшо родился мальчиком и человеком, природа обделила его даром предвидения. Так что им с Ойкавой не остаётся ничего иного, как драпануть за Карликом с их небогатой охотничьей экипировкой. Тот уже очутился снова на земле и, пританцовывая, движется вдоль по улице, огибая пешеходов. — Куроо бы сиганул в форточку, — как бы между делом нараспев тянет Ойкава. — А ты всё за Куроо повторяешь? — фыркает Дайшо, открывая окно. Вот его мама никогда не говорила ему "а если Куроо прыгнет с крыши, ты сделаешь так же?". Мама Дайшо попыталась утопить его, как только произвела на свет, и на этом воспитательный процесс закончился, аминь. Но, о, Куроо я бы, разве что, столкнул. Дайшо приземляется на ноги, группируется, делает кувырок и принимает вертикальное положение. Ноги слегка пружинят, но спина не болит, спасибо матушкиной физиологии и гибкому позвоночнику. С разницей в секунды позади приземляется Ойкава, кряхтя и уже не так грациозно. На возгласы и в целом мнение вылупившихся на них французов, которым они выпали буквально под ноги, чутка фиолетово. Как и на высунувшегося наполовину из окна Коноху, убеждает себя Дайшо. Охотники срываются с места.

[..]

Бутики, кафе, росчерки проносящихся мимо автомобилей – всё мелькает как будто в калейдоскопе. Для обладателя столь коротких ног Карлик бегает непростительно быстро, но, к счастью или несчастью для него же, этим список его повинностей не ограничивается. Дайшо с Ойкавой расталкивают прохожих, сносят стенды с магнитиками, орут наперебой "пропустите!", один раз перепрыгивают через коляску с ребёнком и ещё один – через пуделя. Они оба более, чем в курсе, что у них нет никакого плана. Также они оба подозревают, что то, что для них – погоня, для Карлика всего лишь, так сказать, весёлый старт. И именно это движет ими. Догнать, поймать, навалять. Если бить очень часто и очень долго, то у поганца не будет времени телепортироваться. У Ойкавы уже язык свисает и колеблется на ветру, как у собаки в поезде, но сил на трёп хватает. — Если мы сегодня грохнем этого недомерка, Ива-чан будет обязан на мне жениться! Далее следует "я заложу в офисе бомбу, если Яку не выплатит мне в три раза больше, чем Карлик стоит, за моральный ущерб!", через десять метров звучит "беру свои слова обратно, теперь я согласен на идею умника с карнавалом!", после чего у Ойкавы ломается звуковая система и он незатейливо кроет десятиэтажным матом всё западноевропейское подразделение. Поток нецензурщины прерывает одновременно ликующее и убитое "он бежит туда же, куда завёл меня полчаса тому назад, я узнаю это место!". Добро пожаловать в Бурдонов переулок. Заканчивается он, конечно же, тупиком и фокусом с исчезновением. — Нам это на руку! — Ойкава стучит кулаками друг об друга и подбрасывает в руке кинжал. — С чего бы? — кашляет Дайшо, восстанавливающий дыхание. — Закрытое пространство. — Квартира тоже была закрытым пространством, но, как видишь, мне это ничем не помогло. — О, это просто потому, что ты лузер. — Сначала я избавлюсь от красного, а ты будешь следующим, клянусь. — Обижаешь, Сугу-чан, разве я не должен быть первым в твоём спис… Ойкава не успевает закончить предложение и орёт не своим голосом: Карлик материализуется на его плече (фетишист проклятый) и, стянув парку, впивается в него акульими зубами. Ткань водолазки легко рвётся и впитывает кровь. Дайшо вскидывает руку с привычно легшей в неё рукояткой пистолета. Исходя из его недавнего опыта, стрелять в Карлика бессмысленно, но так он хотя бы уберёт его с Ойкавы. Пули бьют по кирпичной стене. Ойкава замахивается, в то же мгновение морщится от боли, его рука безвольно повисает вдоль тела – плечо и предплечье в придачу разодраны до мяса. Карлик безумно гогочет, ползая адским пауком по всем вертикальным поверхностям вокруг. У Дайшо заканчивается терпение. — Ойкава! — кричит он, не прекращая палить по Карлику; его не особо волнует, что звуки выстрелов могут услышать гражданские. — Только не отрубайся! — Да я его голыми руками порву! — огрызается тот. От его лица отхлынула кровь. Такое ощущение, что вся она сосредоточилась в раненом плече и хлещет наружу едва ли не фонтаном. — Эй, ублюдок, ты превысил свои полномочия! Дайшо теряет тварь из поля зрения и кидается к Ойкаве, осматривает: руку как будто терзала бешеная псина размерами с тигра. Он отрывает от уже ни на что не годной водолазки Ойкавы ещё кусок и прижимает его к ране ладонью, создавая давление. Кожа моментально окрашивается алым. Ойкава часто дышит и скулит, стиснув зубы, но это не делает ему чести – Дайшо, которого полгода назад тяпнул за ногу оборотень, всё понимает. Суматошное биение чужого сердца отдаётся барабанами в собственных ушах. До них не сразу доходит, что топот, разносящийся по переулку, не является игрой разума. — Мистер Дайшо, прямо над вами! — Дайшо узнаёт голос Валери и разворачивается, готовый обороняться. Собиравшегося пикировать на него сверху Карлика пригвождает к стене пущенным чьей-то – Валери – меткой рукой вакидзаси. Монстр разъяренно воет, а потом его раззявленная пасть застывает, как по щелчку, и Карлик осыпается прахом на землю прямо перед ошарашенным Дайшо. Это. Что. Сейчас. Было. — Демоническая сталь, — отвечает Валери на его немой вопрос. — Она предназначена для духов слабого ранга, посильнее не берёт, а вот всякую мелкую дрянь – как видите. Я подумала, что это подойдёт, когда мистер Коноха сказал, что серебро и святая вода не помогли. Гай, который, оказывается, тоже здесь, безмолвно подходит к ним и подсаживает Валери. Та встаёт небольшими каблуками на могучую спину, тянется рукой к своему оружию, вошедшему в цемент между кирпичами, и одним рывком вытягивает его за эфес. У Дайшо нет слов. Он многое видел за свою жизнь, в том числе профессиональных охотниц (одна Шимизу Киёко, легенда токийского Бюро, чего стоит), но это… Она за считанные секунды разобралась с тем, что извело их с Ойкавой, двух мужиков. Валери, чья стройная изящная фигура затянута в плотный кожаный комбинезон, спускается на землю и отряхивается, как ни в чем не бывало. — Вакидзаси?! Серьезно?! — Ойкава, белый, как полотно, и похожий на умирающего лебедя, всё ещё остаётся Ойкавой с его неисчерпаемым запасом экспрессии. — Ты за секунду кокнула его японским мечом из демонической стали, пока мы, японцы, как волки позорные, отбивались ножиками-пистолетиками? — Дайшо, струна гордости которого тоже задета, вытирает пот с лица и накрывает ладонью скривившийся рот. — О, просто признайтесь, что вам не нужна была помощь! Это так унизительно! Пока Валери предпринимает попытки утихомирить истекающего кровью и брызжущего слюной Ойкаву, а Гай щедро поливает прихваченным из парижской конторы антисептиком его плечо, Дайшо прогоняет в голове последние события. Ветер уже развеял карликов пепел, меч из демонической стали посверкивает остриём. В нескольких метрах от них, в начале переулке, упирается ладонями в колени запыхавшийся Коноха. Да вы шутите. Дайшо хочет позвать его и отчитать в их лучших ирландских традициях, но сначала облизывает губы и – – и происходит то, чего он старательно избегал всю свою сознательную жизнь. Железный привкус крови растекается по языку и всей ротовой полости. Сердце пропускает удар. В голове что-то щёлкает. Щёлкает. Щёлкает-щёлкает-щёлкает. Дайшо видит, как впивается клыками в мягкую кожу на шее. Как разрывает податливую плоть. Как кровь, густая, бордовая, льётся рекой и скользит вниз по нёбу. Как широко раскрытые глаза жертвы стеклянно глядят в небо – радужка зеленовато-серая, с карим ободком вокруг зрачка. Дайшо видит. Дайшо моргает. Секундного наваждения достаточно, чтобы сойти с ума. Он слепо смотрит на свои дрожащие, как у наркомана, руки. Красные и влажные от крови Ойкавы. В голове становится пусто. — Дайшо-кун, — голос Конохи доносится до него, словно сквозь толщу воды, — на тебе лица нет. Всё нормально? Нет. Ничего не нормально. Дайшо – ненормальный. — Что-то болит? Карлик тебя тоже поранил? — продолжает обеспокоенно спрашивать Коноха. Дайшо устремляет на него невидящий взгляд. — Нет, — хрипит он. Его тошнит; все органы внутри скручивает морским узлом, горло сжимает спазм. Внутренний голос ехидно говорит: "вонзи в него зубы – станет легче". Дайшо титаническим усилием воли давит в себе порыв зарычать. Коноха не сдаётся: — Ты уверен, что не нуждаешься в… — Нет, — и это звучит так сухо и жёстко, что искатель отступает. По ощущениям, Дайшо сейчас выламывает рёбра. — Идёмте обратно, — тихонько вступает в разговор Валери, её натянутая улыбка передаёт невысказанное "разбирайтесь со своими драмами в более приватной обстановке". — Нам нужно составить отчёт, а вам – отдохнуть.

[..]

Ойкава грузно оседает грязной задницей на пол, едва Коноха закрывает дверь в номер. — Я увольняюсь, — заявляет он, всё ещё тяжело дыша. Ему обработали плечо, но от дальнейшей помощи французов он отказался. Дайшо практически залетает в ванную комнату и скрючивается над унитазом. Его рвёт до тех пор, пока всё содержимое его желудка не оказывается на дне унитаза, а горло не начинает саднить. Дайшо жмёт на кнопку смыва и, пошатываясь, идёт к раковине. Лицо в зеркале – больное и перекошенное. Сугуру прожигает его ненавистью и включает кран. Он чувствует себя грязным. Надо отмыть руки. У Дайшо в памяти всплывают слова Ойкавы про "Монстра в Париже". Тогда ему хотелось выпилиться, чтобы больше не взаимодействовать с человеком, питающим слабость к анимационным проектам для детишек. Теперь ему хочется сдохнуть от осознания, что он сам – и есть монстр в Париже (что он так долго и упорно отказывался принимать этот факт). Монстр не полноценный, да, но и человек тоже не полноценный. Старик говорил: он особенный. Куроо бы сказал "ты не особенный, а просто душный, претенциозный мудила" – и Дайшо серьезно жалеет, что его здесь нет. Он нарушил своё обещание. Он попробовал кровь человека, пусть это и произошло по чистой случайности (по твоей беспечности и невнимательности). Он – не по своей воле, но – представлял, как убивает, и не кого-то безымянного, а Коноху. Это ощущалось так живо, что Дайшо прошивает отвращением к себе. Раньше, в подростковые годы, ему нравилось пугать окружающих, нравилось быть не единственным, кто боится. Обоюдного страха можно было бы избежать, не появись он на свет. Он нарушил своё обещание. И он помнит, что должен сделать в таком случае. Но почему впервые за жизнь в закромах разума впервые появилось исступленное "не хочу"? Вода из-под крана не просто горячая, сущий кипяток, но Сугуру скрупулёзно оттирает с кожи и вычищает из-под ногтей засохшую кровь. Всё трёт и трёт, как помешанный, пока его руки не выдёргивают из-под струи. Коноха смотрит в самую душу. Дайшо отводит взгляд. — Не надо. — Что – не надо? Действительно: а что, блять, не надо, Дайшо? Следовать за тобой, когда ты на грани? Хватать тебя за руки? Пытаться тебя вразумить, а Коноха наверняка, на девяносто-девять-и-девять ради этого и пришёл? — Возиться со мной. — Вообще-то, я хотел узнать, чего ты тут так долго, но раз уж ты добровольно признаёшь себя великовозрастным ребёнком, то, пожалуй, придётся повозиться, — Коноха не выпускает его ладони из своих – они у него неожиданно больше. Дайшо думает, что лучше бы Коноха орал на него дурниной, чем говорил с заботой и доброй иронией, как с нашкодившим чадом. Дайшо думает, что не готов лицезреть отражение своей жалкой змеиной морды в глазах напротив. Дайшо думает, что ему стоит закончить этот ещё не начавшийся толком разговор и идти собирать свои вещи. Дайшо думает... — Хватит думать. Руки Конохи плавно перемещаются на напряжённые плечи Дайшо и несильно встряхивают его. До смешного унизительно. — Дайшо-кун, — говорит Коноха укоризненно. — Ты меня сейчас жутко бесишь. Хуже Ойкавы, ей-богу, — хватка на плечах становится ощутимей; он повторяет: — Хватит надумывать. И в глаза мне смотри, ну. Нет. Этого Дайшо делать не будет. Потому что обнаружит в чужих зелёных омутах отвращение или, что хуже, осторожность серпентолога, склонившегося над террариумом с особо агрессивной коброй. А если и не обнаружит, то его весьма богатое воображение обязательно нарисует что-нибудь другое. И это что-нибудь будет преследовать Дайшо месяцами, раз за разом подвешивая его сердце на крюк. Коноха, чтоб его, умный, дотошный и настойчивый. — Хорошо. Не хочешь – не смотри. Но я всё равно никуда не уйду, пока ты не выйдешь из своего эмо-режима, — он ненадолго замолкает, видимо, подбирая правильные слова. — Ойкаву потрепал не ты, так что, полагаю, дело не в чувстве вины. Тебя испугала твоя же реакция на его кровь. Которую ты, полагаю, случайно попробовал и повторять этот опыт не планируешь. Я видел твоё лицо в тот момент и, да боже мой, не нервничай ты так, я же недоговорил! — Моя реакция на кровь и тебя должна была испугать, — парирует Дайшо, сверля взглядом стену за затылком Конохи. Они одного роста – неудобно. Коноха пару секунд не издает ни звука, а затем прыскает. Дайшо не видит поводов для веселья. — Мы оба были в Ирландии, Дайшо-кун. Мы оба видели Самайна. Ты должен понимать, почему твои слова меня позабавили. — Знаешь, я часто не оправдываю чужих ожиданий. — Ты просто королева драмы, — фраза из лексикона Куроо, при иных обстоятельствах Дайшо бы обиделся. — Я видел вещи гораздо, гораздо страшнее парня с, подумаешь, клыками. — Они ядовитые, — беспомощно роняет Дайшо. Коноха звучно цокает языком, и это его своеобразное издевательское "бинго". — А у меня непереносимость лактозы, и любой кофе с молоком для меня то же, что яд. Мне пора начинать считать коров коварными убийцами и с криками уноситься в другую комнату при виде рекламы шоколада милка? Происходящее постепенно выходит из-под контроля. Дайшо всё ещё колотит. Коноха и его нелепые аналогии не вписываются в картину мира, где взрослые охотники за стенкой шуршат своё "на сколько ты ещё планируешь его оставить?"; старик Танака называет его особенным, тем, чьи молочные зубы монстры побоятся красть; одноклассники хватаются за сердце ("ты так тихо и незаметно подошёл, я чуть не..!"); Мика отшатывается и с глазами на мокром месте извиняется-извиняется-извиняется... — Опять думаешь, — Коноха вздыхает. — Я был не очень убедителен, да? Ничего. Я исправлюсь. В судьбу веришь? Дайшо едва не совершает серьёзную политическую ошибку, прервав созерцание настенной плитки и метнувшись взглядом к лицу Конохи. Щека у него бледная, с лихорадочным румянцем. Охотникам противопоказан фатализм. — Охотникам противопоказан фатализм, знаю, — декламирует Коноха, словно читая его мысли. — Но я, во-первых, не охотник. А во-вторых, уверен, что все случайности неслучайны, а совпадения – это знаки. И уж ты-то должен знать, что в этом я прав. Дайшо помнит, что Коноха спец в случайностях, совпадениях, закономерностях и прочих загадках, но натурально не вкуривает, к чему он клонит. — Я думаю, что если кто-то рядом, когда тебе тошно, то этот человек пришёл в твою жизнь в самый правильный, самый нужный и подходящий момент. И его нельзя отпускать. Проблемами полезно делиться. Дайшо – сам себе одна большая проблема. На этот раз он проебывается по полной. Глаза у Конохи, как два вязких болота. Дайшо тонет в каждом из них. Это плохо. Это нельзя. Это укуси-его-пусть-сбежит-пока-не-поздно. — Ты меня не знаешь, Коноха-кун. — Что ж ты заладил, всё "я" да "я"! Нарцисс. — Я – не человек, а лишь притворяюсь им, — Дайшо проталкивает вставший в горле ком и смотрит на Коноху с вызовом, мол, что ты скажешь на это? — А хитрая кровожадная нечисть, притворяющаяся человеком, не имеет права на чувства и жизнь. От такой нужно защищаться. Главный постулат охотников и искателей, пусть Бюро и закрыло когда-то на меня глаза. После того, как он напомнил Конохе о правилах, тот обязан наконец проникнуться трагизмом и отстать. Дайшо подсознательно желает, чтобы Коноха не отставал, но голос разума шипит на ухо знакомое "Хочешь сохранить жизнь тому, кто тебе дорог? Сделай всё возможное, чтобы его не было в радиусе хотя бы двухсот метров от любой сверхъестественной твари". Не гнушайся грязными методами. Выдирай с корнем. Возможно, новое сердце отрастёт с новыми зубами и новой кожей. Коноха делает шаг, решительно придвигаясь, и обхватывает ладонями лицо Дайшо. Холодные пальцы ложатся на щёки, камешек из защитного браслета впивается в кожу чуть выше линии челюсти. Сугуру может пересчитать его светлые ресницы. — Исключения имеют место быть, дурак, вспомни Акааши! Куроо до сих пор зовёт его вампирёнышем, хотя тот не то что кровь не пьёт, вообще ничего плохого не делает! — Коноху аж распирает от уверенности. — А ты, ты! Никакая ты не нечисть! Никакое не первозданное и абсолютное зло! А всего-навсего идиот с манией величия, — в его словах помимо нравоучений чувствуется что-то еще. — Ты не понимаешь! Если это повторится, и в следующий раз мне не удастся контролировать себя... — Этого не произойдёт! — так же уверенно, но без плачущего в интонациях Дайшо отчаяния, орет на него Коноха. — А если и вдруг – ты сильный! Справился ведь сегодня? Устоял? Дайшо определенно застигнут врасплох. Его топит странной, бурлящей смесью гнева, досады и облегчения. Но страх не отступает. Коноха хохлится и наступает. Образа воспитателя и след простыл. — В одном сериале говорилось, что настоящая, непростительная жестокость – это та, которой мы подвергаем себя, когда слишком боимся быть теми, кто мы есть на самом деле. Лучше вот над этим подумай, раз так хочется. И только попробуй ещё хоть раз брякнуть, что ты не имеешь права на чувства, — чеканит он каждое слово, оказываясь всё ближе, сокращая несчастные сантиметры, пока не прислоняется лбом ко лбу Дайшо. — Хочешь плакать – плачь, хочешь смеяться – смейся, хочешь целовать... — и вот тут-то Коноха даёт слабину – воинственно размахивающий копьём рыцарь валится с коня – и громко сглатывает, — целуй. И это самое настоящее приглашение. Дайшо бы от души расхохотался, скажи ему кто-нибудь больше двух месяцев тому назад, в холодной и неблагодарной Ирландии, что рано или поздно Коноха Акинори не просто разрешит ему себя поцеловать, а фактически принудит к этому. Однако, поглядите, какая Судьба, оказывается, смешливая тётка. — У меня ядовитые клыки, — напоминает Дайшо, уже чисто из вредности. — Постарайся не сожрать меня, будь так любезен, — хихикает Коноха, и жар его дыхания оседает на губах Дайшо. Как пела Рита Ора, "я выбираю свой яд, и это ты". Оковы падают, шлюзы открываются, спусковые крючки опускаются под мерное тиканье бомбы замедленного действия. У Дайшо в груди бьётся живое и позабывшее о страхе и надуманных последствиях. Он втягивает носом спёртый воздух, глаза оставляет открытыми. Коноха дышит судорожно и нетерпеливо. Они стоят вплотную. Они одного роста. Удобно. Когда Дайшо набирается смелости сделать это, госпожа Судьба выкидывает очередной прикол. — Я двадцать минут уже жду, ребят, клянусь, мой мочевой пузырь сейчас лопнет! Либо выходите, либо не обращайте на меня внимания, — как гром среди ясного неба; в проёме показывается и тут же скрывается из вида голова с каштановой шевелюрой. — Экскюземуа, пардон, я ничего не видел! Продолжайте в том же духе, файтин, рад за вас, лямур-тужур, все дела, только это, можете ускориться, ради всего святого? Не могу больше терпеть... Ойкаву либо поблагодарить, либо пристрелить: понятие золотой середины порядком переоценено.

[..]

Целуются они спустя почти неделю. Почему? Дел было действительно невпроворот: купить билеты на самолёт, вернуться в Токио, по дороге домой зарулить в офис, немножко поругаться с подвернувшимся под руку Сакусой (и нет, это не из-за затаённой обиды от того, что Ойкава считает его умнее Дайшо), множко поругаться с Яку, уже на выходе из конторы столкнуться с Куроо и по классике жанра поругаться и с ним, впасть в демо-версию спячки дома, специально выключить телефон на целый день, срочно съездить в порт Кавасаки не-любоваться не-заливом, купить новый тостер (старый был в порядке), помириться с Яку и съездить по его просьбе на Кюсю к разбушевавшимся садзаэ-они. Почему на самом деле? Дайшо не был готов. Несмотря на то, что они с Конохой пришли к взаимному признанию в симпатии, Дайшо не был полностью уверен в том, что это хорошая идея. Он верил, что Коноха погорячился тогда, в ванной, слишком увлёкся своей философией и попытками убедить Дайшо в том, что он нормальный. Верил, что Коноха обязательно забудет о произошедшем (точнее, так и не произошедшем) и снова пропадёт с радаров, как и после Ирландии. Но Коноха писал ему смски с такой завидной периодичностью, будто он приклеен к экрану двадцать четыре на семь. В них он отчаянно хохмил, неумело флиртовал и спрашивал, как Дайшо себя чувствует и не хочет ли он, допустим, сходить в кофейню. Дайшо, допустим, чувствовал себя неплохо и хотел сходить в кофейню. Щетиниться и придумывать отговорки он продолжал то ли из принципа, то ли из чувства долга – надо же как-то оправдывать наличие высокомерной физиономии и дрянного характера. В дорамах оказавшиеся в противоречивой ситуации герои обычно плачут. Дайшо плакать не умеет и поэтому курит. Огонёк вспыхивает игрушечной зарницей, Дайшо чувствует табачную горечь и знает, что в ней – правда. Так вот. Спустя почти неделю Коноха стучит в дверь его квартиры и недобро щурится, когда ему открывают. — Я даже не сомневаюсь, что ты чахнешь тут сутками и думаешь всякое, — заходит без приглашения и культурно прикрывает за собой дверь. — Вообще-то, это я в нашей паре должен думать за двоих. Дайшо не может просто взять и перестать думать. Думать, что Конохе очень идёт зелёный и совершенно не идёт досада во взгляде. Коноха чудом удерживается на ногах и упирается лопатками в дверь, когда Дайшо в один размашистый шаг преодолевает расстояние между ними и целует его. Они прижимаются друг к другу губами около минуты, отстранившись, загнанно дышат ещё с минуту и весь оставшийся вечер проводят, переплетясь конечностями на скрипучем диване в крошечной гостиной Дайшо. Ещё через неделю они в некоторой степени притираются друг к другу. Сгорбившийся за обеденным столом в непонятной, угрожающей здоровой осанке позе, с очками на кончике носа и какой-то очередной искательской Библией перед ним Коноха в квартире Дайшо смотрится весьма органично. Можно сказать, вписывается идеально. Сам Дайшо обзаводится привычкой курить на чужом, но облюбованном им балконе – он даже свою пепельницу приволок – и запоминает, на какой полке у Конохи растворимый кофе, на какой соль и в каком ящике стратегические запасы крекеров со вкусом васаби. Хорошо, даже Ойкава, которого они встречают в офисе, говорит: — А вы, дети мои, здорово друг к другу притёрлись, — он прикладывает руку ко рту и заговорщически шепчет Конохе: — Я же советовал тебе присмотреться к этому экспонату. — А Иваизуми, гляжу, так на тебе и не женился, — невозмутимо отбривает Дайшо, незаметно цепляя Коноху за шлёвку джинсов сзади. Ойкава с траурным видом разводит руками. — Карлика ведь не я грохнул, а Валери. — Ну ты не огорчайся, — сочувственно протягивает Коноха, замечая-таки поползновения Дайшо и накрывая его руку своей. — Когда-нибудь ты его доконаешь, и он побежит просить у Яку благословения. — Да хоть к Ушиваке, я при любом раскладе растекусь лужицей. Дайшо показательно кривится, трепетно сжимая пальцы Конохи. Половодье чувств сносит все плотины сомнений, тоскливых воспоминаний и страхов. Если больной хочет жить – медицина бессильна. Если Дайшо Сугуру хочет вертеть на оси мироздания все стереотипы о том, что немного непохожие на других люди недостойны счастья и обречены на одиночество – мироздание тоже бессильно.

[..]

Куроо уточняет – для особо одаренных, не будем показывать пальцем: — То есть, два единственных сотрудника Бюро, состоящих в отношениях с вампирёнышем и змеёнышем, — из двух противоположных углов комнаты доносятся синхронные звуки фейспалма, — ака не-совсем-человеками (я никого ни в чем не обвиняю, я за дружбу и толерантность!), оба из ирландской экспедиции? — Тебя так сильно что-то смущает? — Не, просто выявляю аномалии в рабочем коллективе... — Главная аномалия у нас – это твоя причёска, Тецуро. — Опять переходишь на личности, Юкиэ! Это не по правилам! Дайшо откидывается на спинку кресла и притягивает бысстыдно ржущего над Куроо Коноху к себе. Тот, хоть и кретин, в своей закономерности прав. Долбанная Ирландия. (спасибо).